электронная
240
печатная A5
553
18+
На перекрестье дорог, на перепутье времен

Бесплатный фрагмент - На перекрестье дорог, на перепутье времен

Книга первая: В ИМПЕРИИ ОСМАНОВ

Объем:
344 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-9546-6
электронная
от 240
печатная A5
от 553

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Памяти моего отца посвящается. После погромов 1990 года его могила в Баку уничтожена, я не могу поставить на ней памятник, как он хотел. Пусть эта книга станет ему памятником.

Мы, преступники и святые,

(Пусть не всех нас Клио заметила)

Дар заветный — страсти земные —

Донесли до вас сквозь столетия.

И пусть вас смешны наши были,

Пусть нелепы наши теории,

Но мы жили, страдали, любили,

Мы соткали вашу историю.

(Галина Тер-Микаэлян, «Песнь предков»)

Глава первая. Гостеприимство Манука Мирзояна

Рущук, Османская империя, 1798 год (1213 год лунной хиджры)

Дом Манука Мирозояна и его наряд поражали роскошью. Вежливо поздоровавшись и назвав свое имя, Нерсес попросил уделить ему время для беседы, но Манук немедленно хлопнул в ладоши, сразу же забегали, засуетились слуги, и вот уже спустя несколько минут хозяин, подхватив ошеломленного Нерсеса под локоть, повел его в зал, где стоял заставленный яствами стол.

— В моем доме, айр сурб (эквивалентно святой отец, обращение к армянскому иеромонаху), всегда ждут дорогих друзей, — приговаривал он.

Отклонить приглашение Нерсес не мог физически — Манук крепко сжимал его локоть, не вырываться же было, — однако, следуя за хозяином, он с иронией заметил:

— Возможно, ага Манук, тебе сначала следует меня выслушать, а потом решить, пришел я как друг, или как враг.

По поручению армянского патриарха Константинополя Захарии иеромонах Нерсес Аштаракеци приехал с весьма щекотливым поручением — он должен был выразить армянскому меценату Мануку Мирзояну, проживавшему в юрисдикции Османской империи, порицание за поддержку школ, открываемых армянами-католиками в Венеции и во Франции, а также за пожертвования в пользу духовной семинарии мхитаристов (последователи Мхитара Севастийского, армяне-католики, вверившие себя защите папы римского) в Бзуммаре. Манук сделал вид, что не заметил замешательства гостя, усадил его за стол и, велев слуге наполнить чашу Нерсеса вином, весело сказал:

— Пей, айр сурб, пей. Вино с моих виноградников способно заклятого врага сделать другом.

Его белозубая улыбка была столь располагающей, что Нерсес не мог не улыбнуться в ответ.

— Надеюсь, ты прав, ага Манук.

Повар у Мирзояна был великолепный, и Нерсес, обычно воздержанный в еде, не удержался — позволил себе съесть и выпить больше привычного. Неожиданно хозяин хлопнул в ладоши, в тот же миг заиграли музыканты, спрятанные за ширмой, откуда-то выбежала девушка в наряде цыганки, закружилась, зазвенела монистами. Манук, в такт музыке покачивая головой, восторженно следил за девушкой.

— Восхитительна, — прошептал он, переводя восторженный взгляд с плясуньи на гостя, — и… доступна.

Последние слова его прозвучали чуть слышно. Лицо Нерсеса окаменело, но Манук сам пресек свою вольность — он вновь хлопнул в ладоши, музыка умолкла, и девушка скрылась за ширмой.

— Благодарю за угощение, ага Манук, не пора ли нам приступить к разговору? — голос Нерсеса теперь звучал ровно и холодно, — мне не хотелось бы надолго отрывать тебя от дел, к тому же, твое отсутствие, возможно, беспокоит твою уважаемую супругу.

Манук подлил себе и гостю вина в опустевшие чаши.

— Жена и дети теперь гостят у моего крестного в Яссах, иначе угощение на моем столе не было б столь скудным, — опустив глаза, в которых прыгали смешинки, кротко и печально ответил он, — мне стыдно перед тобой, айр сурб, за столь жалкий прием.

— Бог пошлет твоей семье здоровья и благополучия, ага Манук, а твоим делам успеха и процветания. Однако то, что я скажу, возможно не придется тебе по душе.

