электронная
90
печатная A5
474
18+
Мысленный волк, или Точка росы

Бесплатный фрагмент - Мысленный волк, или Точка росы

Объем:
246 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-1318-3
электронная
от 90
печатная A5
от 474

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Ветер с Невы упорно бился в стекла, но квартира на Петроградке была неприступной крепостью. После тщетных попыток взять штурмом занавешенное окно, ветер пошел на военную хитрость, пристроившись под полы белого плаща Кристиана Вебера, бросившего свой аэроцикл на крыше здания и нырнувшего в чердачную надстройку. Короткая задержка — бросить взгляд на золотистый шпиль Петропавловки, — и вниз, по темной лестнице.

Попав, наконец, в квартиру, счастливый ветер взметнул полы плаща, вырываясь на свободу. Кристиан лишь едва кивнул головой. Зачем птице ветер, когда она в родном гнезде? А ведь и правда, Овердрайв, выходит, ошиблась та гадалка во сне, что насыпала тебе в сомкнутые ладони поровну золотого песка и морской волны, кинула сверху птичье перо, а потом загадочно протянула: «И домом ты назовешь то место, где будешь полезен, и счастлив будешь, когда свободен». Вроде и незачем ты особенно здесь, и свобода эта уже порядком набила оскомину. Я думал, что догоню тебя, Охотник, а все никак.

Зеркало в прихожей на долю секунды успело отразить в себе статного худощавого мужчину с седыми прядями на висках. Амальгама была бы его вторым именем, если бы вдруг захотелось застыть в вещах и предметах, но Кристиан не мог позволить себе этой роскоши. Когда-то давно основатель и руководитель большой компании, потом — отшельник, а ныне ведущий специалист отдела визуализации компьютерных игр, которому не страшны годы, питерский климат и демонова туча юных кандидатов на его место. Очень часто, как и сейчас, пока руки на автопилоте варганили любимый кофе со сгущенкой и корицей, в седеющей голове Вебера мелькала фраза, что не имеет он права стать фаталистом. Пока не имеет. Семьдесят один год уже как не имеет. Рано, рано. Не совсем еще раскатало жизнью, остались силы и помогать Лину с мелкими, и Флина учить ломать лед реки-под-рекой, и Шикари…

За спиной скрипнула половица. Ты знаешь о ней, сын, значит, сделал это нарочно. Два хакера, одна душа.

— Привет, Флин, — тихо сказал Крис, посылая через плечо самую светлую свою улыбку, и плевать, что на работе полный разброд и шатание, — кофе будешь?

Фигура в дверях выдала Крису ответную волну тепла. Это было невозможное, какое-то девятое чувство, оно же девятое чудо света. Так же, как Овердрайв переводил киловольты в реальный мир, своим импульсом запуская тяжелую колымагу жизни вокруг, так его сын Фаэтон любой эмоциональный отклик превращал в почти осязаемое облако энергии. Откуда он этому научился, осталось для отца загадкой, но тем очевидней был выбор профессии программиста. Меньше контакта с людьми, меньше неконтролируемых последствий своих способностей. А коду глубоко наплевать, если его накроет грозовой волной недовольства своего создателя.

Два полуночника отхлебнули по глотку почти холодного кофейного зелья. Две чашки опустились на стол одновременно. Две пары серых глаз встретились на доли секунды, прозвенели хрустальным горячим льдом и разошлись.

Тишина, повисшая в кухне, не было враждебной. Иногда помолчать было самым простым способом сблизиться. Так уж была устроена хакерская порода. Вебер глубоко вдохнул. То, что его слегка насторожило в прихожей, оставшись занозой в обонянии, только усилилось с появлением Флина. Ошибиться бы, раздери троян все соединения, но табак определенно присутствовал в ольфакторной картине мира Здесь и Сейчас. Ха, а чего ты от сына хотел, Овер? Да, склонив вот так свою светловолосую голову над чашкой, он до дрожи напоминает тебе потерянного Александра Рыкова. До сих пор кажется, что за окном бушует ладожский январь, а Охотник, забравшись с ногами на стул, молча цедит свой брусничный чай. Но все-таки больше сходства нет, кроме золотистой гривы да широких плеч. Хакерство, гениальные по простоте алгоритмы, умение удержаться на нейтрали и найти выход через кирпичную стену — вылитый ты, Овердрайв. Теперь и сигареты. А потом не удивлюсь, если будет двое внуков, боги Сети. Карма, что ты делаешь со мной…

А еще от тонких рук сына пахло любимыми духами Шикари. Ветивером и амброй.

