электронная
Бесплатно
печатная A5
465
18+
Мы родились сиротами

Бесплатный фрагмент - Мы родились сиротами

Объем:
404 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7458-5
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 465
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ГЛАВА 1

В её развевающихся волосах на солнце проскакивали золотые искорки. Длинные тонкие ноги с большими круглыми болячками на коленках так быстро мелькали при беге, что при попытке проследить их движение начинало рябить в глазах. Вместе с другими детьми она носилась по огороженной территории воспитательно-образовательного комплекса Норд с гипоаллергенным силиконовым браслетом на руке. Вся информация — дата рождения, особенности здоровья, группа крови и резус, непереносимость лекарственных препаратов — содержалась в миниатюрном микрочипе внутри браслета.

Форменная чёрная юбка-шорты, традиционная полосатая блуза — «матроска», ярко пламенеющий румянец на щеках, учащенное дыхание, возбужденно сверкающие глаза… Это и была Онки Сакайо, самая обычная девочка, может быть только слегка более агрессивная, заносчивая и своевольная, чем другие ребята.

Она остановилась перевести дух. Непроизвольно скрестила перед собою обнаженные до локтей золотистые от загара руки. Прошла несколько шагов вперёд, продолжая следить через плечо за ходом игры и вдруг натолкнулась на что-то коленкой.

— Ой, — воскликнула она непроизвольно, и прыжком подалась назад.

На земле сидел мальчик. Снизу вверх он смотрел на запыхавшуюся девочку своими большими внимательными глазами. Онки решила было, что он совсем не умеет говорить, слишком уж долго длилось это молчаливое разглядывание. На вид мальчугану она дала бы лет шесть-семь — мало кто к такому возрасту успевает научиться как следует взвешивать слова прежде, чем произнести их…

— Зачем ты меня пнула? — строго спросил малыш.

Его взгляд показался Онки не по годам вдумчивым, непривычно тяжёлым, глубоким. В поле зрения этих необычных серо-зелёных глаз она почувствовала себя стесненно.

— Я тебя не видела… Прости… — Онки немного растерялась.

Она ожидала всего чего угодно, громкого плача, бестолковой возни, которую обычно разводит обиженная малышня, прихода наставников, замечания, но только не этого спокойного и логичного вопроса. Маленький мальчик смотрел на неё как на равную и пытался разговаривать с ней как с равной.

— Надо всегда смотреть под ноги, а не то нос расшибешь, — назидательно подытожил он.

Скрытая насмешка почудилась Онки в этом трогательном детском мудрствовании.

— Что-то ты слишком умничаешь, — пробормотала она с неудовольствием. Надо же, какая-то мелюзга смеет её поучать! Это было очень неприятное открытие, но почему-то рядом с этим ребёнком Онки не ощущала себя так уверенно, как со всеми остальными. Она имела уровень А по всем предметам и поэтому слегка задавалась, а иногда даже позволяла себе кое-кого дразнить или отталкивать в столовой.

— Не только тебе одной можно быть умной, — рассудительно заметил мальчик. В его интонациях не чувствовалось ни досады, ни агрессии — он выглядел вполне расположенным к общению.

Это обстоятельство несколько удивило Онки. Она успела привыкнуть к тому, что скандальная слава отличницы-хулиганки вкупе с прочно приросшей к ней кличкой «буря» внушала младшим воспитанникам благоговейный ужас перед нею; и вот льстящая её самолюбию иллюзия оказалась развенчанной — она столкнулась с существом, которое со всей очевидностью являлось маленьким мальчиком, но при этом её не боялось, не робело перед нею и, казалось, вообще не испытывало к ней никакого почтения, несмотря на всю её «крутость», воспетую в школьных сплетнях.

— Да ты вообще откуда такой?.. — процедила Онки сквозь зубы, не скрывая лёгкого раздражения, вызванного тем, что временно она не ощущала себя полновластной хозяйкой положения.

— Я из первого класса, — ответил малыш деловито.

— Молодец, — изрекла Онки покровительственно и чуть насмешливо; так она всегда обращалась к тем, кто, с её точки зрения, находился существенно ниже по иерархии, — а я из трёхзвёздочного седьмого, обучаемого по специальной усложненной программе!

— Да знаю я, знаю… Онки Сакайо — великая и ужасная… — мальчик проговорил это с маленькой хитрой усмешкой, комично растягивая гласные, так, как будто он находил весьма забавным факт, что это имя зловещей тенью нависало над всей начальной школой.

Желание хвастаться дальше перед такой невосприимчивой аудиторией сразу отпало. Онки почувствовала себя безоружной и рассердилась.

— Ну а ты кто такой? — спросила она нарочито грубо.

— Меня зовут Саймон Сайгон. Запомни, пожалуйста, — в противоположность ей вежливо ответил малыш, не спуская с неё красивых серьёзных глаз.

— Вот ещё! — фыркнула Онки, — может, записать? Или у тебя визитки имеются? — она наигранно усмехнулась, всем своим видом выражая нетерпимость к заявленной важности его персоны.

— Зачем же так… — мальчуган испустил вздох, полный искреннего сожаления, — я с тобой, может, подружиться хотел… Наши девчонки из первого только про тебя и говорят, «хочу быть похожей на Сакайо из седьмого», «вы видели как Сакайо играет в футбол», «она такие прикольные страшилки сочиняет, вот бы тоже научиться…»

Онки стало стыдно. Действительно, и зачем нужно было язвить этому мальчику со странно мудрыми глазами? Он ведь ничего ей не сделал, и даже не разозлился, и не пожаловался наставникам на то, что она об него споткнулась. Но чем сильнее жгло Онки раскаяние, тем сильнее в ней закипало уязвленное болезненное самолюбие.

— Мою дружбу заслужить надо, — отрезала она, отворачиваясь.

— Мою тоже, — сказал Саймон ей в спину, — и теперь я вижу, что ты совсем не настоящая супергероиня, а просто-напросто чокнутая зазнайка… Я, кажется, разочарован.

Трудно было придумать более обидное для Онки высказывание. Девчонку чуть ли не трясло от гнева, и первое, что пришло в её взъерошенную золотую голову — прописать забывшемуся первоклашке хорошего тумака… Но мимо как раз проходил один из наставников и от этой идеи спешно пришлось отказаться.

Нарочно не удостоив мальчика взглядом, она побежала прочь, махнув другим девочкам в знак того, что уже опять продолжает играть. Настроение, однако, было сбито, Онки бегала без прежнего азарта и из-за внезапно напавшей на неё рассеянности несколько раз нарушила правила. Она пыталась исцелиться, попросту перестав думать о досадном инциденте, намеренно не смотрела в сторону «мелкого», активно жестикулировала, громко комментировала игру и смеялась, — всячески демонстрировала свою независимость и полное безразличие к случившемуся…

Хуже всего оказалось то, что спектакль этот не только не произвёл должного впечатления — он, похоже, вовсе не имел зрителей… Когда Онки разрешила наконец себе бегло взглянуть в сторону Саймона, тот невозмутимо продолжал заниматься своими непонятными малышковыми делами — сосредоточенно раскладывал на земле какие-то палочки и, скорее всего, совершенно о ней не вспоминал.

В столовой по обыкновению царила невообразимая суета. Против неё не помогал ни строгий временной регламент приёмов пищи для каждой возрастной группы воспитанников комплекса Норд, ни электронный раздатчик порций, ни деловито расхаживающие между рядами столов наставники. Несмотря на все эти меры хоть раз за день, но непременно кто-нибудь кого-нибудь толкал, закидывал хлебными шариками, разливал или рассыпал что-либо — словом, нарушал установленный порядок.

Очередь двигалась медленно. Дети проходили друг за другом вдоль длинной металлической стены электронного буфета, каждая секция которого выдавала порцию определённого блюда — супа, горячего, гарнира или десерта. Для получения порции нужно было поднести к считывателю свой наручный браслет. Электронный буфет фиксировал информацию с микрочипа и отмечал в системе, что данный воспитанник уже забрал свою еду. Размеры порций, а также доступные виды пищи регулировались в зависимости от возраста ребёнка и его физиологических особенностей, зафиксированных в системе. Таким образом формально контролировалась сбалансированность питания и исключалась возможность недоедания или обжорства. Но разумеется, дети благополучно научились обходить все эти досадные условности. Они менялись едой, если кто-то хотел, к примеру, котлету вместо гуляша или дополнительный салат, спорили друг с другом на то или иное блюдо, проигрывали и выигрывали еду, платили ею «долги чести» и тому подобное — можно было сказать, пища превратилась в своеобразную внутреннюю валюту Норда и наставники, к своему огорчению, оказались не в силах этому противостоять.

Онки Сакайо нетерпеливо протискивалась среди галдящей малышни и застенчиво пропускающих её ребят постарше ближе к электронному буфету. Краем глаза она заметила любимую потеху старшеклассниц, наставника Макса, прыщавого двадцатидвухлетнего студента с большими оттопыренными трогательно пушистыми ушами. Он гордо фланировал между рядами столиков в элегантном чёрном пиджаке, расколотом посередине ослепительным клином безупречно белой рубашки, аккуратно застегнутой на все пуговицы. За глаза весь Норд величал беднягу Лопоухом, а те, кто посмелее, больше, конечно, девчонки, иногда даже отваживались произносить эту кличку в его присутствии. Макс, не обделенный ни терпением, ни великодушием, не торопился обидчиц карать, только рассеянно моргал своими добрыми карими глазами и умиленно улыбался, вероятно, он полагал, что внимание противоположного пола пусть и в таком виде — великий дар, и принимать его всегда следует благодарно.

Рассказывали, будто Коре Маггвайер из десятого музыкального однажды удалось так прижать Лопоуха в уголке гардероба, что после этого при каждой встрече с нею он неизменно краснел; осмелевшая старшеклассница несколько раз ещё пыталась остаться с ним наедине где-нибудь в укромном местечке, но он искусно избегал подобных неловких ситуаций, а потом недвусмысленно дал девушке понять, что не намерен пятнать свою репутацию, и если она рассчитывает на какое-либо развитие отношений, то должна предложить помолвку… Было бы вполне закономерно и логично, если бы на этом всё закончилось. Нападение в гардеробе изначально задумано было Корой как не слишком добрая шутка, но, судя по всему, дело зашло чуть дальше намеченной черты… Вокалистка, первая гитара и идейная вдохновительница подросткового ансамбля «Птицы» прекрасно понимала: помолвка — весьма серьезный шаг, для этого нужны деньги, ответственность и, наверное, чувства гораздо более глубокие, чем те, что подвигли её в душной тесноте гардероба, ощупью пробираясь среди вешалок и поминутно утыкаясь в пахучие воротники осенних пальто, торопливыми жадными прикосновениями воровать чужое тепло, взволнованное учащенное дыхание и нежный бабочковый трепет маленькой жилки под тонкой чуть влажной кожей на шее… Кроме того, некоторые ребята замечали, как возле главных ворот неказистый на вид наставник Макс садился в чей-то дорогой автомобиль, а когда в Норд читать популярный курс древней истории приехала сама Ванда Анбрук, знаменитый профессор из Объединённого Университета, Макса видели с нею в парке. Впрочем, немногочисленные свидетели даже если бы очень захотели, не смогли бы пришить пышного шлейфа сплетен к этому наблюдению, ибо профессор Анбрук даже не пыталась взять юношу под руку — это была дружеская прогулка, не более — они шли бок о бок по красиво подсвеченной погасающими красками октября центральной аллее и о чём-то тихо говорили…

Так или иначе, благодаря всей этой истории неприметный наставник Макс сделался на какое-то время настоящей звездой, и чуть ли не весь Норд теперь алчно, точно подглядывая в замочную скважину, ожидал новых поворотов в его судьбе.

Механически вынув из раздатчика ещё тёплый после обработки паром пластиковый поднос для обеда, Онки встала в очередь. Лопоух больше не занимал её; с Корой Маггвайер из десятого музыкального она никогда особенно не дружила и даже пару раз жестоко с нею дралась — потому, вероятно, история её любовного фиаско не вызвала в душе Онки ни малейшего отклика.

Кто-то протиснулся через толпу сзади и коснулся её плеча. Девчонка вздрогнула.

— Привет, Сакайо. Не забыла про долг?

Это была Мидж Хайт из двенадцатого спортивного, которой Онки проиграла на прошлой неделе в карты десерт и две порции мяса. Пришло время платить по счетам.

— Лопоух нас пасет, — тихо сказала она, кивнув в сторону колонны, возле которой, простирая над столиками свой зоркий взгляд, расположился наставник Макс.

— Ты мне зубы не заговаривай, — недобро сощурилась собеседница, — он ничего отсюда не увидит.

— Как же! У него глаз-алмаз. В особенности на пищевые махинации. Недаром ему постоянно поручают дежурство по столовой… — Онки понимала, что выглядит сейчас так, как будто уклоняется от уплаты долга чести, это могло бросить тень на её репутацию, но именно сегодня она была особенно голодна после тренировки по волейболу, и перспектива переложить мясо в чужую тарелку отнюдь не представлялась ей заманчивой. Кроме того, только вчера она отсидела все перемены в Тамбуре за учиненную в физкультурном зале потасовку, и теперь хотя бы один день ей хотелось отдохнуть от своей нелегкой роли сорвиголовы, то есть не нарушать никаких правил, не драться ни с кем и не пререкаться с наставниками, а просто получить в буфете законную порцию обеда, спокойно поесть и подняться в кабинет математического анализа (по этому предмету, кстати говоря, намечалась контрольная)…

В этот момент Лопоух отделился от столба и неторопливо двинулся в сторону буфета. Онки Сакайо внутренне восторжествовала, наблюдая за изменениями на лице собеседницы. Это была крупная девушка семнадцати лет, смуглая, с несколькими тёмными волосками над губой и гладкой как полированное дерево чёлкой, доходящей до глаз.

Наставник Макс прошелся туда-обратно вдоль очереди, призывая ребят не толкаться и не задерживать друг друга, а заодно бегло оглядел их подносы на предмет недостатка или избытка еды. Онки и Мидж вызвали у него некоторые подозрения — он остановился чуть поодаль и демонстративно не обращал на них внимания, делая вид, что увлеченно помогает малышам убирать со стола.

Теперь Онки заметила любопытную подробность — в петлице безупречного пиджака Лопоуха гордо красовался нежный, ослепительно белый, как снег в лесу, свежий тюльпан… Мидж тоже увидела это непривычное украшение на узкой груди наставника Макса; она тут же закрыла рот, раскрытый, вероятно, для того, чтобы отпустить очередную гадкую шуточку в его адрес, и отвернулась так поспешно, будто увиденное отвратило её…

«Лопоуху предложили помолвку…» — пронеслось в голове у Онки, но она тут же перестала об этом думать: очередь наконец-то подошла, электронный буфет пискнул, просканировав микрочип, встроенный в её наручный браслет и вывел на сенсорный дисплей перечень доступных блюд. Получив порции, она уединилась со своим подносом за одним из самых дальних столиков в боковом закутке обширной столовой и с аппетитом принялась за суп. Мысли её занимала в этот момент одна весьма любопытная математическая головоломка: объемные изображения объектов неспешно дрейфовали по краю сознания Онки, менялись на ходу, вращались, демонстрируя себя то в одной, то в другой проекции, масштабировались легко и непринужденно — иногда эти умозрительные конструкции и вовсе становились размытыми, будто сбивался фокус снимающей их камеры, и не оставалось ничего, кроме густого аромата горячего горохового супа…

Чей-то возглас, короткая возня, грохот резко отодвигаемых стульев. «Да что такое, поесть нормально не дадут…» — с неудовольствием подумала Онки, поднимая голову.