Манук слушал Нерсеса вежливо, но по всему видно было, что его мало тревожит неодобрение патриарха Захарии.

— Айр сурб, — твердо сказал он, когда Нерсес закончил, — мне известно, что между нашей григорианской церковью и армянами, принявшими веру папы римского, всегда существовала вражда. Но только по мне армянин есть армянин, как бы он ни молился, для меня помощь ему — святое дело. В Москве Ованес Егиазарян (Иван Лазарев) желает на свои средства для армянских детей школу открыть — я и ему для этого от себя сумму внесу.

Нерсес сурово сдвинул брови.

— Ты рассуждаешь, как еретик, ага Манук! Известно ли тебе, что Святейший Симеон Ереванци (католикос Армянской апостольской церкви с 1762 по 1780 годы), покойный католикос наш, всю жизнь боролся с католической ересью? Немало армян он и его ученики вернули к вере отцов, немало школ, открытых иезуитами для армянских детей, по воле Симеона было закрыто. Потому что народ армянский, жестокими врагами страны своей лишенный и тяжким испытаниям подвергнутый, будет жить лишь до тех пор, пока существует его вера.

Манук с невозмутимым видом подлил ему в чашу вина, потом плеснул себе.

— Пей, айр сурб, такого вина больше нигде нет. На упрек твой я отвечу, как велит мне совесть. В Яссах, куда отец отправил меня получать образование, встречал я немало армян-мхитаристов из Эрзерума, Диярбакыре и Битлиса. Эти люди говорили: иезуиты строили школы для наших детей, присылали им учителей, а детям тех, кто оставался в старой вере, учиться было негде, и жизнь их была беспросветный мрак. Но пришли посланники католикоса Симеона, грозя ахтарама (отступники) погибелью души, стали возвращать их к вере отцов и закрывать католические школы. И я, Манук Мирзоян, спросил себя: правильно ли это? Правильно ли, что детей лишали знания? Пусть даже в католической школе?

— Да, правильно, — поспешно сказал Нерсес, — ибо, приобретая знание, нельзя терять веру. Католикос Симеон тоже заботился об образовании, при его жизни в Эчмиадзине стали производить бумагу и печатать книги на армянском языке. Конечно, Эчмиадзин не так богат, как франки, засылающие иезуитов, Святому Престолу нашему еще недавно пришлось испытать трудные времена, но Бог защитил своих детей в прошлом, защитит их и в будущем.

Усмехнувшись, Манук покачал головой и вновь наполнил чаши.

— В будущем! — с легкой иронией в голосе повторил он. — Люди не хотят ждать будущего, они хотят жить сейчас. Я никого не осуждаю — ни тех, кто изменил своей вере из страха за жизнь, ни тех, кто сделал это ради выгоды. Тем более не осужу тех, кто сделал это ради будущего детей.

Нерсес укоризненно покачал головой.

— А мне говорили, что ты армянин, ага Манук.

Глаза Мирзояна гневно вспыхнули.

— Я армянин, айр сурб! Мы с тобой родом из одних мест — мой отец родился близ Аштарака. Но отец не пожелал полагаться на Бога и покорно ждать — бросил свою землю и уехал сюда, в Молдавию. Я родился уже здесь, рос и учился среди людей, по-разному поклоняющихся Создателю, но всегда оставался армянином. Для армян Рущука я выстроил небольшую деревянную церковь. Правда, старый священник наш недавно умер, а нового пока нет. Узнав о твоем приезде, айр сурб, от горожан уже прислали человека с просьбой к тебе провести завтра утреннюю службу.

Нерсес наклонил голову.

— Я выполню просьбу жителей города — перед отъездом проведу утреннюю службу. Но почему вы, жители, не обратитесь в местную епархию, чтобы вам прислали священника?

Манук пожал плечами.

— Никто не хочет ехать сюда, страшно им, айр сурб. И как людей заставлять, если страшно? Понять их можно, прежде люди здесь из дому боялись выходить — из Видина набеги совершал паша Пазванд-оглу, здесь, в Рущуке, грабил наш местный аян (феодал в османской империи) Терсеникли-оглу. Однако сейчас тут спокойно, мне удалось утихомирить аянов.