Но это потом.

— Что куришь, Флин? — голос Овера был мягок, как плюш.

[Подвоха нет. Я не сержусь. Говори, как есть.]

[Lucky Strike. Тебя не обманешь, папа.]

Овер едва заметно поморщился. Раз уж ты не можешь изменить сам факт наличия чего бы то ни было, попытайся сделать хоть что-то хорошее.

— На антресоли шкафа в прихожей мой блок лежит. Richmond. Запах кофе, тебе понравится, — серая радужка искрилась вниманием.

Флин кивнул, коротко коснувшись пальцами запястья Кристиана. Миниатюрная голубая молния и искренняя благодарность, как цунами, помчались по телу, вымывая усталость. Овер прикрыл глаза. Пусть Сегодня не кончится никогда. Я черте как воспитывал своих детей, если б не нянька-Охотник — потерял бы их навсегда, но, быть может, судьба готовила меня в идеальные дедушки и приемные отцы? Кстати о дедушках.

— Как дела у Шикари?

— Пап, он…

[…спит в моей комнате.]

«И ангелы споют над нами аллилуя», — так некстати возникло на задворках сознания Криса, пока тонкие пальцы сжимались в кулак под краем гобеленовой скатерти, пока неслись вскачь мысли, что вот оно, свершилось, и я… свободен? Разгонялись в крови потрепанные наномашины, силясь успеть везде и сразу. Ноль процентов мощности на вывод. Девяносто на ввод. Девять — на блокировку воспоминаний. Один — на перекрытие внешнего канала телепатии с паном профессором Лисовским, нечего его тревожить этими мыслями о свободе. Боги Сети, ты давно знал, что этот день наступит. Неужели ты так же потерял себя, Алекс, когда узнал о рождении моего внука?

[Мы всегда успевали расстаться до твоего прихода, папа. Но Ши совсем вымотался, у него сессия на носу, а он все равно в Питер из Москвы сорвался… Мы даже толком не успели… ничего. Его на моих руках вырубило. И я не стал будить. Помнишь, ты говорил, что нет ничего дороже сна… любимого человека…]

[Я совсем ничего не слышу из-за твоего шума в ушах. Дыши там, хакер, и не трать на меня силы.]

Ну, профессор, вы как всегда, без приглашения и в хозяйское кресло. Но все-таки спасибо вам.

Только минуту. Жизнь, дай мне одну минуту, чтобы вдохнуть и переварить эту сверхконцентрацию самых чистых воспоминаний и слов. Электрический белый свет под дрожащими веками… Но ты не бойся, Флин. И от счастья плачут.

— Папа…

Овер усилием воли сбросил с себя оцепенение и распахнул глаза. Омытый слезами кристальный разряд в добрую сотню киловольт прошил Флина насквозь, убирая в голове двадцатилетнего парня всю еретическую муть о правилах и приличиях, все кривые мысли о непризнании чувств, что держатся совсем не на постели, об отце, который такой светлый и неземной, что… Нет, Флин. Я прописал тебе Охотника в нулевой номер массива приоритетов, чтобы ты всегда мог найти дорогу в этом мире.

Флин вздрогнул и стремительным движением раскрыл свои объятия. И принимая юного Фаэтона на свою грудь, усталая птица услышала горячий шепот птенца:

— Я одного боюсь, папа… Он любит меня… не так… как я… Как звереныш. Ангел-звереныш, помнишь? Словно нет вокруг другого мира. Мне страшно порой. Боюсь, что он…

У тебя пара секунд, хакер, чтобы найти выход из зеркального лабиринта воспоминаний. Александр Рыков. Верный волк, загибающийся от нехватки внимания, всегда готовый вспыхнуть и выложиться до конца.

— …что он не отпустит тебя?

Нет. Промазал ты, дурак. Не то. И совсем уже тихо:

— Что не сможет быть на нейтрали?