Оказалось, что Кора Маггвайер, узнав о помолвке наставника Макса с профессором Вандой Анбрук публично выплеснула ему в лицо стакан компота. Банальная сцена ревности. Ничего интересного. Онки жадно надкусила круглый гречишный хлебец и отправила в рот очередную ложку с супом. Пусть. Этот мир имеет право плясать как ему заблагорассудится до тех пор, пока он не мешает ей подкрепляться после тренировки. Он не мешал.

Кора Маггвайер выбежала из столовой в сопровождении клавишницы, басистки и барабанщицы — своих верных задушевных и музыкальных подруг. Сиреневый галстук Лопоуха изменил свой цвет на фиолетовый под воздействием компота, он красноречиво снял его и положил в карман. Суета мало-помалу улеглась, всполошившиеся воспитанники Норда расселись по своим местам, и столовая снова загудела своим привычным ровным обеденным гулом — так ревёт двигатель автомобиля в самом оптимальном из своих рабочих режимов или шумит пчелиный улей, когда насекомые спокойно занимаются своим делом и ничто им не угрожает.

После занятий физической культурой раз в квартал спортивные педагоги измеряли рост воспитанников.

Онки Сакайо стояла на крашеном деревянном полу в белых носках. Перед нею маячил русый затылок её лучшей подруги Риты Шустовой — длинная изогнутая очередь тянулась через всё продолговатое помещение женской раздевалки к ростомеру.

— Кройцер, сто семьдесят три, выросла на три сантиметра, отлично! — монотонно объявляла накаченная девушка -мастер, — Дульчина, сто семьдесят, плюс пять сантиметров за полгода, молодчина, Ивлева — сто семьдесят пять…

— Это самая унизительная процедура, которую только можно придумать, — шепотом прокомментировала происходящее Онки, — сначала долго-долго стоишь в толпе, как в армии, уже не человек, не личность, а боевая единица, штука; потом тебя измеряют, сравнивают с каким-то воображаемым эталоном, признают соответствующей стандарту… или отбрасывают как брак.

— «Как брак»!.. Ну ты хватила! — шикнула в ответ Ритка, — мы же не детали на конвейере. Поверь мне, в армии ничего такого плохого нет… Ощущать себя одной из очень многих, частью огромного целого, иногда это даже приятно. Прекрасное чувство — единство со своей командой, с своей школой, со своей страной… патриотизм!

— Холмс, сто шестьдесят восемь, пять сантиметров в плюсе, — продолжала трещать девушка-мастер, — Ланцкая, — сто семьдесят один, не горби спину, а то кажешься намного ниже…

На белую доску под ростомером спокойно ступила Рита.

— Шустова… так, ну-ка что там у нас… Сто семьдесят три, плюс четыре сантиметра, сойдёт, ступай со Всеблагой и всеми её ангелисами!

Онки проводила подругу взглядом.

— Дальше-дальше, проходим, Сакайо, не зевай, чем порадуешь? — мастер небрежно хлопнула её по голове козырьком ростомера, — сто шестьдесят три, плюс два сантиметра. Занимайся усерднее, может, вытянешься ещё…

Раздевалка гудела, девчонки одна за другой сбрасывали с себя форму, наносили на кожу специальную моющую пену из баллончиков и проходили в душевые кабинки, которые, регистрируя присутствие, включались автоматически и поливали тело теплой водой со всех сторон.

— Ну что ты такая кислая, Онки, — с сочувствием поинтересовалась Рита, стягивая спортивную футболку.

— Я плохо расту, — сокрушенно выдохнула та, опускаясь на лавку.

— Да брось! Ты, на мой взгляд, слишком самокритична, совсем себя не щадишь. Нельзя быть первой во всем, это невозможно. Да и не нужно… Зачем тебе высокий рост, вот скажи?

Онки пожала плечами.

— Не знаю. Мне просто стыдно быть маленькой. Принято считать, что высокая девочка — это хорошо, это правильно… А я…

— Ой… Сдается мне, ты сама себе противоречишь, то ты утверждаешь, будто стандарты — вселенское зло, то сама стремишься им соответствовать, — Рита стояла совершенно голая возле автомата, выдающего по браслетам одноразовые баллончики с моющей пеной.

Онки закусила губу. Обиделась. Она всегда обижалась, особенно когда точно подмечали шероховатости, зазубринки, несовершенства её непростого характера, потом, конечно, остывала, осознавала… Но сначала обижалась. Даже на Ритку. Хотя, казалось бы, уж на кого точно не стоит, так это на неё… Веселая болтушка даже, порой, не замечала обид, поскольку сама не имела свойства обижаться, как ни в чём не бывало предлагала разломить пополам шоколадный батончик или сходить за компанию в кафе-мороженое. И противостоять её наивному обаянию было невозможно. Обида постепенно тускнела, истончалась, таяла, как весенний снег.

— Помнишь, что говорила профессор Анбрук на одной из первых лекций по истории цивилизации? — Внутри автомата что-то заскрежетало, затрещало, защелкало; спустя несколько мгновений его устрашающая утроба родила прямо в руке Ритке ожидаемый одноразовый баллончик пены для душа.

— Эти лекции, насколько я знаю, факультативные. Я первый раз попала только вчера… — нехотя выговорила Онки, продолжая дуться.

— Жаль, — баллончик в руках у Риты зашипел, и на её ладони моментально выросла невесомая белоснежная горка, — самые удивительные вещи она рассказывала как раз в начале, ты представляешь, — поставив ногу на лавку, Рита намазывала пеной бедро, — оказывается, раньше женщины в большинстве своём были гораздо ниже ростом, чем мужчины, да вдобавок, слабее их физически, и, что меня особенно поразило, у них в груди после рождения детей появлялось молоко, совсем как у сельскохозяйственных животных, и младенец одним только этим молоком питался, поэтому мать не могла оставлять его дольше чем на пару часов, не работала, пока он не вырастал, и жила на содержании у мужчины…

Онки, перешнуровывающая свои высокие спортивные ботинки, подняла голову. Ей стало любопытно, и обида от этого почти сразу забылась.

— Интересно…

— Раньше вообще всё было наоборот. Пока не началась переходная мутация половых хромосом, так выразилась сама Анбрук на лекции, даже армия состояла из мужчин, ты представляешь? — воодушевленно тараторила Рита, жестикулируя пенными руками, — И все генералы были мужчины, и ученые, и министры, и президенты…

— А женщины? — озабоченно хмурясь, спросила Онки. Её пальцы, растягивающие шнуровку, остановились.

Рита напряженно понизила голос.

— Честно говоря, мне в это даже не особо верится, но, если судить по лекциям профессора Анбрук, в былые времена на свете творились поистине ужасные вещи… Ты только вообрази, Онки, было время, когда женщинам не разрешалось даже получать образование! Это же чудовищно! Я и представить себе не могу большего унижения достоинства, чем намеренное отнятие у человека возможности развиваться! Ещё она очень интересно рассказывала про быт древних женщин, про их одежду, — Рита, произнося это накрыла ладонями соски, словно хотела зрительно нарастить себе бюст, — у них ведь была грудь больше и круглее, не такая как у нас, чтобы её поддерживать и бюстгальтеры шили другие, это нам достаточно топов из полимерного волокна, а им требовались корсеты с глубокими чашечками, профессор Анбрук их даже где-то достала, музейные экспонаты, и показывала аудитории… Я думаю тебя утешит тот факт, что средний рост взрослых архаических женщин, так по науке они называются, наши предшественницы, был всего-навсего сто семьдесят сантиметров…

Онки слушала молча, не перебивала и не переспрашивала, а потом, подняв на подругу серьёзный взгляд, спросила:

— А ты уверена, что эта Ванда Анбрук не из тех мошенников, что наживаются на сенсациях, сочиняя псевдонаучные анекдоты?

— Абсолютно. Она серьёзный учёный. Доктор исторических и социальных наук. Защищалась по теме «Патриархальный мир». Недавно вышла её книга с таким же названием… Впрочем, если тебе интересно, ты можешь написать ей. Она оставила адрес электронной почты для вопросов по курсу.

Рита произнесла последние слова обернувшись на ходу: вся высокая стройная и белая, в плотной шапочке для купания, она тут же исчезла за силиконовой занавесью, ведущей в душевые.

Онки поднялась к себе и привычным движением нажала на кнопку обстановки. Каждое помещение в Норде, предназначенное для проживания воспитанников, было снабжено специальной системой контроля режима дня — прививание детям и подросткам дисциплины автоматизировали — при нажатии кнопки комната в зависимости от времени суток трансформировалась, подсказывая ребёнку, чем именно ему следует в данный момент заниматься. Кровати по утрам издавали особый звуковой сигнал — это означало «пора вставать» — а специально для лежебок был разработан весьма остроумный механизм, наклоняющий кровать вбок в том случае, если некто оставался нежиться под одеялом дольше пятнадцати минут после звучания сигнала. А когда соня всё же вынужденно покидал свою кровать, она автоматически складывалась и, поднимаясь наверх, помещалась в предназначенную для неё нишу в потолке. Таким образом полностью исключалась возможность просыпания детьми занятий — время поднятия кроватей заносилось в программу управления комнатой и регулировалось в зависимости от расписания. Время отхода ко сну тоже было зафиксировано — когда оно наступало, первым делом автоматически складывался и задвигался в свою нишу компьютер, затем специальный сканирующий щуп, напоминающий торчащую из стены мифическую руку, бережно собирал по комнате и складывал в запирающийся ящик все мобильные устройства: телефоны, электронные книги, игровые панели и прочие мелкие гаджеты. После этого совершенно ненавязчиво зажигался свет в душевой, дверь туда гостеприимно приоткрывалась — вошедший туда воспитанник обнаруживал на полочке зубную щетку, полотенце и свежий баллончик моющей пены. Пока он осуществлял нехитрые гигиенические манипуляции, опускалась кровать, зажигался ночник, автоматически закрывались жалюзи на окне — «пора спать».

Сейчас огромное спроецированные на стену изображение циферблата часов показывало четыре — время выполнять домашнее задание, поэтому — Онки состроила недовольную гримаску — на компьютере открывались только учебные программы, и в сети были доступны только образовательные сайты. Это отсутствие выбора порою не могло не казаться угнетающим. Именно сейчас Онки хотелось войти в Игру. Она села к столу, подперев рукой голову. Уроки делать было лень, за окном распласталось нежно-голубое чистое осеннее небо. Онки взяла куртку и, не обратив внимания на учтивое предупреждение интерактивного наставника, что этот час отведен для занятий, тихо покинула комнату. Несмотря на позднюю осень на улице было ещё тепло. Огромный парк, предназначенный для прогулок воспитанников, был частью загородного музейного комплекса, в конце его главной аллеи располагался великолепный мраморный дворец; несколько лет назад он был закрыт для реставрации внутренних помещений, которую, по-видимому, так и не начали… Старшеклассники любили приходить в это готически прекрасное уединенное место, сидеть на широких ступенях парадной мраморной лестницы, читать стихи, бренчать на гитарах и познавать тайком сладость первых поцелуев.

Онки шла среди редеющих крон парковых деревьев. Силуэт дворца просматривался среди ветвей, башни, портик, изящная белая колоннада. Она рассчитывала побить одна в этот час, среди осенней тишины, гладкого камня, каштанов и кленов, практически лишенных листвы… Внезапно она остановилась. На дворцовом крыльце находились двое. Приглядевшись, Онки с удивлением узнала наставника Макса и профессора Ванду Анбрук. Оставшись стоять в полусотне шагов от мраморной лестницы, не решаясь ступить ни шагу дальше, девочка невольно стала свидетелем чужого уединения. Ванда в чёрной шляпке с пером, в длинном пальто, строго подпоясанном на тонкой талии, с изящной чёрной тростью в руке, стояла, подняв голову и глядя на Макса, стоящего на несколько ступеней выше; Онки не могла слышать, что они говорят, но судя по смущенно-радостному, розовому, как рассвет, румянцу на лице юноши беседа была интимной… Опавшие листья на широких мраморных ступенях — золотистые, оранжевые, красные — яркие пятна на белом — служили восхитительным обрамлением любовной сцене. Онки очарованно наблюдала. Профессор Анбрук поднялась чуть повыше, взяла руку Макса, поднесла к губам его тонкие пальцы… Влюблённые, разумеется, не замечали Онки, но смотреть дальше ей стало неудобно — девочка решила, что присутствовать при подобном инкогнито очень дурно… Она отвернулась и, стараясь не создавать шума, быстрым шагом пошла прочь по пустынной аллее. Увиденное навеяло мысли о недавнем безобразном скандале в столовой, о Коре Маггвайер, о неведомой неукротимой силе, давшей ученице десятого класса достаточно смелости для того, чтобы прилюдно облить наставника компотом. Отчего она выплеснула содержимое стакана ему в лицо с таким видом, словно по некоторому таинственному закону имела на это полное право? И почему он никак не отреагировал, не попытался защититься хотя бы словами? Получается, он тоже по каким-то причинам признавал за Корой право так поступить, и, вероятно, знал за собой вину, которая могла бы быть искуплена подобным унижением… Онки думала, но ничего не могла придумать. Впрочем, вскоре ей надоел этот личностный пасьянс, в котором явно не хватало карт. В голове нашлось некоторое количество более интересных мыслей. Вспомнив об Игре, она взглянула на часы — вот досада! — всего половина пятого и только в восемь, после ужина, можно будет в неё войти… Что же… Придётся делать уроки.

Игра представляла собою управляемый сон. С момента её внедрения в правительстве шли дискуссии о том, насколько велик риск нанесения вреда детской психике. Мнение большинства по этому вопросу склонялось то в одну, то в другую сторону, как верхушка дерева на ветру — в прессе проскакивали сообщения об увеличении количества случаев самоубийств подростков после начала массового использования Игры. Многие влиятельные люди, однако, заслуженные педагоги, психологи, звезды эстрады и кино высказывались о нововведении положительно; министерство образования придерживалось проверенного курса — сразу невозможно оценить влияние чего бы то ни было на общество, должно пройти время, вырасти хотя бы одно поколение, одним словом, «поживем-увидим».

В ходе каждого этапа Игры подросток получал задания, которые необходимо было выполнить для перехода на следующий уровень. Целью прохождения всех уровней была оценка потенциала игрока: определение его способностей, склонностей к тому или иному роду деятельности; все эти данные регистрировались компьютером и заносились в электронную анкету воспитанника, а впоследствии служили опорой при выборе профессии.