Лицо Нерсеса выразило явное недоверие.

— Даже войска султана Селима не смогли справиться с Пазванд-оглу, — сказал он, — в конце концов султан решил заключить с ним мир. Как же тебе это удалось, уважаемый ага?

Не обратив внимания на явную насмешку, прозвучавшую в голосе Нерсеса, Манук улыбнулся — весело и открыто.

— Айр сурб, что может сделать с аянами султан Селим? Он сидит в Константинополе, а аяны далеко и сами по себе. Султан, человек образованный, хочет, чтобы армяне и греки у него в стране спокойно торговали, понимает: империи от этого только выгода. Да только что аянам до империи? У них своя выгода. Аяны говорят: мы грабим и убиваем зимми (немусульмане, неверные), чтобы они перешли в веру Аллаха, Коран такое дозволяет. И султан ничего не может поделать. У меня же есть оружие, которого нет у султана — слово и деньги. Пусть аяны сами поймут, что жить торговлей выгодней, чем грабежом, а строить полезней, чем разрушать.

Нерсес тоже улыбнулся — скептически.

— Торговать и строить трудно, ага Манук, грабить и разрушать легко. Не каждый захочет трудиться, если можно взять силой.

— Твоя правда, айр сурб, — добродушно согласился Манук, — твоя правда. Но я нашел выход. Начал с того, что пришел к местному аяну Терсеникли-оглу, сказал: ага, не нужно нападать на дома христиан и купеческие караваны, если тебе нужны будут деньги, возьми у меня кредит.

— И он согласился?!

— Конечно, отчего же нет? Я всегда ему даю, но мое условие, чтобы в Рущуке и окрестностях был порядок. Теперь мои караваны возят товары спокойно, прибыль моя растет день ото дня, и Терсеникли-оглу тоже богатеет. Ибо я считаю справедливым платить ему за мир и спокойствие на дорогах. Разбойники же, из которых состояла его шайка, превратились в полицию и теперь у меня на жаловании.

— Разбойники?! На жаловании?!

Манук с улыбкой кивнул:

— Я их даже вооружил, айр сурб, — заказал для них во Франции ружья, пистолеты и даже небольшие пушки. Пазванд-оглу пару раз пытался напасть на Рущук, но отступил. После этого Терсеникли-оглу встретился с Кучук-хасаном и Селвили — они правая рука Пазванд-оглу, без них он ничего не решает. Терсеникли-оглу сказал им так: если кто из вас торопится в рай Магомета, пусть приходит, ему покажут туда дорогу. Тот же, кто согласен подождать, будет получать золотые монеты, чтобы ожидание грядущих услад было более сладостным. Но это только при условии, что райя (крестьяне, горожане) смогут спокойно спать, а купцы возить свои товары. Кучук-хасан и Селвили подумали и решили, что так для них спокойней и выгодней. Они поклялись на Коране, что не позволят никому из своих заниматься грабежом в наших местах, получили по полному кисету золотых монет и остались довольны. Через полгода они опять получат свои кисеты. Расходы эти окупаются сто крат — с тех пор, как на дорогах царит покой, я втрое увеличил свое состояние.

Нерсес, умевший по достоинству ценить в человеке ум и сообразительность, восхищенно покачал головой:

— Меня огорчает, что цель моего визита к тебе, ага Манук, выразить порицание за поддержку отступников от устоев нашей святой церкви. Иначе я выразил бы искреннее восхищение твоими талантами и умом

— Я поддерживаю армян, айр сурб, я уже говорил тебе это. К тому же, прости, но мне приходилось слышать, что в свое время недостойное поведение служителей Божьих отвратило многих армян от их церкви и позволило иезуитам сделать их ахтарама. Слышал я, было время, когда в каждом городе и каждой армянской деревне сидело по католикосу, которые за мзду любого рукополагали в духовные должности.

— Не стану скрывать, это правда, — с достоинством согласился Нерсес, — и Святейший Симеон Ереванци откровенно пишет об этом в Джамбре (книга архивов Эчмиадзина). В селе Хаджин, например, местный католикос ходил по домам своих прихожан и предлагал рукоположить их в священники за одну оха (1,2кг) кофе, а в Адане католикос получил осла за то, что некого юнца рукоположил в епископы.