Короткий кивок. Бегающие глаза. Бедный мой сын, как же я понимаю тебя сейчас. Я и сам тысячу раз прокручивал магнитофонной лентой свою жизнь, задаваясь вопросом — а что если бы Алекс сознательно не запер себя в клетку невмешательства, не шел бы по лезвию нейтрали семнадцать долгих лет, срубая в кровь свои волчьи лапы, но всегда оставаясь самым близким другом? Только другом. Он смог отпустить птицу в небо.

Это должно быть под силу и Шикари.

— Он научится этому, — голос Овера сорвался, — если любит тебя.

Больше в кухне не было сказано ни слова. С минимальными децибелами была вымыта посуда, ибо Крис, всяческий сторонник хай-тека, почему-то категорически противился посудомоечным машинам. Тарелка с бутербродами для голодного поутру Шикари была заготовлена сразу же, ибо сколько не убеждай Машу не выеживаться с восточной кухней, что внутри парня живет вполне себе русский человек, а если покопаться — то с казачьими корнями, но все как безнадежный пинг в закрытый порт. Неудивительно, что Ши сбегает в Питер под любым, даже самым неблаговидным предлогом. Здесь есть принятие и любовь.

— Дуй в душ, — скомандовал Крис, заметив в движениях Флина некоторое замешательство.

— Я на кухне спать буду, — твердо сказал Флин, глядя отцу в глаза.

— Еще скажи на балконе в минус пятнадцать, — усмехнулся Крис. — Иди уже. С ним останешься. Я ж не против. И это… Ленты в шкафу, свечи на полке.

Звуки льющейся воды остались за полуприкрытой дверью в спальню Флина. Святая святых, Крис мог не заходить сюда месяцами, уважая личное пространство сына и его право на свою жизнь, но сегодня можно и даже нужно сделать исключение.

Запах июльского зноя и восточных благовоний ударили Овера под дых, заставив сделать два торопливых шага к разметавшемуся на кровати молодому парню. Флин сказал правду, Шикари вырубился прям как был, в своей любимой синей рубашке и потертых джинсах. Крис не видел внука уже несколько месяцев, и сейчас интуиция благим матом вопила, что все выходит из-под контроля.

Квадрат электрического лунного света. Железная скованность в заброшенных за голову руках. Непривычно широкие плечи, рвущие шаблон японской тонкокостности и грации. Прерывистое дыхание загнанного зверя.

Колени у Криса подкосились сами. Тонкие пальцы, вечно холодные, словно в них жидкий азот, а не кровь, легли на лоб Шикари. Дыши, Охотник, дыши, пожалуйста…

— Овердра-а-айв, — прошептал Шикари, не просыпаясь, — не уходи… Ты. Мне. Нужен.

Где-то на периферии сознания пан Лисовский накрыл матом весь белый свет с его обитателями, всякими экспериментами над душами умерших и младенцами. И, ей-боги, Крис сейчас бы с удовольствием поддержал его, если б были силы. Молчать. Только молчать. Это все луна, от нее у Охотника всегда ехала крыша… Зачем тебе я, если есть Флин?! Где я ошибся?

— А он седеет, папа, — тихо произнес Флин за спиной. — Видишь?

1

Никто не хочет умирать.

Это следует принять как аксиому. В подавляющем большинстве случаев это лишь способ, а не цель. Иногда единственное решение проблемы, если убедишь себя в этом.

Так думал Шикари, забравшись с ногами на стул и потягивая брусничный чай. Хозяйка квартиры, Роза Моисеевна, милостиво закрывала на эту вольность глаза, поскольку Шикари Такахаси был не самым плохим жильцом на ее веку: за комнату в стоквадратных апартаментах платил исправно уже полгода, да и собеседник интересный, про Восток так много знает, хоть и глаза синющие, откуда только у азиатов такие берутся… Так и начиналось каждое субботнее утро в кухне с видом на пойму Москвы-реки. Где-то там, на дне двадцатиэтажной пропасти гудели снегоуборочные дроны и скребли лопатами асфальт вечные дворники. Зима в Москве внезапно наступила в феврале.