Игра стала обязательной для всех. Она постоянно совершенствовалась и дополнялась создателями. Существовало очень много разных версий Игры в зависимости от профиля, которому отдавал предпочтение подросток, к примеру: «Менеджмент», «Политика», «Бизнес», «Криминалистика и юриспруденция». Были разработаны специальные программы, дающие детям прочувствовать, что такое рабочие профессии — «Водитель», «Крановщик», «Повар». Время Игры строго регламентировалось, пропуск сеанса влек за собой наказание. Ежедневно кроме выходных ровно в восемь часов вечера бесшумно смещалась в сторону металлическая заслонка, стилизованная под обои, и из ниши в стене выдвигался небольшой ящик с интерактивной маской. Воспитанник надевал её, вставлял в уши специальные беспроводные звуковые капсулы и плюхался на свою кровать точно так же, как если бы ему нужно было лечь спать. Сначала было темно. Тихо. А потом со всех сторон начинала звучать нежная умиротворяющая музыка, и мягкие вибрации почти незаметных датчиков на висках и на лбу, словно волны, расслабляли, убаюкивали. Мягкий обруч, охватывающий голову воспитанника, регистрировал мозговую активность. Начиналась Игра. Благодаря легкому гипнотическому действию интерактивной маски и объемному звуку ушных капсул, у играющего создавалось полное ощущение реальности происходящего.

Онки нравилось играть. Всякий раз она с нетерпением ожидала момента, когда с лёгким щелчком размыкалась стена, и, постепенно выдвигаясь из углубления в ней наружу, словно язык изо рта доброго чудища, появлялся футляр с интерактивной маской.

Онки выбрала программу «Политика», у Риты была «Военная служба», у Коры Маггвайер — «Шоу-бизнес». Играть начинали в средних классах, с двенадцати-тринадцати лет — педагоги, психологи и министры сошлись во мнении, что это оптимальный возраст для диагностики способностей человека.

Дети много общались на тему Игры, рассказывали о своих переживаниях, обменивались опытом с теми, кто играл по аналогичной программе.

— Тактика ведения боя — это самое настоящее искусство! Стратегия крупной военной операции — тем более. Один просчет генерала может стоить тысяч жизней… — делилась своими наблюдениями Рита Шустова.

— Вот именно! — буркнула Онки, — Лажа эта твоя армия. Простых военных учат умирать и убивать, а тех, кто над ними, не вздрагивать, посылая на смерть. Это жестоко. А политики защищают людей. Они работают для того, чтобы лучше жилось простому народу.

Рита покачала головой.

— Разве в политике мало жестокостей? Когда решаются глобальные вопросы в масштабах целых государств, происходят перевороты и революции, думают ли стоящие у руля о том, как это отразится на судьбах конкретных людей? Тому, кто вращает огромные тяжелые шестерни и колеса, просто недосуг думать о мыши, случайно оказавшейся между зубцами…

Большинство войн, надо заметить, развязывают именно политики.

— Война — это никогда не свободное изъявление воли современного политика, а всегда его ошибка, — твердо сказала Онки.

— Ну вот… — Рита рассмеялась, — мы, оказывается, нужны, чтобы исправлять ваши косяки!

Онки угрожающе сдвинула брови — собиралась ответить, непременно как она любила, задвинуть что-нибудь веское и мощное. Произвести впечатление. Но как раз в этот момент мимо прошел Малколм из восьмого коррекционного — за ним тянулся лёгкий шлейф его негласной славы и модных духов — он считался самым красивым мальчиком в Норде. Осветив на несколько мгновений своим тонким белым личиком коридор, он исчез за поворотом.

Рита проводила Малколма мечтательным взглядом. Онки презрительно фыркнула.

— На самом деле мы говорим об одном и том же, — вернувшись к теме, подытожила будущая военная единица Шустова, примирительно коснувшись руки подруги, — и политиков, и генералов объединяет то, что им вверено огромное количество человеческих жизней. Власть, в каком виде бы она ни существовала, поневоле требует жестокости.

— Не жестокости, а объективности, — поправила Онки.

— Это, безусловно, разные вещи, но в некотором приближении сопоставимые. Объективность не знает сочувствия… Объективность в больших масштабах — это статистика… В расчет берется усредненное мнение абстрактного большинства, которое, случается, ни один живой человек, наугад выбранный из этого самого большинства, в чистом виде не разделяет…

— Если уж на то пошло, в армии статистика куда страшнее. Потери убитыми и ранеными — просто длинные электронные списки. А кто-то, дрожа, ведет по ним палец от фамилии до фамилии.

У Ритки, кажется, кончились аргументы. Как всегда, она не смогла доказать своей упрямой чудаковатой, но умной подруге, почему служить в армии — это честь для каждой девчонки…

— Неужели, если ты станешь когда-нибудь Президентом, тебе вообще не понадобятся вооружённые силы? — спросила она, обреченно уронив плечи.

— Надеюсь, что нет. Я сделаю так, что нигде и никогда не будет войны.

Рита подняла на подругу удивлённый взгляд.

— В первую очередь затем, чтобы тебя не убили, дуру, — добавила Онки с суровой улыбкой.

ГЛАВА 2

Профессор Ванда Анбрук ответила на письмо не сразу. Как настоящий ученый, она очень тщательно взвешивала свои мысли, и по возможности старалась не торопиться, обрабатывая корреспонденцию. Она подолгу обдумывала присылаемые вопросы, если находила их интересными, и отвечала всегда обстоятельно, подробно, желая осветить предложенную тему со всех сторон.

Нетерпеливая Онки уже давно потеряла последнюю надежду на ответ и успела даже несколько раз рассердиться на доктора Анбрук — «уж такая важная птица! конечно, она не будет писать ученице средней школы» — к тому времени когда, наконец, обнаружила в своём электронном почтовом ящике долгожданное послание.

«Уважаемая Онки, — писала Ванда, — вы спрашиваете меня о возможных причинах Гендерного Перехода, которые, как историк и антрополог, я могу вам осветить, к сожалению, весьма поверхностно. Этим невероятным явлением в масштабах всей цивилизации в настоящее время интересуются учёные самых разных направлений — от специалистов в области общественных наук до генетиков и врачей. Изменения происходили, как полагают многие исследователи, я в том числе, в течение очень долгого времени никак не проявляя себя, природа готовила свою великую революцию подпольно, она настойчиво шла к своей цели очень мелкими шажками, возможно, в течении целого тысячелетия, а сами изменения оказались настолько глубокими, что затронули саму структуру генома. Поэтому, собственно, о причинах Перехода гораздо более правильно было бы спрашивать биологов… Данное утверждение, однако, отнюдь не означает, как вам, вероятно, может показаться, что я имею намерение переадресовать ваш вопрос кому-либо, я лишь подчеркиваю, что мой ответ на него будет представлять собою личное мнение, а не объективную научную информацию. Насколько мне известно, в современной психологии существуют полуэмпирические теории влияния психических процессов на функционирование отдельных органов и систем, а также организма в целом, к примеру, мы имеем достаточное количество достоверно описанных случаев бесплодия, нервных заболеваний, заболеваний эндокринной системы и даже опухолей, имеющих психосоматическую природу. Мы имеем так же описания феноменов самостоятельного излечения организма внушением, молитвами, заговорами и прочими нестандартными и, мягко говоря, далекими от науки методами. Следовательно, мы не будем совершенно голословны, утверждая, что очень сильные психологические эффекты могут оказывать влияние на общее состояние организма, в том числе и на гены.

Одна из современных теорий объясняет начало Гендерного Перехода именно единичной спонтанной мутацией хромосомы у девочки, систематически подвергавшейся насилию; девочка впоследствие передала мутацию своим дочерям, те — своим; мутация оказалась биологически выгодной и потому со временем обрела устойчивость в популяции… Я могу запутаться в терминах, поскольку не являюсь специалистом в данной области, и заранее прошу у вас прощения.

Первые дети с мутировавшими половыми хромосомами начали появляться на свет уже в конце двадцать первого века, сначала это считали болезнью, у девочек она получила название СГД (синдром гендерного доминирования), а у мальчиков СУЕСА (синдром угнетения естественной сексуальной агрессии), но потом таких детей стало рождаться всё большее, и этот процесс невозможно было остановить. Некоторые медики в те далекие времена полагали, что СУЕСА просто-напросто одна из форм гомосексуализма, и даже пытались лечить мальчиков с помощью гипноза, изоляции и терапии определенными препаратами, но потерпели трагическую неудачу. Ведь СУЕСА, как выяснилось, не имел ничего общего со сменой сексуальной ориентации — она оставалась совершенно нормальной, но при этом коренным образом менялся характер полового влечения: юноши проявляли себя в отношениях более пассивно, начинали выказывать встречный сексуальный интерес к лицу противоположного пола только после получения от него первичных знаков внимания. Девочек с СГД тоже сначала пытались лечить, только в отличие от мальчиков врачи подозревали у них в первую очередь гормональные проблемы, поскольку все они вырастали высокими и, как казалось в те времена, чересчур развитыми физически, избыточный прирост мышечной массы объясняли неправильным функционированием эндокринной системы, но и это предположение оказалось ложным. СГД никак не отражался на здоровье организма, в том числе и репродуктивном, женщины с СГД даже легче переносили беременность, рожали быстрее и с меньшим количеством осложнений, чем их «нормальные» ровесницы. Единственным негативным, как считают многие исследователи, моментом Перехода стало полное исчезновение грудного вскармливания. Молочные железы у современных женщин остались только в виде рудимента, они не вырабатывают молока даже после естественных родов. В настоящее время структура СГД-хромосомы Х полностью расшифрована, уже точно известно, какие из её участков подверглись изменениям, наиболее подробно с этими исследованиями можно ознакомиться в Государственном Медицинском Университете Ост-Гард, где работает ведущий специалист в области сравнительного анализа современных и архаичных Х хромосом, директор инновационного проекта «Искусственный эндометрий», одна из величайших наших современниц, доктор биологических наук, профессор Афина Тьюри. Если у вас ещё остались вопросы, вы можете прослушать курс лекций, который она читает студентам-медикам, или скачать в электронном виде её всемирно известную научно-популярную книгу «Женщина. Раба и повелительница инстинкта»,

С уважением и благодарностью за ваш интерес, д-р исторических наук, профессор Объединённого Университета, Ванда Анбрук.»

Пробежав глазами письмо, Онки отправилась на футбол. Она немного опоздала, и все девчонки уже собрались на поле. Сегодня пришла играть даже Кора Маггвайер, вид у неё был всё ещё довольно мрачный, большие карие глаза сурово глядели из-под косой челки и сдвинутых бровей. Она сидела по-турецки на искусственной траве поля и напряженно наблюдала за группой девчонок, стоящих около ворот. В ожидании начала игры они что-то оживленно обсуждали. Мидж Хайт, та самая, которой Онки до сих пор не уплатила «долг чести» держалась рукой за боковую опору ворот и упиралась подошвой правой ноги в лежащий на земле мяч, слегка перекатывая его. Онки тоже засмотрелась на эту группку, которая, вероятно, считала себя элитой сборной команды Норда, в прошлом году они выиграли какой-то кубок и теперь ходили непомерно задрав носы по этому поводу; вопрос архаичных хромосом, однако, не выходил из головы у Онки, она размышляла о том, как мог бы выглядеть мир до начала Гендерного Перехода, и эти мысли так сильно занимали её, что она не заметила Коры, подошедшей к ней и опустившейся на землю рядом.

— Эй… — своим немного грубоватым сиплым голосом окликнула её Маггвайер.

— Да? — отозвала Онки с неподдельным удивлением. Рывком выдернутая из лабиринта своих размышлений, она меньше всего ожидала увидеть перед собою лицо этой старшеклассницы, с которой практически не общалась.

— Знаешь что, Хайт собирается с тобой «поговорить» сегодня. Поэтому шла бы домой потихоньку, уроки делать…

— Что?

— Стрела будет. Понятно тебе? — Кора недовольно отвернулась и сплюнула на траву.

— Почему ты меня предупреждаешь? — ещё больше удивилась Онки, все её отношения с гитаристкой составляли одни только драки, да и те давние; участие Коры было ей непонятно.

— Не слишком-то приятно собирать по всему полю чужие зубы, — лаконично ответила та.

— В таком случае это будут зубы Мидж, — ответила Онки, — ей показалось в эту секунду, что кто-то подговорил Кору подойти к ней, с целью поймать её на трусости. Дудки. Не на ту напали. Никуда она сейчас не уйдет. Это самый постыдный поступок — скрыться, получив предупреждение о стрелке. Тем не менее, Онки ощутила неприятную щекотку где-то в глубине живота, и, поневоле бросив взгляд в сторону Хайт и её команды, моментально оценила масштаб надвигающейся бури. Их было пятеро.

Кора Маггвайер, посмотрев туда же, длинно вздохнула.

Когда Мидж Хайт ленивым, преувеличенно значительным, лидерским поворотом головы обратилась в сторону Онки, та уже успела почувствовать давно знакомое, рвущееся наружу упругое возбуждение — сжатую до предела пружину внутри. Готовность драться казалась ей пульсирующим сгустком некой таинственной энергии, заряженным аккумулятором, избыточным давлением под поршнем… Этот всегда внезапный переход из нормального состояния в состояние готовности к драке, точно в атоме переход электрона на более высокую энергетический уровень, на какое-то время способен был совершенно лишать страха, даже разумного: бывало, что Онки, идя на поводу у агрессии, совершенно не соразмеряла свои силы с силами противника. Так было и сейчас. Она поднялась на ноги; твердо упершись подошвами кроссовок в искусственную траву футбольного поля, уверенно и почти гордо выпрямилась во все свои сто шестьдесят четыре сантиметра; слегка повела плечами, словно проверяя, готовы ли они к широкому размаху боевых ударов…

Мидж Хайт продолжала стоять на месте. На ней была глубоко вырезанная майка, демонстрирующая столь же привлекательную, сколь и устрашающую игру мускулов на её руках и спине. Сто девяносто два сантиметра роста красноречиво возвышали её над молчаливым пространством поля между нею и щупленькой тринадцатилетней Онки, которую, очевидно, одним ударом твердокаменной миндально-загорелой руки она могла отшвырнуть метров на пять. Мидж чувствовала эту свою силу, верила в неё, выходя навстречу противнице подобно могучему вожаку волчьей стаи, собирающемуся проучить очередного задиристого молодого волка.

А Онки Сакайо не во что было верить, кроме своих маленьких быстрых колючих кулачков и аномального, согласно заключению подросткового психолога, коэффициента агрессивности. У неё просто больше ничего не было.

Мидж сделала несколько ленивых лидерских шагов навстречу Онки. Её свита осталась стоять возле ворот.

— Будешь платить? С тебя уже три порции мяса. И каждый день будет прибавляться ещё по одной…

— На две я ещё согласна, — спокойно сказала Онки, — но три… Мы так не договаривались.

— Ты просрочила. Таковы правила, — с жестокой усмешкой отчеканила Мидж, резким движение головы откинув чёрную челку с глаза.

— Но я не знала… — Онки сразу почувствовала страх, как только осознала, что есть пусть мизерный, но все же шанс избежать драки, — если бы вы сразу сказали, я бы не села играть…

— Это не мои проблемы, — усмехнулась Мидж, — есть долг, есть платёж…

— Но где я достану вам сразу три порции? — голос Онки слегка задребезжал.

Мидж картинно повела плечами.