— Как?! Осла?!

Откинувшись на спинку стула, Манук хохотал, утирая слезы. Нерсес строго покачал головой.

— Тебе смешно, но знаешь ли ты, что это было за время для Святого Престола Эчмиадзина? В те годы армянский патриарх Константинополя и патриарх Иерусалимский возжелали независимости от Эчмиадзина, и сразу же в Сисе (бывшая столица армянского царства Киликии) появилось множество католикосов, которые вообще не желали никому подчиняться — ни Эчмиадзину, ни Константинополю. Они присваивали церковные подати, враждовали друг с другом, чуть ли не каждый день один католикос свергал и отлучал другого от церкви. Видишь, ага Манук, что делает раскол со служителями Божьими! Теперь же Святой Престол сумел утвердить свою власть и требует от своих служителей непогрешимости, а недостойных наказывает и даже лишает сана. Мхитаристы же и прочие ахтарама желают вновь пошатнуть устои нашей древней церкви, платят подати не Эчмиадзину, а папе римскому, а ты, ага Манук, способствуешь заблудшим.

Манук хотел вновь возразить, однако передумал. Глаза его озорно блеснули, но он сразу же смиренно потупился.

— Я понял свою ошибку, айр сурб. Во искупление моего греха с этого дня суммы, передаваемые мною на нужды Святого Престола, ровно в два раза будут превышать пожертвования для школ мхитаристов, где учатся дети ахтарама.

Теперь уже и Нерсес едва не расхохотался — до чего же хитер Манук Мирзоян! Разумеется, подобная сделка будет полезна Эчмиадзину. Гораздо полезней, чем запрет на помощь ахтарама. Однако, приняв важный вид, он с достоинством произнес:

— Святой Престол оценит твои пожертвования, ага Манук. Я же могу лишь пожалеть, что ты не употребил свои таланты на служение нашей церкви.

— Я недостоин, слишком люблю роскошь, айр сурб, — скромно опустив глаза, ответил Манук и крикнул слугам, чтобы подавали мясо.

Беседа потекла легче и веселее — главное было обговорено. Принесли жареного барашка. У Нерсеса, к его удивлению, еще сильней разыгрался аппетит, вновь Манук наполнил чаши. Заметив, что на лбу у гостя выступил пот, он велел слуге принять у Нерсеса клобук. Незаметно вглядываясь в лицо молодого иеромонаха, без строгого монашеского облачения казавшееся совсем юным, Манук рассказывал, как сумел подружиться с местным аяном Терсеникли-оглу:

— Я явился прямо к нему в дом и вскоре сумел его убедить в своей правоте.

— В чем же была твоя правота, ага? — Нерсес вдруг почувствовал, что язык у него заплетается — легкое молдавское вино оказалось не таким уж легким.

Иеромонах Нерсес смеялся, как мальчишка. Вино ударило ему в голову, лицо Манука двоилось. По знаку хозяина вновь заиграли сидевшие за ширмой музыканты, и юная танцовщица вновь понеслась, закружилась, звеня кастаньетами. Неожиданно Нерсесу показалось…

— Анаит!

Имя невольно сорвалось с его губ. Испуганно вздрогнув, он оглянулся — нет хозяин, следивший за танцовщицей, не обратил внимания на его возглас. Вытащив из кармана горсть золотых монет, Манук швырнул их под ноги девушке, и она скользила, стараясь на них не наступить.

— Смотри, как пляшет, ай, красотка! — смеющимися глазами Манук взглянул на Нерсеса. — В клобуке ты казался мне стариком, айр сурб, а теперь выглядишь совсем мальчиком. Сколько тебе лет?

— Мне… двадцать восемь, — Нерсесу казалось, он куда-то плывет.

— Я думал, меньше. Двадцать восемь, мы почти ровесники — мне тридцать. Какое имя ты носил в прежней своей жизни, айр сурб?

— Торос. Торос из рода Камсараканов.

— Красивое имя — Торос. Скажи, неужели, надев клобук, ты перестал замечать женщин?