А лист плазменной панели, занимавший большую часть стены, тем временем продолжал вещать о грустном, переходя от снегопада к проблемам более насущным:

— Сегодняшним указом Президента Восточно-Европейского Сектора утверждена Доктрина о духовной безопасности, — диктор так старался передать важность события, что заглавные буквы в его исполнении напоминали перезвоны дамасской стали. — В Доктрине одной из основополагающих целей является проведение всеобщей Психологической Диспансеризации, так необходимой сейчас для оздоровления нашего общества.

Роза Моисеевна задумчиво постучала пальчиком по столу. Шикари незаметно подкатил глаза. Он уже успел выучить наизусть все ее пластинки про детей, отсутствие приличной работы и…

— В условиях большой перенаселенности сектора и нехватки… — вторил мыслям Шикари диктор, — ресурсов, обществу остается единственный выход, отбросив все лишнее и ненужное…

— Да, наверно, придется, — спокойно произнесла вдруг Роза Моисеевна, глядя сквозь Шикари и взмахом руки притушив голос диктора до бормотания старой радиоточки.

— Что придется? — уточнил парень, тщетно пытавшийся выбить из выпуска новостей второй и третий уровень смысла.

Ха, а ведь только вчера на работе повздорил с Сашкой Володиной, которая обвинила меня в «женском» грехе — придиркам к словам. Грех не грех, но, сколько смыслов ты вытащишь из вербального, столько и будет у тебя вариантов поведения. И оправдания «да я вообще это не вкладывала в свои слова» — лишь признание того, что подсознательное — твой кукловод.

— Уходить придется, — пожала плечами хозяйка, разрушая все теории подводных камней и тройных подтекстов. — Вот подруга моя… была, Марья Николаевна, с десятого этажа, завещание написала и поехала в клинику. Оно и понятно — дочка с сыном ютятся в Твери, жить негде…

И вот тут лед точных формулировок под плечом Шикари предательски хрустнул. Он нырнул так глубоко, что зазвенело в ушах. Квартирный вопрос, боги Сети. Вот они, эти чёртовы квадратные метры, над которыми правит Роза Марковна в гордом одиночестве. А у нее ведь, в отличие от подруги, дети-внуки-правнуки не бедные, устроенные, большие деньги срубают. И все равно периодически выцепляют бабушку на телефонный разговор, чтобы в конце в шутку спросить: «А ты еще долго жить собираешься?». Именно «собираешься». Потому что в современном мире почти любая болезнь излечима, пластическая хирургия и запасные органы — раз плюнуть, были б хоть небольшие деньги, и, только хакнув электронное портмоне, сможешь узнать, что идущей от бедра блондинке вчера стукнуло пятьдесят.

Розе Моисеевне сто двадцать лет. Спрашивать, глядя в глаза, как это обычно делал Шикари, не пришлось — подписанные документы на аренду комнаты давали максимум информации о хозяйке. И после пунктика о фактическом возрасте людей-манекенов вокруг в Шикари Такахаси был еще странный и необъяснимый бой привычному миру — все делать официально и с кучей документов-подписей. Словно что-то внутри отчаянно хотело защититься от даже призрачной возможности вляпаться в какую-нибудь историю. Отец ведь предлагал, мол, давай на руки этой Розе Моисеевне заплатим, раз уж так хочешь жить отдельно, дешевле будет в два раза, без налогов и вообще… Хакерский подход, раздери троян это молоко. Или пара польских евреев, которая умудрилась выжить в Японии, оказалась именно в нашем роду?

Субботнее чаевничание закончилось в молчании. Шикари против обыкновения не заварил себе второй чашки брусники, а Роза Моисеевна вместо шуток-прибауток замерла у окна памятником самой себе.

Упав на кровать в своей [за сорок тысяч в месяц] комнате, Шикари попытался выровнять дыхание. Часто, очень часто он ловил себя на мысли, что слишком чувствителен к боли посторонних ему людей, а вот близкие едва ли дождутся от него сострадания. Покрутив эту мысль так и этак, всяко выходило, что посторонний человек, о котором ты почти ничего не знаешь, кроме голых фактов без лоскутных одежек впечатлений и эмоций, вызывает куда больше доверия, чем масленичная соломенная кукла хорошо знакомого человека. Ибо лоскуты затмевают разум и восприятие, в топку летит любая объективность и способность поставить себя на место другого. А близким только того и надо.

Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю… волков.

И только Флин, пожалуй, единственное исключение.

Набрать полные легкие запахов старых книг и домашней пыли. Боги Сети, да он нашел эту квартиру своим носом, не иначе! Старый дубовый стол у окна, забронзовевшая девушка с апельсином оранжевого тканевого абажура, тяжелые гардины вместо всех этих новомодных стекол, меняющих прозрачность… Минимум хай-тека и набившего оскомину японского минимализма. Шикари шумно выдохнул. Наивно. У меня ничего нет, ни места под солнцем, ни опоры на будущее — не ждать же в самом деле, чтоб родители поскорее умерли и отдали квартиру, но, кажется, он нашел свой дом. И рано, черт побери, рано умирать! Ерунда все это, что сказали в новостях.

Никто не будет умирать, когда впереди вся жизнь.

Правда, Флин?

_______________________

from: Takahashi

to: Phaethon

Ты вольная птица,

Кофе с корицей!

Ты пламя и холод,

Шелк и кевлар!..

Привет, светлый) Ты приедешь сегодня?

_______________________

<отправить>

Phaethon offline

Так и осталось это сообщение непрочитанным. Шикари, не дождавшись ответа и придумав тысячу оправданий внезапному молчанию друга, с размаху отключился от Сети. Что бы там ни было, а на вокзал я приеду. Но в чем, раздери коннект все эти вишенки, в чем я провинился, Флин?!

Катана за спину. Охрана на Ленинградском уже знает в лицо и периодически просить дать поиграть с клинком. Как дети, ей-богу. Проверить баланс… Хм, ну на одну ночь в гостинице на Таганке хватит. «Какую к черту ночь? — возопила ехидна, ныряя в гущу ментальной битвы. — С какого ты решил, что он вообще приедет?»

Красный флаер взял форсаж и ориентир на центр. Регулировщики воздушных трасс испуганно отшатывались, камеры видеонаблюдения засекали только смазанное пятно, а стрелка спидометра опасно кренилась вправо. Шикари летел по одному ему известному маршруту, каждые пять минут нарушая границы высотности, то взмывая в слепящий снег над потоком аэротрассы, то подныривая под тяжелые карго и петляя в переулках Сретенки на бреющем полете. Машину он бросил у платформы Каланчевская, лишь на секунду позволив себе передышку. Что-то внутри отчаянно ныло, не в силах сформулировать простую, но всеопределяющую мысль, а заснеженная и пустая площадка над путями рождала ощущение дежавю. Словно было уже это очень давно, и, раз друг молчит, значит в чем-то ты провинился, Ши. Флин не из тех, кто играет в прятки, чтобы разжечь огонь.

«Пустельга» бесшумно распахнула двери, толпа петербуржцев и не очень хлынула на платформы Ленинградского вокзала. Шикари, привалившись плечом к фонарю у самого выхода, сканировал толпу на предмет светлой макушки. Ха, можно было давать руку на отсечение, что Флин Вебер будет без шапки. Это у них доминантный ген, только тогда какого лешего мама в отношении меня шла от обратного? И по мере того, как редели ряды прибывших в первопрестольную, остывал и сам Шикари. Не спасет сейчас и шапка с шарфом, мама. Снег на ресницах не тает. Где же ты, Флин?

«Ждем пятнадцать минут и уходим», — всплыло вдруг в памяти золотое студенческое правило. Пальцы Шикари сжались в кулак. Как там дед говорил? Не придумывай лишнего в условиях дефицита информации? Да легко, Крис-сан. Ни одной недомолвки за последнюю неделю, каждый вечер видеосвязь, днем во время перерыва — чат душа в душу, куча музыки и разных идей… Ну и где причина, дедушка? Где моя птица, и я сейчас не про «Пустельгу»?

«Вот ты и ошибся», — грустная усмешка в голосе Овера, вдруг прозвучавшем в голове, прошила парня судорогой на диафрагме. О чем ты, Овердра…

— Ши! Мя!