— И об том — не моя печаль. Где хочешь. Одолжи, украли, отними у кого-нибудь…

При этих словах Онки представились сначала испуганные глаза некого абстрактного малыша, у которого неожиданно вырывают тарелку, а потом, сразу же вслед за этим видением, необычайно чётко, стол для наставников, где стоят и ждут своих хозяев несколько дымящихся порций…

— Нет, — твёрдо сказала Онки, — либо две, причем одну завтра, а другую послезавтра, либо вообще ничего.

— Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, -Мидж делано рассмеялась.

Точка невозврата была пройдена. Теперь уже ничто не могло остановить накачку энергии для перехода от разговора к драке, Онки почувствовала, как почти приятная адреналиновая дрожь пробежала по позвоночнику. Сейчас начнётся.

— Я сказала — нет, — повторила Онки. Она слегка расставила ноги — это обычно прибавляло ей уверенности, давая ощущение, будто бы она прочнее стоит на земле.

Мидж сделала ещё один шаг по направлению к ней и едва заметно кивнула своей шайке.

…Пружина мгновенно расправилась, неудержимо рванулся вверх подталкиваемый избыточным давлением поршень, выпустил в пространство свой гневный квант возбуждённый атом.

Мидж била методично, основательно, без особой злобы, но крепко, не делая скидок ни на возраст соперницы, ни на ещё комплекцию.

Онки Сакайо лихорадочно металась в круге обступивших её старшеклассниц: один за другим наносила она свои короткие быстрые удары, била наугад, возмещая скоростью точность, старалась попасть хоть куда-нибудь, в живот или в грудь: рудименты молочных желез у девчонок с определённого возраста самое больное место — она слышала это от кого-то и не гнушалась этим пользоваться…

На голову сбоку обрушилась чья-то тяжёлая ладонь, так что в ушах у Онки зазвенело, что-то хрустнуло, в воздухе мелькнуло несколько кровавых брызг, но аномально высокий коэффициент агрессивности знал своё дело, Онки не замечала боли, как берсерк, свирепея все больше с каждым ударом, она колошматила высоченную мускулистую Мидж точно стальную стену и ещё кого-то, подвернувшегося под руку…

Но их было слишком много, её одолевали, шмыгая онемевшим носом, Онки уже ничего не видела и не понимала, она то пятилась, то снова отвоевывала позиции резкими отчаянными беспорядочными бросками вперёд…

Внезапно ей стало легче; она почувствовала, что кто-то ещё усердно работает кулаками рядом, давая ей возможность передохнуть, отбрасывая противника назад. Выручала её Кора Маггвайер. Онки боковым зрением, за миг до того, как потеряла сознание, успела это заметить: мелькнула в воздухе знакомая точеная крепкая рука и чётко втиснулся небольшой, но увесисый кулак в чьё-то крупное, упругое, глянцевое от выступившего пота тело…

Потом навалилась качающаяся мягкая чернота, Онки закружило, словно в водовороте, и откуда-то издалека донеслись до неё непривычно растянутые, будто бы надолго повисающие в пространстве, звуки голосов:

— Не дай бог убила, дура…

— Да брось ты паниковать, отлежится.

— Идемте отсюда…

Когда Онки пришла в себя, рядом сидела Кора. Небо медленно вращалось над головой, и первым, на чём удалось остановить взгляд неохотно разомкнувшихся глаз, были чужие плечи, тонкие, но рельефные, гладкие, будто выточенные из мрамора плечи, их полностью обнажала сильно вырезанная, как у Мидж, спортивная майка. Спереди на ней был принт — логотип известной футбольной команды и номер «22». Пропитавшись потом, майка прилипала к телу, обрисовывая едва заметно выпуклые рудименты молочных желез с круглыми плотными пуговками сосков.

— Вставай, — небрежно сказала Кора, — пошли.

Онки приподнялась, превозмогая боль. Ощущение собственной неуязвимости напрямую связано с концентрацией адреналина в крови, и поэтому теперь, когда азарт драки угас, беспомощность и слабость обрушились на неё лавиной; помятые ребра жгло под влажной от пота футболкой, в носу хлюпала кровь, костяшки пальцев помнили каждый нанесенный удар.

Кора Маггвайер молча помогла ей встать.

— Почему ты заступилась за меня? — спросила Онки. Ей было мучительно стыдно за свою беспомощность, особенно перед девчонкой, с которой ей случилось подраться в прошлом, хотя теперь Онки уже сомневалась в том, что тогда Кора делала это в полную силу: ведь если сегодня ей удалось пусть не раскидать, но хотя бы подержать в напряжении отмороженную шайку Мидж, то она кой-чего стоит…

— А как мне следовало себя вести? — спросила музыкантка с грубоватой насмешкой, — Стоять и смотреть как тебя бьют? В следующий раз я так и поступлю.

— Да нет… Я не то хотела… — сдавленно пролепетала Онки, — Спасибо.

— То-то же, — сказала Кора примирительно, — а то мне мои кости тоже не даром достались. И обидно рисковать их целостностью ради всяких задир с болезненным самолюбием.

Онки грозно шмыгнула расквашенным носом.

— А разве не так? Помнишь из-за чего ты в прошлом году со мной сцепилась-то? Нет? В том и дело. …Повода не было. Так. Выскребли из-под ногтя.

Онки действительно уже не помнила, как не помнила она и остальные девяносто пять процентов причин своих драк; сегодняшняя, пожалуй, оказалась тем редким исключением, когда Онки пришлось честно защищаться; обычно же аномально высокий коэффициент агрессивности попросту требовал внимания к себе: желание впечатать куда-нибудь кулак было продиктовано природной необходимостью, и уж если подворачивалось хоть какое-нибудь относительно правое дело, за которое следовало побороться, то грех было этим не воспользоваться.

— Так если ты меня недолюбливаешь, то почему защищаешь? — не унималась Онки, — ведь если мы с тобою однажды чего-то глобально не поделили, стало быть, мы враги?

— Только в том случае, если нам обеим всё ещё нужно то, чего мы не поделили, — иронично изогнув бровь, отвечала ей собеседница.

Онки тут же вспомнилась сцена в столовой: разгневанная Кора, изумленные лица, повернутые в одну сторону, точно множество экранов с идентичным изображением в гипермаркете электроники, Лопоух с пятном вишнёвого компота на груди, будто застреленный или проколотый насквозь шпагой…

— Но ведь ничего не забывается, и вряд ли ты будешь относиться к кому-либо с прежней симпатией после того, как он пропишет тебе в челюсть?

Кора сдержанно усмехнулась.

— Смотря за что. Добро и зло категории относительные, а потому конкретный на совесть отвешенный хук с одинаковой вероятностью может быть тождественно равен как одному, так и другому. Тебе, вероятно, не знакома притча о воробье, лисе и лошади?

Онки помотала головой.

— Держи, пригодится. Летел воробей зимой, замёрз, упал. Казалось, тут всё, и конец ему, да проходила в это время мимо лошадь, навалила большую кучу, на воробья прямо, а куча тёплая, отогрелся воробей и думает: «Вот, лошадь, зараза, вздумалось ей на меня насрать!» Негодует. Шла мимо лиса, увидела воробья, услыхала его причитания, помогла ему выбраться из кучи, перышки очистила ему, языком вылизала, а потом взяла его, да и проглотила. Благо так же часто бывает грубым, как зло — ласковым.

Кора глядела на тринадцатилетнюю девчонку, сосредоточенно сопящую окровавленным носом, со снисходительным умилением, как на маленького ребёнка, хотя сама была лишь двумя годом старше.

— Ты хорошо дерешься, — пробормотала Онки. Чувство благодарности обязало её сделать защитнице комплимент.

Кора только неопределенно махнула рукой в знак того, что не считает это сколько-нибудь примечательным достоинством.

Они медленно шли вдоль необозримого забора из металлической сетки, которым огорожены были корты, футбольное поле, похожее на цирковой шатер здание круглогодичного катка и прочие постройки спортивного комплекса. Заходящее солнце пробивалось между отдаленными корпусами Норда яркими вспышками, листва с деревьев облетела уже почти вся, но было тепло, тихо…

Случившееся неожиданно и стремительно сблизило Онки и Кору — словно стихийное бедствие одним рывком бросило их навстречу друг другу.

По неширокой мощеной тропинке вдоль кортов шли близко, иногда соприкасаясь плечами.

— За что, если не секрет, на днях ты облила… наставника Макса компотом? — Онки сначала хотела сказать «лопоуха», но потом решила, что это может обидеть Кору, ведь и горилле понятно: она к этому парню неравнодушна… Вообще говоря, Онки немного стыдилась своей бесцеремонности, но этот вопрос, однажды возникнув, уже долго ей досаждал, точно мясное волокно, застрявшее между зубами, а другого столь же удачного шанса задать его могло и не представиться.

Кора ответила не сразу. Она, вероятно, не ожидала столь стремительного вторжения в личную сферу. Подставив лицо солнцу и благодушно щурясь на него, она медлила с ответом, но молчание её не было неловким, оно носило характер скорее созидательный, будто бы Кора тщательно, как мастер, шлифовала и полировала ту фразу, которую собиралась произнести.

— Я не то чтобы мстила ему за какой-то поступок, ничего он мне не сделал, — ответила она, — а так, выдала небольшой кредит его будущему самоуважению…

Онки сперва внутренне возмутилась, но ничего не сказала. Ей вспомнилось то загадочно покорное выражение лица Макса, с которым он принял унижение.

— Он что-то пообещал тебе?

— Есть такие вещи, которые значат гораздо больше, чем любые обещания, — сказала она сухо.

— Тебе неприятно об этом говорить? — предположила Онки.

— Нет. Отчего же? Спрашивай. Я должна тренироваться не принимать это всерьёз. Меня, надо признаться, ужасно бесит, что все мои друзья избегают говорить со мною о Максе, с преувеличенной деликатностью обходят эту тему, подобно тому, как стараются не напоминать людям о смерти близких.

— Вероятно, они судят по себе, люди не любят вспоминать о своих поражениях… — Онки осеклась, слишком поздно сообразив, что произнесенная фраза могла задеть собеседницу.

Кора снисходительно хмыкнула.

— Я не считаю, что со мною произошло нечто особенное. В сущности, вообще ничего не было. Я просто надумала сама себе черти-чего. Ведь Макс действительно не давал мне никаких авансов, я не получала от него сигналов, могущих указывать на его взаимность… Ну… Кроме того раза в гардеробе… Он позволил себя поцеловать, но, возможно, на самом деле он этого не хотел, просто растерялся… А я воспользовалась… Единственный поцелуй, да и тот почти насильно. Не слишком надежный индикатор чувств, согласись. В столовой я повела себя как истеричка. И теперь мне чертовски стыдно.

Внутренне поколебавшись, «а стоит ли», Онки всё-таки рассказала Коре о том, что видела в парке.

— Я знаю, — ответила девушка, — профессор Анбрук неделю назад предложила ему помолвку. И он дал согласие. Они познакомились в прошлом году, она была приглашена читать в Объединенном Университете лекции вместо другой преподавательницы, которая, будучи уже очень пожилой, скоропостижно скончалась; Макс влюбился в Ванду сразу, и это так сильно бросалось в глаза, что вскоре стало очевидным всему потоку — он краснел, когда она на него смотрела, когда кто-нибудь невзначай произносил её имя в его присутствии, когда отвечал на её вопросы… Разумеется, профессор Анбрук не собиралась заводить никаких серьезных отношений со студентом, ей тридцать пять лет, у неё есть муж, она иммигрантка, на родине у неё идёт война, вдобавок возникли проблемы с документами, её почти выслали из страны, и остаться ей удалось лишь благодаря содействию какой-то невероятно влиятельной шишки; Ванда сначала игнорировала чувства юноши — Макс, надо заметить, круглый отличник, претендент на красный диплом — но накануне экзамена он, набравшись смелости, только представь себе, прислал ей электронное письмо с заявлением, что рассказывать билет будет только ей на ушко в её постели, а если она никак на письмо не отреагирует, то пусть ставит в ведомость «неуд», ведь его не волнуют с некоторых пор ни оценки, ни будущее, и он не придёт больше в Университет никогда, потому что не сможет видеть её, свою возлюбленную, которая его отвергла. Ванда, разумеется, не собиралась принимать такие абсурдные условия, она хотела только поговорить с Максом, успокоить его, вразумить… Она согласилась встретиться с ним наедине, и как-то так вышло, что Макс получил желаемое — профессор Анбрук провела с ним ночь… И вынуждена была, как честный человек, предложить ему помолвку.

— Ты же сказала, что у неё муж?

— Да… Но по законам её родины женщина может иметь несколько мужей. Об официальном браке речи, конечно, не идёт, Ванда и так здесь на птичьих правах — она продолжит содержать своего первого мужа — он у неё какой-то странный, вроде как больной — а жить станет с Максом…

— Он сам тебе это рассказал?

— Нет.

— А откуда тогда…?

— Мне сказала профессор Анбрук. Я нашла её номер телефона на сайте университета и позвонила. Моё сердце было полно гнева, я хотела предупредить её, что если она дурно поступит с Максом, то ей не миновать расплаты… Но она побеседовала со мной так спокойно и разумно, что мне совершенно расхотелось бросать ей вызов. Ванда мне даже понравилась. Она уверила меня, что ни за что не обидит Макса, обещала заботиться о нём так хорошо, как только возможно, и добавила в самом конце, чтобы я запомнила этот разговор, и, когда мне будет тридцать пять, если на мой сотовый позвонит девчонка, сходящая с ума по моему жениху, я говорила бы с нею так же, как она только что говорила со мной… Мудрая женщина.

Кора свернула в небольшой закуток между хозяйственными корпусами, жестом пригласив Онки последовать за ней. Там, возле глухой, без единого окошка, боковой стены, лежали штабелями накрытые плотной плёнкой доски. Забравшись на самый верх, Кора достала из вислоухой мягкой спортивной сумки сигареты.

— Будешь? — спросила она.

— Нет, — Онки поморщилась, — Я надеюсь ещё хоть немного вырасти.

— Дело хозяйское.

Держа дымящуюся сигарету в зубах, Кора принялась искать что-то в своей сумке. Достала оттуда несколько тетрадок, книгу по психологии, библиотечный толстый учебник по высшей математике, пропахший табаком и чужими руками, яблоко, планшетный компьютер, тюнер…

— Можно я посмотрю, что вы проходите? — осторожно спросила Онки, косясь на учебник математики. Изображенный на обложке знак интеграла пробудил в ней сильное эстетическое влечение.

— Да ради Бога, — махнула рукой Кора, — могу подарить, я всё равно в нём понимаю не больше, чем улитка, ползущая по странице. Мне нравятся звуки… — она мечтательно подняла взгляд, — я часто сажусь где-нибудь и просто слушаю, если долго слушать, то и в беспорядочной какофонии обыденности — шуме автомобилей, чужой болтовне, громыхании стройки — начинаешь различать отдельные удивительно прекрасные мелодии… Колебания воздуха, которые создают крылышки комара или дрожание древесного листа на ветру. Тонкое дребезжание рельса за несколько минут до того, как на горизонте появится поезд. Звуки, которые мы не слышим, брачные песни летучих мышей, например, пронзают пространство каждый миг… Ритм — один из самых совершенных языков, которым материальная Вселенная говорит с нами…

Тем временем Онки с неподдельным восхищением взвесила в руках толстый учебник, полистала его, любуясь вязью таинственных знаков, которыми пестрели страницы.