Не отвечая, Нерсес смотрел перед собой и ждал — ждал боли, которая всегда приходила к нему с воспоминаниями. Молодая цыганка, извиваясь в танце, приблизилась к нему так близко, что он ощутил тонкий запах роз, приколотых к ее платью. Анаит тоже любила розы. Цыганка протянула к Нерсесу руки, и из груди его вырвалось рыдание, голова упала на стол. Увидев, что гость захмелел, Манук хлопнул в ладоши, приказывая музыкантам умолкнуть, а потом велел слугам со всевозможными почестями проводить Нерсеса в спальню.

Коснувшись прохладных простынь, он мгновенно погрузился в сон. Разбудил его знакомый запах — запах роз. К нему прижималось обнаженное женское тело, теплые руки обнимали, ласкали лицо, плечи, живот. И повсюду стоял, сводил с ума запах роз. С губ хрипло сорвалось:

— Анаит!

— Да, милый, — с сильным акцентом шептала она, — да, да!

Безумие охватило тело Нерсеса, оно уже не подчинялось его отуманенному мозгу. Откуда-то, словно издали, доносились стоны. Потом он вновь уснул, а когда проснулся утром, голова была ясная, девушки рядом с ним не было. Вошедший слуга раздвинул шторы, за которыми уже начало розоветь небо.

— Народ собирается в церкви, айр сурб, — почтительно поклонившись, сказал он.

Не витай в воздухе еле уловимый тонкий аромат — запах цветущих роз, — Нерсес решил бы, что все происшедшее с ним ночью, было сном. И внезапно у него перехватило дыхание, губы против воли прошептали: Анаит.

Глава вторая. Анаит и Торос

Смирна, Османская империя,1791 год (1206 год лунной хиджры)

В тот год крестный отец Тороса архиепископ Галуст совершал поездку по провинциям Османской империи в качестве уполномоченного Святого Престола, и Торос его сопровождал. Из-за войны с Россией на дорогах было неспокойно, они двигались не так быстро, как предполагалось вначале, а когда прибыли в Смирну, купеческого корабля, который должен был доставить их в Салоники, в порту не было. Галуст решил подождать — плыть на незнакомом судне он опасался. Они провели в Смирне больше двух месяцев, там юный Торос встретил Анаит, дочь священника Джалала.

Была ли она красива? Торос об этом не думал — в ее присутствии он не в силах был ни о чем думать. Гостеприимный дом Джалала, несмотря на сан его хозяина, был обставлен по-европейски. В салоне госпожи Эрмине, матери Анаит, говорили по-французски, по-итальянски и по-гречески, темой разговора обычно бывали светские сплетни, греческий театр или беспорядки во Франции. Когда же оставались только «свои», то переходили на армянский, и тогда уже обсуждали способность молодого султана Селима продолжить реформы своего дяди, прежнего султана Абдул-Хамида, недавнее поражение визиря при Мачине, падение Очакова и Измаила.

Беспокоились, отразится ли на турецких армянах поражение, нанесенное Россией османам в последней войне, однажды упомянули имя державшего сторону русских архиепископа Овсепа Аргутяна.

— Архиепископ Овсеп, — сказал хозяин дома священник Джалал, — пригласил моего старшего сына Арама, который теперь служит епископом в Карсе, возглавить епархию в Нор Нахичеване. Но Арам пока раздумывает.

Торос дважды видел приезжавшего в Эчмиадзин Овсепа Аргутяна, приемного сына католикоса Симеона Ереванцы и ныне епархиального главу всех живущих в России армян. Ему известно было, что на землях, пожалованных русской императрицей Екатериной, Аргутян построил город Нор Нахичеван для переселенных из Крыма армян. Овсеп Аргутян закладывал соборы, освящал церкви, разрабатывал проект создания независимого Армянского царства, обсуждал его с Потемкиным, Суворовым и самой императрицей. Раздумывать, когда такой человек предложил принять участие в своих великих деяниях, было в глазах молодого Тороса неслыханной глупостью. Его крестный архиепископ Галуст тоже испытывал недоумение:

— Что мешает твоему сыну согласиться, тер хайр (обращение к армянскому священнику, эквивалентно русскому «батюшка»)? Неужели он предпочитает жизнь в наполовину оторванном от мира Карсе?