Охотника рывком развернуло на каблуках. Как раз вовремя, чтобы краем глаза увидеть несущееся в его сторону золотистое облако в рвущемся с плеч пальто и раскрыть объятия, чтобы не быть сбитым на рельсы. Боги Сети, неужели не снится… И не важно, что там щебечет птица про вторую «Пустельгу», про опоздание на 10 минут из-за метели в Питере. Не важно. Только крепко обнять, ткнуться лицом в небесно-голубой платок на хрупкой шее, вдохнуть полной грудью запах невского бриза, апельсина и апреля…

С трудом вырвавшись из обонятельного экстаза, Шикари заглянул Флину в глаза и оцепенел. Волна радости ушла мгновенно.

— Что случилось, Флин? — голос парня непроизвольно сошел на шепот.

Флин мотнул головой, как партизан восьмидесятого уровня. Но в сетчатку Шикари каленым железом впечатался фотоснимок кристальной серой радужки хакера, в которой не было места ничему, кроме всепоглощающей тоски, Тоски с большой буквы. Вот оно, начало конца. Конца запредельной легкости бытия.

— Что… — начал было Шикари, но Флин только крепко вцепился птичьими когтями в руку и на крейсерской скорости погнал к выходу с платформы, отозвавшись на ходу:

— Ты же не хочешь, чтоб я замерз, волк? А движение — это жизнь, мать за ногу эту метель.

И через полчаса на дне души Шикари осталась лишь капля горького осадка. Все было по-старому. Нарезание кругов в дебрях Старого Арбата, шутки разной степени пошлости, в которых Флину не было равных, использование всех попадающихся дорожных знаков в качестве шеста, и метель, метель, метель… Смех. Снежки на мосту к Храму Христа Спасителя. Не под силу тебе поймать Охотника, птица. Вот, смотри, все так просто, подпустить тебя на два шага и увернуться от захвата, сделав шаг назад. И так снова и снова. А все просто. Учись. Это смысл любого боя — психологическая победа над противником. Ты должен смотреть не на тело, а в глаза. Через глаза. За них. Так сможешь увидеть и его планы, и эмоции, и весь мир вокруг…

Тяжело дыша, Шикари загнал Флина в кольцо своих рук, и они замерли у перил. Внизу бушевала Москва-река, так и не застывшая в этом году, а облачко пара изо рта насыщалось стихотворными строками на два голоса.

Ведь не будет так, чтоб и волки сыты, и овцы целы,

Да не выкрутить так, чтоб и миру мир, и двоим любовь.

Перекрёст дорог — две прямые, стерео двух прицелов,

Под которыми равно платить по каждому из счетов.

Это были любимые стихи деда, Кристиана Вебера, но они вдруг повернулись к Шикари своей изнанкой, и бесполезно уже гнать от себя кривые мысли.

— Рассказывай, Флин.

Тихая просьба, что хуже приказа. Ты хорошо знаешь меня, Ши. Но и я тоже… Поэтому так и боюсь выбрать хоть одно неверное слово сейчас, стоя в кольце твоих рук и рискуя получить пару сломанных ребер. Часто люди убивают других, когда не могут получить желаемое.

— Я настолько на разрыв, Охотник, что не выдержать, — выдохнул Фаэтон, отводя взгляд. — Все навалилось. Отец совсем разбитый, февраль в Питере хуже ноября, три конференции через неделю, на работе генеральная отладка новой разработки, я там уже зашился совсем, не хватает опыта, черррт… И Майя тоже совсем никак с этими симбиотическими машинами. Поэтому через месяц…

Флин осекся. Кольцо рук вокруг него исчезло. Шикари не отошел, но лишь вцепился пальцами в плечо, прижав к груди правую руку. Диагональ закрытия. Гипотенуза боли.

— Что через месяц? — спросил Шикари отрешенно, пока мозг делал зарубки на ключевых словах «конференции», «отладка» и «Майя». Много этой Майи стало в последнее время, ну да ладно.

— Я уезжаю в командировку.

Контрольный.

— На полгода. И там не будет Сети.

Второй контрольный. Что бы сказать такого, а… Сказать, чтобы вдохнуть.

— Это в Антарктиду что ли?

— Нет, — Флин невнятно выругался. — Военная база под Великим Новгородом. Там наш Заказчик.

— И чего ты хочешь от меня, светлый?