— Математика — тоже язык, — сказала она, — и не менее красивый, если его понимать.

Кора недоверчиво хмыкнула:

— Ну хорошо, если это язык, то признайся мне на нём в любви.

Онки задумалась, продолжая переворачивать страницы. Она уже не пыталась вникнуть в содержание, а только бессознательно поглощала атакующие её зрительные образы. И тогда, выскользнув из щели между листами книги, на землю спланировал сложенный вчетверо тетрадный листок.

Онки подобрала его. Внешние стороны этого листка остались чистыми, но на нем определенно что-то было написано, нажим писавшего на шариковую ручку сделал одну из его поверхностей слегка рельефной. Не задумываясь, она развернула листок.

— Не читай! — воскликнула Кора, привычный спокойный и чуточку небрежный тон в этот момент изменил ей.

— А что это? — Онки смотрела на листок, но ей не удавалось разобрать торопливый, нервный почерк писавшего, — письмо?

— Нет. Это стихи, — тихо призналась Кора, глядя в сторону.

— Для Макса? — осторожно спросила Онки.

— И да, и нет. Я написала ему, конечно, но знаю, что показать смогла бы разве только на смертном одре… Очень прошу тебя, не читай, — повторила Кора проникновенно и протянула руку, — дай сюда, я и сама стесняюсь их перечитывать… Просто храню зачем-то.

Онки вернула листок владелице. Прежде она никогда не задумывалась об этом — незачем было — а сейчас ей пришло в голову, что возникновение творческого вдохновения гораздо чаще бывает обусловлено болезненными, нежели радостными переживаниями.

— Я думаю спеть об этом песню, — сказала Кора, бережно убирая заветную бумажку в боковой карман сумки.

Разговор стал постепенно редеть, каждая из девочек постепенно погружалась в свои мысли. Онки ждали несделанные задания повышенной трудности. Уходя, она несколько раз оглянулась на свою новую подругу. Та продолжала сидеть на досках, удобно согнув длинные ноги в спортивных гетрах, прикрыв глаза и расслабленно запрокинув голову — слушала…

«Вот чудо в перьях…» — беззлобно удивилась про себя Онки.

Прикрывая рукой свой разбитый нос, Онки пересекала круглый двор, заключенный внутри правильного двенадцатиугольника образованного зданиями детского общежития Норд. Для каждой группы воспитанников — от семилетних первогодок, до семнадцатилетних учащихся последнего класса был предусмотрен отдельный огромный спальный корпус, разделенный на две равные половины секцией лифтовых шахт, одна половина заселялись девочками, а другая — мальчиками.

Во дворе была оборудована просторная игровая площадка, с кольцами, турниками, качелями и громадным, как настоящий замок, сооружением из прочного пластика, резины и дерева, предназначенным для ползания, лазания, пряток и прочих забав детворы.

Онки любила качаться на качелях. Обычно она распихивала по карманам изрядный запас леденцов, втыкала в уши беспроводные таблетки музыкального плейера и часами летала вверх-вниз на сверхпрочных канатах из полимерного волокна. Ей казалось, что на качелях легче думается, когда несешься со скоростью ветра — рассуждала она — и мысли начинают двигаться быстрее. Онки часто решала между землёй и небом усложненные задачки по математике.

Подойдя к качелям, она остановилась чуть поодаль. Они были заняты. Онки не могла вспомнить, где раньше она встречала этого маленького мальчика, по всей видимости первоклашку, который просто сидел на широкой доске, держась хрупкими ручками за канаты и почти не раскачивался, его тонкие ноги в больших кедах ещё висели высоко над землёй.

— Эй, — потребовала она, — освободи качели.

Ребенок не пошевелился, только поднял на неё пытливые зелёные глаза. Этот взгляд определенно был ей знаком. И под его мягким, но неотвратимым напором Онки устыдилась своей беспардонности.

— Всё равно тебе они не слишком нужны… — добавила она чуть более мирно.

— С тобой что-то случилось? — спросил мальчик участливо, он спрыгнул с качелей и направился к ней, — у тебя кровь… Ты дралась?

— Ну, быть может, — отвечала она небрежно, гордо шмыгнув расквашенным носом, — тебе-то что за печаль?

— Никакой печали, — не по-детски спокойно отразил он её невидимый удар, — хочешь платок?

Онки удивленно взглянула на него. Отнятая от лица ладонь действительно была у неё в крови.

— Возьми, — он протянул ей свой чистый, аккуратно сложенный вчетверо платочек, извлеченный из нагрудного кармана.

Онки, не поблагодарив, схватила его и приложила к носу.

— Драться нехорошо, — сказал мальчик.

— Но иногда это бывает нужно, — устало и как будто чуть виновато, словно вернувшийся к родне с большой войны солдат, произнесла Онки.

— Не нужно.

— Тебе не понять. Вы мальчики, вы другие. У вас нет постоянного стремления доказывать другим свою правоту.

— Кулаки всё равно не самый лучший способ.

— Да что ты меня постоянно поучаешь! — рассердилась Онки, — Я не могу вспомнить, когда и при каких обстоятельствах, но мы точно встречались с тобой прежде, умник.

— Это так, — согласился мальчик, — ты нечаянно пнула меня во дворе учебного корпуса, когда бегала со своими подругами. Меня зовут Саймон Сайгон, запомни, пожалуйста.

Онки неопределенно фыркнула. Нос у неё довольно сильно болел теперь, и она, готовая в любую секунду расплакаться, балансировала на самом кончике тонкой доски своего терпения — если бы не присутствие Саймона, то она давным-давно дала бы себе волю…

— У тебя хорошая память, — выговорила она с усилием, запрокидывая голову.

— Я знаю, — ответил он, — а у тебя, вероятно, не очень, раз ты забыла.

— Да у меня самая лучшая память в классе! — снова вспылила Онки, от негодования ненадолго забыв о своей боли, — я знаю все столицы всех стран, а также всех президентов нашей страны в хронологическом порядке их пребывания у власти, — хорохорилась она, — кроме этого я помню наизусть атомные массы всех элементов периодической таблицы.

— Ботаник, — сказал Саймон со спокойной улыбкой.

Это была, вероятно, шутка, и мальчик не имел намерения обидеть Онки, но она восприняла сказанное всерьёз. У неё чертовски сильно болел нос, поражение в драке не давало забыть о себе, а тут ещё и милюзга обзывается! Онки не выдержала.

— А за это ты ответишь! — воскликнула она, и, резко шагнув вперед, ударила Саймона по щеке.

На звук пощечины обернулись играющие неподалеку дети.

— Смотрите! — завопил кто-то из них, — она ударила мальчика! Бить слабых — самое последнее дело! Позор! Позор!

Онки повернулась и бросилась прочь. Глаза её заволокли слёзы. Вслед ей неслись обвинительные реплики и обидные слова. Она не могла видеть, чем в эту минуту занят был Саймон, но ей почему-то казалось, что он не метался, не плакал, а продолжал стоять там же, возле качелей, прикрыв ладонью покрасневшую щеку, и со спокойным достоинством смотрел ей вслед.

Поднявшись к себе Онки заперлась в умывальной и отняла от лица платок. Бросив его в раковину и открыв кран, она долго смотрела, как взбиваемая сильным напором пена становится розоватой, как наполняется раковина кровавой водой и постепенно расправляется в этом растворе, точно раненая птица, скомканный платок.

Онки прополоскала его и, отжав, вновь положила на переносицу, только уже в качестве охлаждающего элемента.

Она села в кресло и запрокинула голову. Мягкая прохлада влажного платка освежала и успокаивала. Полоща его, Онки успела заметить, что на одном из уголков нежно-голубой ниткой тонко вышиты инициалы владельца:

С.С.

Теперь, как бы сильно она ни захотела, вряд ли ей удастся ещё раз забыть это имя.

ГЛАВА 3

Рита и Онки сидели в столовой возле окна. До начала занятий оставались считанные минуты, поэтому просторное и светлое помещение быстро пустело: толпа воспитанников, задерживающихся у выхода, где всегда создавалась в такое время небольшая пробка, постепенно убывала, просачиваясь в двустворчатые двери как вода в сливное отверстие раковины. Все торопились в классы.

— Ты почему никуда не идёшь? У тебя свободный час? — спросила Рита, — Везучая! Я бегу сейчас на историю отечества!

— Нет, — ответила Онки мрачно. Она полулежала на столе, подперев подбородок сложенными стопкой руками.

— Нет? — удивилась Рита, — Плохо себя чувствуешь? Приболела? Я не помню, чтобы ты прогуливала раньше. Учетного робота не боишься?

Онки помотала головой.

— Что-то случилось? — спросила Рита озабоченно.

— Ничего.

— Ну… я же волнуюсь… Ты очень странно себя ведёшь. Должна быть какая-то причина…

Между бровей Риты собралась маленькая напряженная складочка. Она выглядела сейчас невероятно трогательно в своей тревоге за подругу, и если бы та не была эгоистично погружена в свои страдания, то, вероятно, смогла бы оценить это по достоинству…

— Да нет никакой причины, — Онки вытянула перед собой руки со сцепленными замком пальцами, — просто сама жизнь — по сути бестолковая беготня, что бы ты ни делал, всё равно умрёшь, и труды твои забудутся, начинания порастут плесенью, и дети твои, сколько бы ты их ни родил, тоже умрут…

Рита насторожилась.

— Что-то это мне напоминает… «Все суета сует и томление духа». Ты проиграла? — спросила она, понизив голос. Она слишком хорошо знала подругу, чтобы думать, будто подобные настроения у неё могли быть вызваны чем-нибудь, кроме поражения.

Онки кивнула.

— Что сказали? — спросила Рита, сочувственно положив руку ей на плечо.

Онки слегка поморщилась, она не выносила сентиментальных проявлений участия, но из уважения к подруге не отстранилась.

— «Присущие вашей личности качества и свойства не соответствуют выбранному вами профилю. Рекомендуемые направления: научная деятельность, высокие технологии, алгоритмизация и программирование. Не огорчайтесь!» — Онки злобно передразнила бесстрастный электронный голос Игры.

— Я сочувствую тебе. Но не стоит принимать это так близко к сердцу… Игра ведь может и ошибаться….

— Игра никогда не ошибается.

— Откуда ты знаешь?

Онки молчала.

— Послушай… — начала без надежды быть услышанной Рита, она уже смирилась с вынужденным прогулом отечественной истории и присела на край скамьи рядом с подругой, — Игра не задумывалась как нечто, делающее выбор за тебя, она лишь призвана слегка помочь сориентироваться в огромном множестве важных и нужных профессий, немного направить, задать вектор…

— Но я не хочу, — резко сказала Онки.

— Чего ты не хочешь?

— Ничего не хочу. Кроме этого.

Рита, понурив русую голову с толстой короткой косой, как-то уж больно обреченно вздохнула. Эх… Если уж этой Онки что-нибудь втемяшится в голову — всё, пиши пропало…

— С тех пор как Игра впервые появилась в образовательных учреждениях, прошло уже много времени, и если раньше она, возможно, и была тем, чем ты её назвала, направляющим началом, помощником, ну и тому подобное, то теперь Игра — это тест. Проверка. Теперь она ставит диагнозы и выносит приговоры. Ты наивная, если веришь, что нам подсовывают Игру просто так, для общего развития и облегчения нашей дальнейшей судьбы. Они хотят знать всё с самого начала, наш потенциал, наш потолок, определить однозначно, кто из нас имеет шанс подняться наверх, занять высокий пост, сделать научное открытие или создать гениальное произведение искусства, а кто не способен ни что, кроме как стать инкубатором для чужих детей…

— Онки, ты говоришь очень жестокие вещи, прямо как в страшных фантастических фильмах про будущее, — Рита встревоженно заглядывала подруге в глаза, — я тебе не верю… Зачем им нас фильтровать?

— Ты не понимаешь? — спросила Онки с грустью, — Это же так просто! Им это нужно, чтобы экономить ресурсы. Образование — очень ценная услуга. Оно требует больших и далеко не во всех случаях окупаемых экономических затрат. Это полив не проросших семян. Покупка кота в мешке. Никогда не знаешь, будет ли результат соответствовать тому, сколько усилий было в него вложено. Государству не выгодно учить бездарей, которым всё равно это не пойдет в прок. Оно не хочет терять деньги. Поэтому Игра нужна для того, чтобы выделить среди нас тех, кто сможет оправдать его финансовые вложения.

— Знаешь, Онки, — заключила Рита после продолжительной паузы, — ты прирождённый политик. Даже если ты меня сейчас вздумаешь побить за то, что этим своим утверждением я заронила тебе в душу семя надежды и беспардонно лишила тебя восхитительной возможности сдаться, то я не откажусь от своих слов. Я повторю их ещё раз…

Кора Маггвайер сидела на краю футбольного поля по-турецки и писала что-то в блокноте. Онки тихо подошла и встала над нею, но разговора не начала, решив подождать, пока её заметят.

— Чего тебе? — через некоторое время спросила Кора.

— Да так, ничего… Я просто, — Онки немного смутил неприветливый тон старшеклассницы, и она на некоторое время умолкла.

Невдалеке какие-то девчонки гоняли мяч, кто-то с кем-то спорил, одна грубо толкнула другую в грудь, та опрокинулась на короткую как стрижка призывницы мягкую вечнозелёную траву поля, группка стоящих рядом недовольно загудела…

Кора даже не подняла головы, чтобы посмотреть, так была увлечена своим занятием.

— Что ты делаешь? — спросила Онки.

— Пытаюсь сочинить песню, — ответила Кора, даже не взглянув в её сторону, глаза девушки были в этот момент закрыты, голова запрокинута, как будто бы она слушала таинственную мелодию, звучащую где-то внутри себя, — не мешай мне, пожалуйста, если есть какое-то дело, то говори быстро.

— Я проиграла, — отчаянно выдохнула Онки, попытавшись вложить в эту недлинную фразу всю свою досаду по этому поводу. Кора музыкантка — услышит.

— Ну и..? — старшеклассница удивилась до того, что ей пришлось открыть глаза. Теперь она, положив блокнот на колени, снизу вверх смотрела на стоящую Онки.

— Меня это очень огорчило… — робко пояснила та, в свою очередь удивившись, как можно было сразу не догадаться.

— Велика беда, — презрительно фырнула Кора, снова опустив глаза в блокнот, — не понимаю, чего ты так раскисла?

— А ты бы совсем не расстроилась на моём месте?..

— Не-а, — мотнув головой, Кора снова взглянула на собеседницу, — я и сама на днях продула с невероятно низким баллом, так представь себе, я даже обрадовалась, подумала, ну и слава Всеблагой, кончилась эта мутота по вечерам, будет оставаться больше времени на музыку.

— Так ведь если Игра признала тебя не годной, то, значит, ты не способна стать музыканткой…

— Хо-хо… — Кора положила блокнот на траву и взглянула на Онки насмешливо, — Между прочим, Игра — это так, на минутку, не один из ликов Всемогущей, а всего лишь дурацкий электронный тест.