Джалал испустил тяжелый вздох:

— С Овсепом Аргутяном поладить непросто, Србазан Хайр (обращение к армянскому епископу или архиепископу, эквивалентно «Владыка» или «Ваше преосвященство»), — не терпит возражений, властолюбив, утверждает, что ведет свой род от царя Артаксеркса. Моего Арама Бог тоже ни властностью, ни гордостью за наш род не обделил. Из-за этого с Аргутяном ему не сойтись, он сам это понимает.

— Слышал, тер хайр, в тебе течет кровь самого Есаи Хасан-Джалала, что возглавил восстание меликов (здесь: армянские князья), — вежливо заметил архиепископ, — гордость твоего сына объяснима.

— В Карсе же Арам прекрасно поладил с местным пашой, — продолжал Джалал, — в своей епархии он полный хозяин, дома мы тоже не привыкли ему возражать — с детства умен был рассудителен, зачем возражать, если правильно говорит? Недавно приезжал, посмотрел на нашу Анаит, говорит: замуж пора сестру отдавать, я сам ей мужа найду. А на днях письмо от него получили — хочет сосватать Анаит за сына тер Микаэла из Карса.

— Тер Микаэла? Я знал его, — припомнил архиепископ Галуст, — правда, очень давно. Он жив?

— Погиб лет десять тому назад в Тебризе во время землетрясения — был там по делам церкви. Моему Араму самого тер Микаэла встретить не довелось, но его старшего сына Багдасара он хорошо знает, говорит, с первого взгляда ему полюбился — умен, рассудителен, пользуется уважением, хоть и молод. Мусульмане Карса зовут его Мерам-кули (сын Мерама, искаженная в тюркском языке арабская форма имени Микаэл).

— Если он похож на отца, то это неудивительно, — согласился архиепископ, — тер Микаэл был человек достойный, покойный католикос Симеон Ереванци его уважал. Этот юноша получил образование?

— Теперь Багдасар учится в Европе, но по окончании университета собирается вернуться в Карс. Написал Араму, что хотел бы, жениться на армянке, принять сан и открыть в своем приходе школу для армянских мальчиков.

— Желание возвышенное и благородное.

— Мой Арам тоже так считает. О другом муже для Анаит он и слышать не желает. Нам с Эрмине по его рассказам Багдасар тоже нравится, но только ведь не нам решать, а Анаит. Если он не придется ей по нраву, неволить не стану.

Дальше Торос не слушал. Он забыл об Овсепе Аргутяне с его планами возрождения Армянского царства, о русской императрице Екатерине, о войне и о султане, а думал только об Анаит. Ее собираются выдать замуж!

Незаметно для старших, занятых разговором, Торос выскользнул из салона и спустился в сад, где Анаит в это время обычно возилась с цветами. Во время их с Галустом визитов к Джалалу он часто спускался в сад — словно бы хотел немного размять ноги и пройтись. Останавливался возле Анаит, под стук готового выпрыгнуть из груди сердца обменивался с ней парой фраз. Теперь она сидела на корточках, старательно срезая со стебля у корня цветка поразивший его белый налет, но, услышав шаги Тороса, вскинула голову и посмотрела на него снизу-вверх.

— Скажи, ага Торос, у меня сегодня не грязное лицо? Если да, то отвернись поскорей и не смотри — мама сказала, если кто-нибудь из гостей еще раз увидит меня грязной, она запретит мне возиться с розами.

Тон у нее был притворно озабоченным, в глазах прыгали смешинки. Неожиданно она выпрямилась, и оказалась так близко к Торосу, что он растерялся. Щека ее действительно была испачкана землей, пухлые губки вздрагивали, и ему вдруг безумно захотелось их поцеловать.

— У тебя прекрасное лицо, ориорд (барышня, арм.) Анаит, — охрипшим голосом ответил он, — немного грязи делает тебя похожей на богиню земледелия Деметру.

— Из тебя плохой льстец, ага Торос, почему ты не сравниваешь меня с Афродитой?