Охотник стоял, перенеся весь вес своего тела на край подошвы ботинок. Вот и обувь опять не по погоде… Ветер держал его на своих руках, не давая упасть. Да боги Сети, падать легко! Хоть на спину сейчас, в снег, распластавшись морской звездой, и смотреть в высокое небо Аустерлица, хоть на колени, ибо нет внутри гордости, только тоска да злоба звериная. Обнять. Обматерить. Ударить. Уйти. Ничто не решит проблему.

— Я постараюсь вырваться когда-нибудь домой или сюда, в Москву, на выходные, не могут же они меня штатной золушкой сделать, — сбивчиво начал шутить Флин, но что теперь звон мелочи, когда разменяна самая крупная купюра?

— Чего. Ты. Хочешь. От. Меня? — медленно, как капли патоки, летели в метель слова.

— Прошу, дай мне неделю. Вечера. Без транскода и звонков, — Флин вцепился в широкие плечи японца, ловя взгляд ладожских синих глаз. — Я ни черта-а не успеваю… Я постараюсь все доделать и вернусь.

Молчание. Ну пойми ты уже меня, волк… Хотя какой ты нахрен волк, если я тебя, как пса, сейчас уговариваю отстать от меня?

— Я чувствую, что я теряю время, — Флин выдавил из себя Истину, как надоевший гнойник. — Такого не было раньше… А сейчас все проходит мимо. И я теряю над всем контроль.

«Ну, скажи еще „тебя слишком много, Охотник“, и точно в челюсть получишь», — прокомментировал внутренний голос, смотря в глаза… через глаза… за глаза… и видя весь мир. Все встречи. Измайлово и Царицыно. Мартовская Петропавловка. Августовское Сити.

— Удачи, — вдруг искренне улыбнулся Охотник, только глаза его были уже не ладожской синью, а мраком грозы над Финским. — Я уверен, что ты с пользой потратишь время. А теперь, пока еще ты мой, поехали на Таганку. Обратный поезд у тебя рано утром, насколько я помню.

Флин вздрогнул, прошитый электрическим разрядом от короткого «пока еще ты мой». Непутевая птица ты, Фаэтон. Столько наговорил, что впору проклясть себя уже, а главного не сказал. То самое, что шептал тебе отец, баюкая по ночам. «И тогда назовешь себя счастливым, когда будешь свободен». А это плен. Клетка. Всем от меня надо канарейки по вызову. Даже тебе, Ши. Развернуться бы сейчас как ты, Охотник, и уйти… В другую сторону. Только черта с два это назовешь потом Нейтралью. Это называлось сделать Выбор.

И Флин не ушел. Догнал Шикари, а тот взял его за руку. Горячий июль и февральский лед.

И была ночь на Таганке. Такая же сумасшедшая, как многие ночи до этой, только пахла она безысходностью будущих потерь. Охотник пытался надышаться своим Овером впрок, сколько возможно, уже подсознательно чувствуя, что теперь его жизнь будет расписана графиком «Пустельги» раз в месяц или два, а времени свободного будет столько, что хоть удавись, не зная, как его убивать… Тихо стонала залетная птица, обдирая когтями кожу на спине, а внутри, на дне бушующего моря обожания, рождался крик, адресованный то ли прошлому, то ли будущему.

И только в последний момент Шикари успел извернуться под дрожащим на грани Флином и вцепиться зубами в уголок подушки, не давая вольную протяжному и необъяснимому «О-о-овердр-р-а-а-айв».

Где-то за шестьсот километров к северу одинокое старое сердце выдало глубокий провал в пару секунд, а метель с новой силой взялась за обе столицы, тщетно пытаясь замести все пути-дороги.

«А если там под сердцем лед, то почему так больно жжет…»

Флин тихо застонал и прижался губами к шее Охотника.

— Ничего не останется от нас, нам останемся, может быть, только мы, и крылатое вьется пламя между нами, как…4 — тихо прошептал тот, с трудом подавляя в себе желание рывком отстраниться.

Шея так и оставалась запретным местом номер один, раздери троян, сколько не пытался Шикари перебороть в себе животное, инстинктивное желание защитить сонную артерию. Ладно, отвлечься.