— Но она ведь может оценивать наши таланты…

— Ты в это веришь? — удивилась Кора. — Конечно, Игра очень умная, но за то короткое время, которое нас проверяют, в принципе невозможно увидеть самое главное — силу нашего стремления к цели. Игра способна оценить уровень психологической устойчивости, интеллект, лексический запас, быстроту реакции, ответственность, честность — всё, что угодно… Кроме одного. Игра не может знать, насколько мы упорны, насколько мы готовы ломать самых себя ради того, чтобы стать теми, кем мы мечтаем стать… Игра не чувствует наши души.

— Куда она тебя направила? — спросила Онки.

— В службу охраны правопорядка, — отвечала Кора с саркастической усмешкой, — Игра полагает, что лучше всего я буду смотреться, выставляя подвыпивших военных из баров на Сент-Плаза и проверяя документы у толпящихся там вечно шлюханов.

— Но ведь столько людей верит результатам Игры…

— А ты? Лично ты? Веришь им? — музыкантка смотрела на неё пытливо, требовательно, твёрдо.

Онки молчала.

— Мне жаль тебя, если ты думаешь, что кто-то может знать о тебе больше, чем ты сама.

Кора, опустив голову, вернулась в блокнот, и стало ясно, что больше она уже ничего не станет говорить. Онки повернулась и медленно пошла вдоль ряда зрительских кресел, изредка оглядываясь на свою странную знакомую, та продолжила что-то писать, её фигура на фоне огромного футбольного поля становилась всё мельче по мере того, как Онки удалялась, направляясь к выходу.

Сказанное Корой ободрило её — в нескончаемом тоннеле отчаяния едва различимо забрезжил свет: «Всемудрая ей судья… Быть может, она права…»

Прошёл год

— Ненавижу спортивную подготовку, — сопя носом, Онки Сакайо расшнуровывала высокие беговые ботинки, — и своё тело тоже ненавижу. Оно постоянно меня подводит, такое слабое, неповоротливое… Иногда мне кажется, будто я совсем не такая как остальные. Ни одного норматива в этом году не сдала. Со мной что-то не в порядке, я больна или вообще …мутант, выродок… Вот скажи, Ритка, почему я не расту?

Рита Шустова с заметным усилием стаскивала с длинных стройных ног узкие спортивные лосины. Онки с завистью мерила взглядом подругины конечности, которые, по щедрому благословению Всемогущей, с каждым кварталом становились ещё длиннее…

— Я ведь самая маленькая. Карлик просто. Вот в тебе сегодня сколько намеряли?

— Сто семьдесят девять, — стоя на полу в носках, Рита как следует выпрямилась и с торжествующей улыбкой взглянула на подругу.

Онки готова была расплакаться от обиды.

— Ну а я всего сто шестьдесят семь! Это же такое унижение… Все смотрят на меня сверху вниз…

— Мне кажется, ты паникуешь. И придаешь этому слишком большое значение. Другие, я полагаю, думают о твоём росте гораздо меньше, чем ты сама.

— Ты как всегда меня утешаешь. Ложь во спасение. Ну не могу я поверить, будто никому из окружающих в голову ещё ни разу не приходила мысль: ха-ха, да она же недомерок!

— Это потому, что ты сама склонна подмечать чужие недостатки. — Рита подняла руки, чтобы распустить волосы, едва наметившиеся бугорки грудей приподнялись и заострились, — перестань беспокоиться по этому поводу, и, может быть, всё наладится. Вырастешь скачком, как гриб после дождичка, сразу на пол локтя… Ведь тебе ещё только четырнадцать.

Онки вздохнула.

— Ну а как насчет нормативов? Сама же видела, как я сегодня осрамилась на турнике… Это ж надо, подтянуться только четыре раза, когда на зачет необходимо пятнадцать?! «Да ты как мешок с картошкой!» — Онки передразнила грубоватый голос тренерши, — О, Пречистый и Всеблагая… Какой позор… — добавила она, с досадой отпихивая чьи-то ботинки, стоящие у скамьи, — иногда мне кажется, что спорт вообще придуман тщеславия ради, для того только, чтобы сильным дать возможность поглумиться над слабыми…

— А мне кажется, что для этого придумана математика! — рассмеялась Ритка, — банальность скажу, конечно, но у каждого свои таланты и особенности, — она сдернула с крючка полотенце, и вытянув вперёд губы, очень похоже передразнила гнусавый голос преподавательницы по аналитической алгебре, — «Вы знаете, Шустова, даже некоторые мальчики решают эти уравнения лучше вас… Интеллектуальный труд, как это ни прискорбно, не ваш конек…»

— Знаешь, что, Рита… Ты бы старалась учиться, — Онки резко посерьезнела, — среди старшеклассниц в последнее ходят разные жуткие слухи… Нам многое не говорят, Норд — детское учреждение, и поэтому не все радиостанции можно поймать, и не все сайты открыть. Но если собрать приёмник или написать прогу для обхода системы защиты детей от избыточной информации… Короче, идёт война. И сейчас лучше не попадать в армию. Даже набор в государственный резерв суррогатных матерей сократили, всех здоровых гребут в вооруженные силы…

— Знаю, — Ритка сняла резинку и мотнула головой, тяжелый сноп густых распущенных волос упал, накрыв половину её хорошенького молодого лица, — Мидж Хайт призвали. Я видела вчера во дворе общежития её и ещё нескольких девчонок из той компании в костюмах защитного цвета и с рюкзаками за плечами. Теперь, если ты не будешь наводить смуту, в Норде будет поспокойнее, да и государству прок: Мидж и её шайка — это же тонна отборнейшей мускулатуры!

Онки сняла через голову майку и процедила сумрачно:

— Не нравится мне всё это.

— Да брось, — Рита добыла из кармана спортивной сумки расчёску и решительно погрузила её в блестящую под лампами реку своих волос, — ничего твоей Хайт не станет, она же здоровая, точно горилла, пули от её груди отлетать будут, как от дверцы сейфа… Кто бы мог подумать, что ты такая сентиментальная — тревожишься за девчонку, которая неоднократно возила тебя носом по футбольному полю… Меня во всей этой истории другое волнует, — шутливые нотки разом пропали, и Ритина интонация стала мечтательной, — красавчик Малколм остался теперь без подруги… Я такую трогательную сцену наблюдала, пока они за ворота не вышли, чуть не расплакалась. Прямо как в фильмах. Он прильнул к Мидж так жалобно, так безнадежно, мне не слышно было, далеко стояла, но ждать, наверное, обещал… Повезло ей. Вернётся с настоящей войны. Героиней. Да ещё и в объятия к такому…

Онки взглянула на подругу, неодобрительно хмуря брови.

— Дура ты Ритка. Точно дура. И башка у тебя туго набита розовой романтической ватой. Вернётся твоя Мидж, если повезет, в заплатках вся, как старое одеяло, а Малколм завтра же на другой повиснет, как бес на краю кадила… Он не такой, чтобы ждать. Видно это.

Онки умолкла, будто устав от своего циничного монолога, опрокинутого на подругу ушатом ледяной воды. Открыла сумку, принялась что-то в ней искать. Потом встрепенулась и снова подняла глаза на Риту.

— Хоть Малколм и относительно свободен теперь, смотри мне, не вздумай мечтать о нём. Знаешь, сколько желающих? Каждый день рожей будешь футбольное поле вспахивать… Большая половина этих отмороженных девах из окружения Мидж на него облизывается. Белка уж точно. И теперь вот кошка за порог, крысы — к кормушке…

— Ну он же такой красивый… — Пробормотала, будто извиняясь, Рита.

Она выдавила пену из баллончика и, поставив ногу на лавку, принялась намазывать её. Ладони оставляли на гладкой незагорелой коже широкие белые следы.

— Такой красивый и такой тупой, — с удовольствием припечатала Онки, энергично словно тесто уминая спортивную форму в сумке, — я как-то услышала разговор нескольких преподавателей, они совещались, не перевести ли его на индивидуальную программу для неуспевающих.

— Он же мальчишка, — махнула рукой Рита, она распахнула дверцу в душевную, и раздевалка наполнилась шипением бьющей под напором воды, — да вдобавок Всеблагая одарила его поистине ангельским личиком… Ему совершенно не обязательно быть умным самому, всё у него и так устроится, если умную женщину найдёт.

— Не исключено, конечно, — проговорила Онки, качая головой, — да вот только умным женщинам дураки не слишком нужны, даже красивые… Умные, они с умом и выбирают. Взять вот, к примеру, наставника Макса. Все наши дуры рожи ему строили, мимо пробегая. «Лопоух! Лопоух!» А помолвлен он теперь с самой Вандой Анбрук, профессором Объединенного Университета. В то время как Мидж таскала Малколма по подворотням, порядочный юноша сидел дома, книжки читал.

— Ну… может, ты и права… — пожав плечами, Рита скрылась в густом мягком облаке пара, плывущего из душевой.

Онки, подойдя в отсутствии свидетелей к ростомеру, этому источнику её постоянных унижений, зачем-то изо всех сил дернула и отломила его пластиковый язычок, равняющийся по темени. Вряд ли это могло помочь горю, но на душе у неё немножко потеплело.

— Так тебе, чертова кочерга, — выговорила она сквозь непроизвольно расплывающуюся улыбку, и, швырнув отломанный кусок пластика в мусорное ведро, пошла мыться.

Мидж Хайт призвали в армию, но в закутке за служебными гаражами продолжало существовать организованное ею тайное казино, где сухими солнечными вечерами весны, лета и ранней осени воспитанницы старше двенадцати проигрывали друг другу одежду, мелочь, еду — всевозможные доступные им ценности. Наставники и администрация, конечно, имели общее представление о том, что там творилось, но не вмешивались, раз и навсегда решив между собой: в Норде должен существовать естественный отбор, обречённый пойти кривой дорожкой пойдет ею всё равно, рано или поздно, невозможно оберегать каждого, и, ладно уж, пусть подростки самостоятельно познают её, жизнь, жестокую, страшную, пока, правда, под милосердным колпаком родного интерната.

И казино никто не трогал. Даже рабочие, обслуживающие машины, старались лишний раз не проходить мимо — не смущать юных картежниц.

Как правило состав играющих постоянно менялся, но были и завсегдатаи. Собирались после занятий, садились на ломаный пенопласт вокруг «стола» — отломанной лакированной дверцы шкафа — и делали свои ставки. Иногда — если кто-то приносил — курили всей компанией — сигареты считались экзотикой и водились только у «элиты», у Коры Маггвайер они были потому, что она выступала со своим ансамблем в Атлантсбурге и ей время от времени удавалось их купить, у Мидж — потому, что она была наглая и ухитрялась доставать их через наставников-студентов, а все остальные стремились заработать авторитет, добывая иногда по пачке «для общака» всеми правдами и неправдами.

Теперь в «казино» заправляла Белка, она поставила себя главной, как первая после Мидж, как её равноценная замена. Иногда приходил покрасоваться Малколм, в модных шелковых рубашках; он всегда оставлял не застегнутыми две, а то и три последние пуговицы, намеренно обнажая столь лакомый для девичьих глаз кусочек открытой кожи там, где шея переходит в грудь — ослепительный уголок, способный превзойти гладкостью обрамляющий его шелк воротничка. Он приходил и садился подле Белки так же как садился раньше подле Мидж: словно скипетр, королевская мантия, корона или какой-либо другой вещественный атрибут власти, он своим расположением указывал, кто здесь хозяйка. Карты ему, однако, в руки не давали, азартные игры — удел девчонок, а парень может быть только украшением стола… Впрочем, он никогда с этим не спорил, и отведенная ему роль полностью устраивала Малколма.

Играющие теперь гораздо вольнее пялились на него, подмигивали, отпускали двусмысленные шуточки, потому что знали — уже не придётся за любое неосторожное слово или взгляд иметь дело с его подругой; Мидж, восемьдесят с лишним килограммов изящно кованого железа, не стала бы церемониться с посмевшей ступить на ее территорию.

Играли обычно в покер. Белка с каждым днём чувствовала себя всё более уверенно в унаследованной от Мидж роли босса — для полного соответствия не доставало одного последнего компонента, но, пожалуй, главного…

— Малколм, — сказала она как-то после игры, — я провожу тебя?

— Проводи, — ответил он, нисколько не удивившись, и даже для приличия не возмутившись этим предложением.

С тех пор они стали ходить вечерами вдвоем; она совала ему плюшевые игрушки, конфеты, какие-то цветки, скорее всего, из клумбы, но однажды ни с того ни с сего подарила тоненькую серебряную цепочку на шею. По меркам воспитанников Норда это был просто королевский подарок. «Украла в ювелирке на Сент-Плаза, когда ездили на экскурсию…» — шептались девчонки у неё за спиной. Вслух, однако, никто ничего не говорил. Белки боялись теперь почти так же, как раньше боялись Мидж.

А Малколм цепочку носил — нежно поблескивала она на фоне молочной кожи в обольстительной ямочке между ключиц — у Белки аж дыхание перехватило, когда она впервые заметила, что её подарок надет, — носит, значит, не отвергает её, не отказывает ей наотрез, есть, значит, у неё надежда…

Она ничего ему не предлагала, ждала, когда он сам каким-нибудь искусным намёком даст ей понять, что согласен вывести отношения на новый уровень. Малколм нравился Белке очень давно; и прежде, глядя, как Мидж алчно целует его, как бесцеремонно запускает ему под одежду свои длинные руки, или унизительно стоя «на шухере» возле дверей гаража, пока за этими дверями Мидж, сжимая Малколма, раскрасневшегося, растрепанного, в своих крепких грубых объятиях, читает с ним древнейшую книгу бытия, Белка испытывала чувства сходные с теми, что испытывает лев, запертый в клетке, в то время как шакал по другую сторону ряда толстых прутьев треплет добрый кусок мяса. Как известно, лидера сильнее всего ненавидит тот, кто дышит ему в спину. И это положение второго, следующего, оно тем сильнее унижает достоинство, чем более доверительным оказывается. Белка была единственной посвященной в «тайну гаража», тайну, хранить которую следовало любой ценой, ведь даже непроверенные гнусные слухи погубили бы окончательно и без того балансирующую на довольно скользкой опоре честь Малколма.

Вступить в близкие отношения до свадьбы — это большой позор для юноши. На оступившегося вряд ли посмотрит хорошая невеста. На всех торжественных мероприятиях: на банкетах в честь государственных праздников, на днях рождения, крестинах, поминках — всегда он должен будет носить на рубашке чёрный — и только чёрный, как дёготь — галстук, чтобы сразу люди видели его грех, чтобы никого он не посмел обмануть, выдав себя за честного…

Потерять репутацию очень легко — достаточно, к примеру, один раз не переночевать в общежитии или под крышей родительского дома — и всё, пойдёт дурная молва, соседи будут оборачиваться во дворе, шептаться за спиной, сочувственно покачают головами добрые знакомые — при этом совершенно не важно, где и с кем на самом деле провел ночь юноша — даже если он простоял под дверью, дрожа от холода, потому что опоздал на пять минут и не попал в общежитие — электронная дверь блокируется ровно в 23.00…

И никак нельзя оправдаться, ничего невозможно доказать, природа не предусмотрела никаких объективных признаков невинности у мужчины — и оттого за проклятой репутацией, которой можно лишиться в одночасье и по недоразумению, остается решающий голос в судьбе молодого человека…

Малколм был слишком хорош собой для того, чтобы его репутация могла оставаться безупречной. Слишком много возникало соблазнов и невероятно трудно оказывалось преодолеть их — ему писали письма, посылали цветы, заговаривали зубы, обещая вечную любовь, — лишь бы постоять несколько минуток где-нибудь под лестницей, тесно прижавшись, бесстыдно и неловко шаря руками там, где любопытно, торопливо терзая губами его нежные маленькие губы…

Малколм сначала ещё пытался сопротивляться, но пьянящий мёд лился непрерывным потоком, и с каждым новым искушением решимость бороться ослабевала, сдавая одну позицию за другой, позволяя девушкам всё больше и больше, с каждым разом он делал это всё охотнее, всё радостнее. Дело известное: дай осе попробовать сладкого вина, так она и будет кружить над бокалом да ползать по стенкам, покуда не утонет.