На миг Анаит сдвинула брови, состроила капризную гримасу и тут же звонко засмеялась, а Торос покраснел, но нашелся:

— Потому что Деметра — покровительница чародеев, а я околдован, — пытаясь под шуткой скрыть смущение, он продекламировал по-персидски: — «Меня пучина унесла. Я пленник племени печалей, но я не заслужил упреков. Я ждал — ты мне протянешь руку, ведь ты бы мне помочь могла»

Строгий этикет того времени позволял в беседе любые фривольности, если они были высказаны языком великих поэтов Востока. Анаит понимала фарси, но ей не приходилось прежде слышать или читать Саади, стихи ее поразили. Она замерла, глядя на Тороса широко открытыми глазами.

— Зачем ты говоришь мне такие слова? Ты ведь не сможешь на мне жениться, я… я слышала, Србазан (епископ) Галуст на днях говорил моему отцу, что ты решил посвятить себя служению Богу, — голос ее дрожал.

Еще несколько дней назад женитьба никак не вписывалась в жизненные планы Тороса, но в этот миг он ничего не видел, кроме прелестного лица стоявшей перед ним девушки. Служить Богу? Что ж, он может служить Всевышнему, женившись на Анаит и будучи рукоположен в священники. Ему дадут приход где-нибудь в Анатолии, и там он будет денно и нощно доносить до своей паствы слово Божье. А по ночам обнимать Анаит.

— Служение Богу не требует отказа от земного счастья, — с неожиданной страстью проговорил он, — ибо сама Земля сотворена Богом.

Анаит тяжело вздохнула.

— Ты знаешь моего старшего брата Арама, ага Торос?

Он покачал головой.

— Нет. Но слышал, что он был рукоположен в епископы католикосом Гукасом в Эчмиадзине, а потом получил епархию в Карсе.

— Когда я была совсем мала, Арам однажды разговаривал с мамой — ей не хотелось, чтобы он отказывался от семейной жизни, а брат убеждал ее, что женатый священник немногого может достичь в своей карьере. Столько лет прошло, а я помню его слова почти наизусть: жизнь в браке с женщиной не стоит тех высот, которые открыты безбрачному духовенству.

Торос, не раз обсуждавший с архиепископом Галустом свое будущее, прекрасно знал о преимуществах безбрачия для продвижения в церковной иерархии, но…

— Возможно, твой брат и прав, ориорд Анаит, но только не в том случае, если эта женщина — ты. Я слышал, тебе уже нашли жениха? — он старался говорить спокойно, но от волнения одна бровь взлетела кверху, словно изломилась.

Во взгляде Анаит мелькнуло удивление, потом она поняла, о ком идет речь, махнула рукой и засмеялась.

— Жениха? Нет, ага Торос, у меня нет жениха. Отец никогда не принудит меня выйти за того, кто мне не нравится, его заботит только мое счастье.

— Так тебе не нравится Багдасар? — ревниво настаивал он.

Она всплеснула руками.

— Я никогда в жизни его не видела, как он мог мне нравиться? Ах, ага Торос, ты так забавно поднимаешь бровь, когда сердишься, словно ломаешь ее! Но ведь сердиться не из-за чего, — на щеках ее заиграли лукавые ямочки, — говорю же, что никогда не видела Багдасара! А теперь, — взгляд ее, устремленный на Тороса, засветился такой нежностью, что отмел все сомнения в ее чувствах, — мне нравится другой человек.

У Тороса перехватило дыхание, от этого вопрос его прозвучал глухо:

— Ты согласна выйти за меня замуж?

— Да! — она вспыхнула, застеснявшись столь поспешного своего ответа, но тут же с огорчением добавила: — Только родители считают, что я слишком молода для замужества. Моя бедная сестра умерла два года назад, давая жизнь ребенку, ей было семнадцать. Поэтому мама твердит, что после обручения мне придется ждать до восемнадцати лет, раньше она не позволит мне войти в дом мужа.

— Это ничего, я подожду, — он лукаво улыбнулся, — как долго мне ждать?

— Еще год. Ну… может быть, чуть больше.

— Сегодня же поговорю с крестным — скажу ему, что нашел то, что для меня дороже всего на свете.

Нежно улыбнувшись, Анаит сорвала алую розу и протянула ее Торосу. Взяв из ее рук цветок, он наклонился и нежно коснулся губами пухлых губ. Сердце его бешено колотилось, голову кружил запах роз.