— Один вопрос, свет… Зачем тебе все это?

Истину. Истину, хакер, сейчас или никогда.

— Вернуть отцу «Div-in-E», — едва слышно ответил Флин. — Я должен это сделать.

2

Утро понедельника встретило Шикари Такахаси зависшим турникетом на проходной и начальником в режиме свободной генерации идей. И если первое пережить можно было — выражение лица лаборанта в отделе сверхточной оптики, фотомордочка на пропуске и только что вылупившийся дракончик — суть одно и то же, то второе грозило неприятностями.

— Дорогой ШИкари…

— ШикАри!

— М-м-м… А почему именно на второй слог, всегда хотел спросить?

Пожилой человечек, такой же невысокий, как и сам Шикари, воззрился на подчиненного с искренним интересом, тут же переключившись на лингвистические тонкости. Парня так и подмывало спросить: «А с какого перепугу вас, Владилен Сергеевич, назвали в честь вождя пролетариата двухвековой забальзамированности?», — но он сдержался. Владилен Сергеевич ему нравился. Человек он был, конечно, скользкий и сверхактивный в вопросе нагрузить подчиненных, но имел один неоспоримый плюс. С ним можно было не сдерживать эмоций и смело орать в ответ, когда орали на тебя. Все лучше, чем потом ронять из дрожащих рук микропризмы.

— Это хинди, — объяснил Шикари. — В переводе значит…

На заднем плане турникет внезапно перестал верещать на высокой стационарной ноте. Толпа напряглась. Точеная женщина в сиреневом пальто, что стояла ближе всего к стеклянным воротцам, рванула с первой космической вперед, приложив пропуск к панельке с красным огоньком. Тот мигнул зеленым.

— Первый пошел! — взревели за спиной, как вдруг турникет взбесился снова.

— Женщина, вы сколько с утра нагрешили, что от вас проходная не работает? — крикнули невезучей вслед, но ее уже и след простыл.

Шикари вздохнул. Все ясно. Надежда сгинуть без груза начальственного энтузиазма растаяла, как первомайский снег в Питере. В таких случаях только и остается отдаться целиком и получить удовольствие с фразой: «До пятницы я абсолютно свободен, и даже после, так что берите меня в оборот, берите!»

— В общем так. Текучку ты и так всю знаешь, — выдал Владилен Сергеевич замогильным голосом, давая понять, что эта «текучка», даже сброшенная на плечи подчиненных, у него в печенках сидит. — Тут вот что… Там тестирование какое-то оздоровительное… тьфу… психологическое. И еще прям сегодня пойдешь в пятый корпус. Там найдешь Олесю Петренко, она в бывшей химлаборатории устроилась. У них летное кресло какое-то, а ты полетать любишь. Ну, в свободное от работы время, конечно. Контракт на исследования левый, сам понимаешь.

Парень кивнул. Всем левый, а мне правый и центральный. Ладно, разберемся.

***

Подорвавшись словно на минном заряде, Шикари вскочил с рабочего места, чудом не перевернул при этом стол с микрооптикой для глаз ночного видения и на крейсерской скорости вылетел в коридор. Подъем, спуск, лестница, машинально рассчитать заход в крутое пике у пятого корпуса… Но догнать мысли, сверкающие пятками впереди, никак не удавалось. Забыл ведь. Забыл напрочь. Так нырнул в настоящую работу, что все личные просьбы начальника и утренние договоренности посланы в тартарары.

Пятый корпус нынче занимали какие-то великомученики от науки. Упорство, чтобы мучить людей — есть. Таланта, а также какой-либо внятной идеи — нет. И вообще, предложить что ли Флину на пару хакнуть сервак директора, посмотреть, сколько он получил за взятие под крыло всех этих изобретателей велосипеда на стыке биофизики и психологической-эзотерической дури.

— Не прошло и года, — хмыкнул кто-то, вылавливая за плечо Шикари, пробившего дверь в лабораторию симбиотической техники с таким же импульсом, как обычно разрывал хрупкую грань си-сферы. Ну да, разгоняемся быстро, локомотив по имени Флин Вебер и рядом не стоял, а тормозим… Шикари едва заметно поморщился, высвобождаясь из захвата стальных пальцев.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 474