Юноша понимал, что рано или поздно пойдет по рукам, но мысль эта, к которой он постоянно возвращался, если не мог заснуть или надолго оставался один, в какой-то момент просто перестала его печалить…

Однажды Белка провожала Малколма в общежитие. Косые лучи заходящего солнца бросали в её крашеные красно-рыжие волосы темно-багровые, пурпурные, медные блики. Малколм шел рядом, он немного замерз в тонкой рубашке, и Белка набросила ему на плечи свою тяжелую кожаную косуху со стальными заклепками. На небосводе, огромном, персиковом, вырисовывались чёрные силуэты далёких корпусов. В вечерней тишине далеко разносились гул и потрескивание сварки — где-то ещё продолжался рабочий день. Путь их лежал вдоль длинного ряда гаражей, частично пустующих. На металлических дверях белой краской написаны были номера. В теплом воздухе улавливался слабый запах резины.

— Большой гараж, кстати, до сих пор не запирают… — Малколм сказал это как будто бы между прочим и так взглянул на Белку из-под пушистых ресниц, что у неё глухо стукнуло в груди, будто что-то оторвалось, потом упало вниз, в живот, рассыпалось там снопом горячих искр и долгим отзвуком загудело в бедрах.

Едва не вывернув ему руку, она втащила его в сырую влажную тьму. Дверь громко лязгнула, истончилась яркая полоска света с улицы. Резкими, нервными движениями Белка стала сдирать с юноши одежду, покрывая суетливыми поцелуями его плечи, шею, грудь, шепча непрестанно бессвязные междометия:

— О, Всеблагая помилуй меня… Мой… мой! Наконец-то…

— Осторожно только, постарайся не порвать ничего, а то в общаге заметят, — невозмутимо заметил ей Малколм; он немного помог взволнованной девушке, взяв на себя самые непокорные застёжки, его прелестная нагота нежно, словно луна, засеребрилась в полумраке…

— Ты как будто светишься в темноте… — восторженно прошептала Белка, — ты так прекрасен.

— Я замечал, — тихо отозвался юноша, — сначала думал, что мне кажется, а потом стали говорить другие…

Он скромно потупился.

— Не говори мне! — воскликнула она яростным шепотом, — Я не хочу ничего знать о других! Ты мой. Только мой…

Начиная с того дня каждый вечер будто бы ненароком Белка и Малколм отставали от всех, чтобы свернуть в тайный проход между гаражами и недолго побыть вдвоем. Только теперь никто не стоял «на шухере». Она оберегала его репутацию так ревностно, как только могла — не позволяла себе даже мелких вольностей — взять за руку, приобнять — если хоть кто-нибудь мог это видеть.

Их роман продолжался уже больше месяца, когда во время одного из таких тайных уединений случилось непредвиденное: Онки Сакайо, проходя мимо, услыхала престранные звуки, доносящиеся из приоткрытого гаража, ей показалось, что это дерутся коты, и она решила взглянуть.

Лязгнуло железо, жалобно скрипнули петли, Белку и Малколма хлестнуло ярким светом, они зажмурились, и тотчас, инстинктивно отпрянув друг от друга, обернулись.

Онки стояла в проеме двери — чёрная фигура на сияющем белом фоне, в первые мгновения её трудно было узнать.

Соскочив с пятнистого от слезающей краски капота старого автомобиля, Белка подошла ближе. Быстро одернув свою кожаную юбку, она выглядела почти прилично — лишь ярко полыхали щеки и немного растрепались короткие красные волосы. Малколм стоял столбом, растерянно щурясь от света. Спохватившись, он неловко попытался прикрыться руками — некоторые части тела, какими бы красивыми они ни были, не следует выставлять на всеобщее обозрение…

Онки Сакайо никогда ещё не видела раздетого юношу — её глаза широко открылись.

— Хватит греться у чужого огня, чего вытаращилась, извращенка малолетняя, — напустив на себя воинственную наглость, изрекла Белка и заслонила Малколма собой, — топай отседова, покуда зад не нажгли, и ты ничего не видела, тебе показалось, поняла?

— Я-то, может, и слепая, — скрепив руки на груди, со спокойной ехидцей ответила Онки, — или тупая, видела, да не врубилась, а вот Мидж… Она же как рождественскую конфету за вихры тебя подвесит, когда вернётся…

— Если вернётся, — поправила Белка с холодной усмешкой, — Война же… Или не знаешь?

— Ну ты и дрянь, — с удивленной гадливостью произнесла Онки, непроизвольно делая шаг назад, — она же твоя подруга… Вроде как…

— Да что ты об этом знаешь, — с едва уловимой горечью процедила Белка, — иди, иди, и только попробуй пикнуть кому-нибудь…

Онки ушла. В обрушившейся внезапно тишине — даже звуки далёкой сварки смолкли — слышно было, как бранились рабочие — широкие крепкие тётки в серо-синей униформе — в одном из соседних гаражей.

— О, Пречистый и Всеблагая… — горестно прошептал Малколм.

— Не дрейфь, — неубедительно бросила Белка, отвернувшись.

— Тебе-то хорошо, тебе ничего не будет… Ты девчонка. Вам всё можно… — с досадой бормотал он, сердито терзая непослушные рубашечные пуговицы.

— Ну, и что ты мне предлагаешь? — почувствовав обвинение, скрытое в его словах, с вызовом обернулась к нему Белка, — убить её монтировкой?

На следующие день Малколм подошёл к Онки в столовой: ресницы скромно опущены, аккуратно отглаженная белая рубашка застегнута на сей раз как полагается, под горло, а на груди — как он только не горит на нём, на бесстыднике! — красуется новый модный галстук — бледно-розовый фон расчерчен вдоль и поперёк нежно-серыми двойными линиями.

— Онки, — робко начал юноша.

— Я ничего не скажу, — неприязненно оборвала его она, — иди откуда пришёл, не мешай есть.

— Да я не о том поговорить хотел, — чуть слышно пробормотал он, про Малколма ходили слухи, будто бы он не краснеет вообще никогда, но сейчас… Онки показалось, что на щеках красавчика выступила легкая краска, — Мне сказали, ты обижаешь моего брата, — добавил он более решительно.

— Брата? — Онки едва не поперхнулась, — Что за ерунда? Все дети Норда выведены в рамках проекта «Искусственный эндометрий». Здесь ни у кого нет ни братьев, ни сестер, ни родителей.

— Ты недобрая, Онки Сакайо, — сказал Малколм грустно.

— Я просто люблю правду, — она с ехидной усмешкой покосилась на его воротник.

Он сразу всё понял, немного испуганным жалким движением поднял руку и положил её на галстук, как будто хотел его защитить…

— И что мне, по-твоему, теперь делать, публично признаться в своем падении, добровольно раздать цветные галстуки друзьям и нацепить чёрный?

Онки пожала плечами.

— Сам решай. Но я бы тебя в этом случае зауважала. Человек должен быть готов ответить за свои поступки. Никто ведь тебя насильно в тот гараж не тащил…

Малколм опустил взгляд. Возразить на честную крепкую как государственная печать реплику девушки ему было нечего. Повисла пауза, Онки нетерпеливо постукивала ручкой вилки по столу, ожидая, пока он уйдёт, чтобы продолжить есть. Употреблять пищу в присутствии малознакомого юноши казалось ей не слишком приличным.

— А брат у меня все-таки есть, — сказал Малколм тихо, но убежденно, — Мы так договорились с ним называть друг друга. Почти всем, кто старше четырнадцати, дают шефство над кем-нибудь из малышей, наверное, скоро и у тебя оно будет. Я по утрам помогаю брату собраться на занятия, мы иногда вместе делаем уроки или гуляем, ему пока ещё только восемь лет. Моего брата зовут Саймон Сайгон, — эти слова прозвучали особенно твердо, — моего названого брата.

— Смотри только, не води его в Белкино казино, — усмехнулась Онки.

— Ни за что! — горячо подхватил Малколм, — он даже не знает, что я там бывал… Я обманывал его, когда уходил, отговаривался разными делами… Он такой славный, чистый… Ты ведь больше не будешь обижать его?

Онки вспомнился тот бестолковый вечер, когда кто-то из кодлы Мидж, может быть, даже Белка, в общей свалке было не разобрать, разбил ей нос, а потом она, усталая и злая, ни за что ни про что влепила пощечину малышу около качелей… Как же это стыдно, Всеблагая помилуй…

— Хорошо, я попрошу у него прощения, — сказала она, глядя в сторону.

Малколм всё не уходил, он продолжал стоять около стола так, будто собирался сказать что-то ещё, но не знал, как начать, или стеснялся.

— Да сядь ты уж, а то мне неудобно… — буркнула Онки и, поднявшись, как требовал того этикет, отодвинула Малколму стул.

Тихо поблагодарив, он присел на краешек.

— Ну что ещё? — несколько мгновений спустя спросила Онки, теряя терпение, ей хотелось продолжить трапезу, — так и будешь сидеть, молчать и глазами лупать? С мной все эти фокусы с долгими томными взглядами не пройдут. Слишком ценно моё время, чтоб я гадала по полчаса, какого хрена тебе надо. Говори прямо, либо вали.

— Ничего, — быстро ответил он, задетый её грубостью, — ничего не надо.

Он поднялся, аккуратно задвинул за собой стол и быстро пошел по проходу, как обычно провожаемый охотничьими взглядами старшеклассниц и странно задумчивым почти печальным взглядом оставшейся за столом Онки Сакайо.

«И как ему только удается? Сначала с головою в омут и макушки не видать, а потом стоит по струнке как на молебне смотрит глазами Пречистого, точно это и не он вовсе…»

После недолгого разговора в столовой Онки начали иногда приходить в голову мысли о Малколме, особенно по вечерам, когда автоматическая программа соблюдения режима дня гасила в комнате свет; она ложилась, прикрывала глаза, и поневоле ей сразу же представлялось случайно увиденное в гараже, всего один момент, поразительно четкий кадр — полуодетый юноша возле капота старой машины: распахнутая рубашка, помятые волосы торчком, жаркие щеки, бисеринки пота, выступившего на лбу. Спущенные до колен джинсы…

Она решила, что обычай помолвки, наверное, потому так и устроен: девушка срывает и преподносит белый тюльпан юноше, с которым желает вступить в брак, союз духовный и физический, а он, если согласен, на следующий день тоже срывает и вставляет в петлицу тюльпан, только алый — ведь то, что она видела, оно больше всего похоже на цветок, на нежный бутон тюльпана; цветы, особенно такие прелестные и дорогие, следует дарить лишь тогда, когда действительно любишь человека.

ГЛАВА 4

Предсказание Малколма сбылось. Это случилось в середине осени, когда полностью завершилось комплектование групп первого года обучения. Онки получила сообщение на экран учебного компьютера: её вызывали в административный корпус, в кабинет классного наставника; он назначался один раз и курировал «своих» ребят до самого выпуска, знал все их характеры и способности, следил за успеваемостью и моральным обликом каждого, разговаривал с воспитанниками по душам, помогая решать как учебные, так и внутренние, личные, порой даже очень деликатные проблемы, столь часто возникающие у подростков. Это всегда был профессиональный педагог-психолог, в отличие от младших наставников, студентов, проходящих обязательную практику на территории воспитательно-образовательного комплекса.

В кабинете классного наставника на высоком мягком стуле, занимая собою меньше трети его площади и болтая в воздухе тощими ножками в непропорционально больших лакированных сандалиях, сидела семилетняя девочка.

— Познакомься, Онки, — сказал наставник, — это Аделаида. С сегодняшнего дня ты назначаешься её «шефом», старшим товарищем, помощником, как тебе больше нравится, это необходимо, ведь она ещё совсем маленькая, и только начинает учиться, ей непременно понадобятся твоя поддержка и участие. Ты, как я знаю, много общалась со старшими воспитанниками и круг своих новых обязанностей, наверное, примерно представляешь: утренние сборы, контроль приготовления уроков, любые прогулки дальше двора общежития, ну и, разумеется, защита от обидчиков. Вот запасной электронный ключ от комнаты Аделаиды, — наставник с негромким хлопком положил на стол белую пластиковую карточку с номером, — он будет храниться у тебя, не потеряй, пожалуйста. Если твоей маленькой подруге понадобится помощь, то ты всегда сможешь быть рядом. А сейчас идите прогуляйтесь вдвоем. Познакомьтесь поближе. Аделаида девочка подвижная, резвая, она чем-то похожа на тебя, Онки, и я надеюсь, что вы сумеете найти общий язык.

«О, Всемогущая… — думала Онки с досадой, — Только этого мне не хватало. Я совершенно не умею обращаться с детьми. Более того, я их не люблю, они капризные, упрямые, надоедливые, и тут вот, на тебе, пожалуйста, шефство над первоклашкой… И что мне, скажите на милость, с нею делать?»

Аделаида молчала. Обладательница большой круглой головы с толстыми черными косичками и при этом трудновообразимо тщедушного тельца, она напоминала леденец на палочке или только что выплывшего из икринки головастика. Вид у неё поначалу был довольно угрюмый.

— Слышь… Может поиграем во что-нибудь? — С заметной нерешительностью под маской напускной небрежности начала Онки.

— А во что?

— Ну… в города, — она задумалась, — или в морской бой… в синонимы, в ассоциации… Я знаю много разных игр, но для них нужна бумага, — она помолчала, а потом добавила заносчиво, — и мозги.

— Я не люблю. Это скучные игры. — безапелляционно заявила Аделаида, — давай лучше в салки, лови меня! — и как черный смерч она помчалась по километровому главному коридору в административном корпусе Норда, только ленты в косичках замаячили впереди как знамена.

И Онки ничего не осталось, кроме как побежать следом, на всех парусах, ещё быстрее, чтобы догнать это головастое, пучеглазое чудо, и хотя бы сказать ему, что по административному корпусу носиться нельзя, ведь — Всеблагая помилуй! — если уж кому-то влетит за это при случае, то, конечно, вовсе не глупенькой первоклашке, а ей, Онки Сакайо, четырнадцатилетнему подростку, который отныне отвечает не только за себя…

Но это были пока цветочки! В первые два часа Онки даже понравилось быть «шефом»: она увлеченно гонялась по двору за Аделаидой, которая, несмотря на возраст и хрупкое сложение отменно бегала — изловить её оказалось не так-то просто. Потом они поиграли в прятки и съели по мороженому, расщедрившись, Онки решила угостить свою подопечную. Веселье, да и только!