Ближе к вечеру в порт Смирны прибыло давно ожидаемое архиепископом Галустом судно. Оно принесло известие о поражении, нанесенном османам в сражении у мыса Калиакрия, и доставило в город матросов с одного из потопленных русскими фрегатов. По рассказам очевидцев, адмирал Ушаков неожиданно атаковал турецкий флот во время празднования Рамадана и разгромил его. Уже ходили слухи, что Ушаков намерен атаковать Константинополь, и архиепископ Галуст был весьма доволен, что они наконец могут покинуть Смирну.

— Через день мы отплываем, — сказал он крестнику и сразу же отметил, как вытянулось лицо Тороса, — ты хочешь мне что-то сказать, сын мой?

— Да, Србазан хайр.

Архиепископ Галуст слушал с непроницаемым лицом, не выказывая ни гнева, ни удивления.

— Ты еще не дал обета безбрачия, сын мой, поэтому на тебе нет греха, — спокойно сказал он, когда Торос закончил, — как твой крестный отец, я вправе просить для тебя у тер Джалала руки его дочери. Могу написать также его сыну Араму, епископу в Карсе, чтобы между вами не возникло недоразумений. Не думаю, чтобы Арам при всей своей гордости стал возражать против брака сестры с тобой — ты из семьи Камсараканов, твой род идет от Карен-Пахлевидов.

— Да, Србазан хайр, — растерянно пролепетал Торос, не ждавший столь быстрого согласия — он полагал, что крестный будет всеми силами противиться, попытается его переубедить.

— Незадолго до своей смерти католикос Симеон Ереванци, — продолжал Галуст, — пожелал побеседовать с каждым учеником школы Святого Эчмиадзина и благословить его. Тебе тогда было только десять, но он сумел узреть заложенное в душе твоей Богом и завещал нам воспитать тебя для великих дел.

— Я этого не знал, — юноша вновь насторожился, — помню, как нас приводили к Святейшему, но верно ли истолкованы были его слова обо мне? Я всего лишь ничтожнейший из рабов Божьих.

Архиепископ удовлетворенно кивнул.

— Ты скромен, это хорошо. Однако Святейший Симеон обладал даром замечать затаившуюся в человеке силу. Разве не он первым увидел ее в Овсепе Аргутяне? И разве не беседует теперь Аргутян, как равный, с князем Потемкиным и великим Суворовым? — Галуст мысленно улыбнулся, отметив, как сверкнул взгляд его крестника. — Наш ныне здравствующий католикос Гукас часто отмечал множество талантов, какими наградил тебя Бог. Однако путь к славе тернист, сын мой, на плечах того, кто решил посвятить себя служению армянскому народу, лежит тяжкое бремя ответственности. Возможно, ты прав, выбирая спокойное благоденствие и мирную семейную жизнь — так для тебя будет проще.

Торос побагровел до корней волос и опустил голову. С юных лет он желал всего себя без остатка посвятить служению церкви. Ибо понимал, что одна лишь вера сплачивала и объединяла армян, живущих на землях Ирана и Османской империи — тех землях, что некогда принадлежали их предкам, но были утрачены из-за постоянных междоусобиц, не позволивших противостоять врагу. Теперь страстная любовь к Анаит заставляла его усомниться в правильности избранного еще в детстве пути. И, желая успокоить кричавшую совесть, Торос попытался возразить:

— Разве покойный тер Микаэл, о котором сегодня шел разговор в гостиной, не удостоился за труды свои одобрения Святейшего Симеона? А он предпочел карьере семейную жизнь.

Архиепископ задумчиво покачал головой.

— Тер Микаэл, пусть покоится душа его с миром, долгие годы служил священником в Карсе, и мало кто в Эчмиадзине помнил его имя. Но однажды, посетив Муш, он сообщил в Эчмиадзин об открытой там школе мхитаристов, где учились дети ахтарама. Так он обратил на себя внимание Святейшего Симеона, а тот, видя его рвение, поручил совершить несколько поездок по восточной Анатолии и Азербайджану с целью обнаружить католические школы для армян. Поручение тер Микаэл выполнил блестяще.

— Что стало с католическими школами и ахтарама, Србазан хайр?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 240
печатная A5
от 553