Настоящие проблемы начались на другой день, когда Онки попыталась причесать Аду перед уроками. Та наотрез отказалась это делать, при виде гребня ретировалась в ванную, заперлась на задвижку и корчила оттуда рожи сквозь прозрачное стекло. Представление продолжалось минут десять, до тех пор, пока Онки не осознала, что ещё немного, и они обе опоздают на занятия; потому пришлось тащить девчонку в учебный корпус нечесаную, за что Онки, разумеется, получила втык от классного наставника малышей.

На следующий день она оказалась хитрее: прихватила с собой огромные ножницы и, как только Аделаида заупрямилась, заявила, что немедленно острижет её наголо, да ещё и обреет, как призывницу, ведь не слишком-то приятно выслушивать нарекания от наставников, когда она сама, Онки, в сущности, ни в чем не виновата.

Девчонка неохотно подчинилась, и старшая подруга, отдавая должное её героизму, постаралась как можно ласковее, не сделав больно, расчесать прямые и жесткие, как конский хвост, густые чёрные волосы, распутать все колтуны и заплести более-менее приличные косы.

— Ненавижу расчесываться, — сказала Ада в конце, — но ты первая, кто делает это нормально. В детском боксе мне половину волос повыдергали.

Девочка сформулировала свою благодарность почти грубо, но тем не менее это была именно она. После конвейерного ухода, осуществляемого работниками детских боксов, которым приходится каждое утро расчесывать несколько десятков взъерошенных со сна головок, простое человеческое участие было принято Адой как великое благодеяние. Благодарность за маленькую услугу положила начало большой дружбе.

Все шло хорошо, Онки быстро привыкала к своим новым обязанностям, научилась распределять время так, чтобы его хватало и на учебу, и на занятие с первоклассницей, и даже оставалось немножко на себя. Но в начале зимы организм преподнес ей весьма неприятный сюрприз.

Несчастье случилось во время контрольной по математическому анализу. Онки внезапно почувствовала себя мокрой, да, да, именно мокрой, это так унизительно, особенно в аудитории, полной учеников, уставившихся в свои мониторы и усердно решающих задачи. Расставив поскорее, как Всемудрая на душу положила, «галочки» в тестовой форме, Онки отправила контрольную на проверку нажатием на поле «готово».

«Всё равно я не смогу ничего нормально ответить, пока не узнаю, что со мной…» — решила она и, попрощавшись с преподавателем, скорее побежала в общежитие.

Страшная догадка пронзила её сразу, ещё в учебной аудитории — где-то в районе солнечного сплетения прохладным пульсирующим комком притаилось недоброе предчувствие. Запыхавшись, Онки перешла на шаг. Быстрее. Быстрее. Оставалось пересечь двор, подняться на лифте, пройти по коридору…

Она уже чувствовала, что с нею произошло, но, не убедившись, отказывалась верить, всю дорогу до общежития бормотала, как будто просила, умоляла кого-то или что-то…

«Нет… нет… только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас…»

Онки заперлась в своей комнате, пустила воду в умывальной и быстро разделась.

Сквозь громкое шипение душа не было слышно настойчивых напоминаний виртуального наставника, что в данное время суток следует находиться в учебном корпусе.

На полу горкой лежали колготки, юбка, нижнее бельё…

…О, Пречистый и Всеблагая! Как много алого цвета. Он повсюду. И закат, и государственный флаг, и фонари на улочке Миртель возле Сент-Плаза, и тюльпаны для помолвки… Слишком много алого. Теперь Онки знала, что внутри она тоже алая, она видела это воочию…

В носу защекотало, но она скрепилась.

«Девчонкам нельзя плакать. Они должны быть сильными.»

Больше всего Онки хотелось в ту минуту броситься на свою кровать, злиться, орать в подушку, изо всех сил барабанить по ней кулаками, но это не представлялось возможным — в начале двенадцатого все кровати висели высоко под потолком… И Онки просто долго-долго стояла под острыми струями душа, убеждая сама себя, что она не плачет.

«Я так и останусь метр шестьдесят девять. Коротышка. Если и вытянусь, то разве только на сантиметр. Какая же обидная пощечина от судьбы! Спортивные мастера любят повторять, что после менархе уже не растут…»

На занятия Онки не пошла. Она немного посидела на широком подоконнике с книгой, но сосредоточиться на тексте было трудно, виртуальный наставник надоедал нравоучениями — это не радио, его не выключишь — мысли разбегались, и читать она бросила, спустилась вниз, побродила по двору — ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но вот только с кем?

Ритка такая легкомысленная, Онки предчувствовала уже её дружеское похлопывание по плечу и какую-нибудь грубоватую шутку из разряда:

«Ну что, старина, ты теперь одна из посвященных, поздравляю!»

В этом вся Ритка с её армейской бесцеремонностью. А Онки хотелось другого. Гуляя, она проходила мимо футбольного поля, в этот час оно пустовало, и только одна единственная фигура вырисовывалась на фоне искусственного газона, кто-то сидел на земле, скрестив ноги и, склонившись, писал что-то в блокноте.

Кора Маггвайер.

Онки подумала, что именно ей и стоит довериться сейчас; она точно не станет ерничать, зубоскалить, спокойно выслушает и, возможно, даже сумеет ободрить — природа награждает творческую личность обычно не только проницательностью, способностью заглядывать в чужие души, но и особенной осторожностью, деликатностью, чувствительностью, позволяющей им, проникая в эти души, изучая их, не ранить, не вредить.

Онки рассказала Коре о своей беде.

Та выслушала очень внимательно и спокойно; запрокинув голову, посмотрела снизу-вверх и сказала:

— Ну не дура ли? И чего ты так расстроилась? Молодые амазонки в этот день получали свой первый меч и пояс воина; считалось, что первое кровотечение — знак, посылаемый девушке богами, одобрение свыше — отныне ей позволено убивать врагов в бою. Древние люди догадывались, что вместе с менархе приходит способность рожать детей, поэтому они подвели под этот факт привычные им категории и понятия. Боги, дескать, посредством каких-то ярких неожиданных явлений доносят до людей свою волю. «Дающая жизнь имеет право её забрать.»

— Как интересно ты рассказываешь…

— Это из книги Афины Тьюри. Я думала, ты читала… «Женщина. Раба и повелительница инстинкта». Бестселлер. Не просто текст, а настоящая революция в мировоззрении! Там на четырехстах страницах прославляется женское тело, рассказывается о его тайнах и особенностях, приводятся доказательства, что оно устроено гораздо сложнее, интереснее, чем мужское, является более совершенным и имеет больший потенциал. Словом, закрывая книгу, остаешься в полной уверенности, что женщины — высшая раса и лучшая часть человечества…

Онки опустилась на мягкую вечнозелёную траву рядом с Корой.

— Можешь рассказать ещё что-нибудь оттуда?

— Да я как-то не старалась запоминать, — отозвалась старшеклассница немного виновато, — западает обычно то, что особенно понравилось, я вообще читать не слишком люблю…

По футбольному полю прошел Малколм в сопровождении Белки и ещё каких-то девиц. По своему обыкновению вырядился он по самой последней моде — облегающий пуловер с воротничком-водолазкой, кокетливая жилеточка из какого-то длинного пушистого серого меха с тонкими белыми кисточками, узкие как змеиная кожа джинсы. Возле глаз он нарисовал себе жирные стрелки, отчего они казались чуть раскосыми. Волосы, тщательно уложенные гелем, стояли торчком.

Онки посмотрела ему вслед со странным приятным и печальным чувством.

— Да, недурен, — сказала Кора чуть насмешливо, тоже проводив Малколма взглядом, — ходят слухи, он многое позволяет девушкам… Лиска, наша барабанщица, рассказывала, что ей рассказывали, будто бы любая, с кем он согласился пойти в киношку, может спокойно запустить руку ему в штаны, когда погасят свет…

Онки почувствовала, что волосок, на котором висела последнее время репутация Малколма, судьба вручила в этот момент ей, и в её власти одним движением порвать его или удержать… Ведь она видела всё своими глазами. И больше всего на свете она любит правду…

— Рассказывала, что ей рассказывали… — передразнила Онки почти грубо, — что будет, если водку семь раз разбавить? И во рту противно, и в голову не дает. Множить сплетни — неблагодарное дело. Пока не доказано — нечего языками махать.

— Ты сегодня даже позже, чем обычно, — Рита зевнула, полулежа на учебном столе с сенсорной панелью для черчения, — обещала ведь сегодня прийти до начала, чтобы кое-что мне объяснить. Забыла?

— Ой, прости, Ритка… Я просто наряжала Аду, заставляла её уши вымыть, причесывала как следует, помогала ей привести в порядок одежду. Её отобрали для торжественного представления правительственной делегации нынче в полдень в приемном зале административного корпуса.

Рита удивленно встрепенулась.

— Повезло!

— Сама не понимаю, почему именно её. Вести себя не умеет, своевольная, непоседливая.

— А мою Анчу не взяли. Она очень хотела, да и я надеялась, что её выберут, такая спокойная, рассудительная девочка, аккуратная. Любо дорого смотреть.

— Возможно, им интересны как раз такие как Аделаида, инакомыслящие, — Онки усмехнулась, — а на вечер, как ты, конечно, помнишь, намечена беседа делегатов со старшими воспитанниками. Они проведут в Норде весь сегодняшний день. У них плотная экскурсионная программа.

— И что?.. — взволнованно спросила Рита, — тебя тоже выбрали?

— Я ещё не знаю.

— Как?! Ведь конверты нам раздали неделю назад…

— Я пока не распечатывала его.

— Ну ты даешь! Почему? Ведь если тебе выпала честь быть представленной таким высокопоставленным гостям, то нужно подготовиться.

— Обойдутся. Я решила, что лучше узнаю всё в последний момент, чтоб заранее не болела голова о том, что я им буду говорить, как сяду, как пройду мимо. Кроме того, я почти уверена, что меня не выбрали.

— Да, пожалуй, — вздохнула Рита, — очень немногих выбрали. У большинства в конвертах чистые листы вместо приглашений.

— У тебя тоже?

Рита кивнула.

— И зачем только они раздали конверты всем? Им бумаги не жалко?

— Для соблюдения секретности, — деловито пояснила Онки, — на самом деле мы не должны сообщать друг другу, кого из нас выбрали.

— Но почему?

— Чтобы мы не ссорились, наверное, — предположила Онки, — чтобы не гадали, чем лучше или хуже остальных те, кого они отметили. Ты ведь понимаешь, что делегация сюда пожалует не любопытства ради? Их визит связан с последним предложенным Народным Советом законопроектом «О повсеместном распространении центров альтернативной репродукции человека». Сенат ещё не утвердил его. Представителям власти нужно взглянуть на некоторых из нас, выбранных каким-то неизвестным образом, возможно, даже случайно. Они хотят понять, какие мы, дети, рожденные без матери, принять или опровергнуть утверждение о том, что поколение проекта «Искусственный эндометрий» более тупое, безвольное и бездуховное, чем любое рожденное естественным путем. В обществе сильны подобные настроения. Многие считают, что размножение людей — есть божественный промысел, и подменять этот невероятно сложный, выверенный миллионами лет эволюции процесс какими-либо суррогатами не только неэтично, а чуть ли не преступно…

Онки так увлеклась, что не заметила, как вошла преподавательница.

— Псссс… — сказала Рита.

Правительственный лимузин с тонированными стеклами остановился на подъездной дорожке возле административного корпуса. Девушка в черном костюме открыла дверцу. Навстречу новоприбывшим вышли директрисса Норда Аманда Крис и две её заместительницы.

— Сенаторана Роуз, сенаторана Гилберт, доброе утро. Мы рады приветствовать вас.

Высокопоставленные лица обменялись рукопожатиями.

Вслед за представительницами власти из машины вышла еще одна женщина.

— Здравствуйте, госпожа Тьюри. Ваш визит — это приятный сюрприз для нас.

— Здравствуйте, госпожа Крис. Мне представилась долгожданная возможность посмотреть, как идут дела на более поздних стадиях моего проекта.

Директрисса и госпожа Тьюри пожали друг другу руки. Официальная встреча. Ни одного лишнего слова и движения. В сопровождении охраны — четырех девушек в черных костюмах — гостьи поднялись по главной лестнице административного корпуса воспитательно-образовательной зоны Норд.

Афина Тьюри — это, наверное, первая по популярности после Президента женщина в стране. Биохимик по образованию, она основала и возглавляет самый масштабный проект альтернативной репродукции человека «Искусственный эндометрий». Кроме того, на её счету много других сенсационных открытий. Исследования, проводимые именно ею более двадцати лет назад, когда она ещё была рядовым постдоком на кафедре молекулярной биологии чахлого академического института в Атлантсбурге, легли в основу разработки уникального лекарственного препарата, выпускаемого в настоящее время практически всеми крупными фармацевтическими компаниями. Афина назвала своё детище «Пролифик». В те далёкие годы она, сидя на грошовом окладе младшего научного сотрудника и давясь в обеденный перерыв кислыми пирожками с лотка, даже в самых смелых мечтах не могла охватить масштабов того будущего, что было уготовано её трудам. Ею руководил один лишь бескорыстный и отважный интерес исследователя. Как истинный ученый, готовый пожертвовать во имя науки всем, включая жизнь, взвесив все возможные риски, первые инъекции Афина сделала себе сама, и только убедившись в действенности и безопасности полученного препарата, она заявила о своем открытии.

Открытие оказалось поистине великим. Прошло уже много лет, а Афина Тьюри до сих пор выглядела в точности так, как на последней фотографии в паспорте, сделанной, когда ей только-только исполнилось сорок. Таково было действие «Пролифика». Особые вещества — фолликулопротекторы, входящие в состав препарата — предохраняли от повреждения и несвоевременного развития примордиарные фолликулы в яичниках и сокращали количество фолликулов, вступающих в рост в каждом цикле, тем самым снижая скорость расходования овариального резерва и отсрочивая наступление менопаузы. Стремительно прославило «Пролифик» ещё и то, что он был гораздо дешевле и безопаснее тканевой гормональной терапии (пересадки женщине её собственных яичниковых тканей, криоконсервированных в молодом возрасте); к этой терапии дамы прибегали для поддержания организма в тонусе — нормализации кровяного давления, замедления возрастной деминерализации костей, сохранения тургора и цвета кожи, её упругости, качества волос — всего того, что привычно составляет женскую красоту — однако, позволить себе такую роскошь могли далеко не все. Забор материала, его хранение и трансплантация стоили немалых денег.

Открытие Афины изменило мир. Теперь любая уборщица или продавщица могла заполучить эликсир вечной молодости! Восторг, да и только!

Правда, по некоторым источникам, при длительном применении препарат провоцировал возникновение в организме злокачественных новообразований, но большинство производителей это решительно отрицало, а сама Афина, получая подобный вопрос в интервью, любила повторять полушутя-полусерьезно: «В мире нет ничего абсолютно бесплатного, и ещё никому не удавалось обмануть великий закон баланса противоположностей, а потому принимая решение о приеме какого-либо препарата, вы должны быть настолько сильно заинтересованы в результате, чтобы никакое побочное действие не смогло бы остановить вас.»

Сенаторана Анна Роуз и директрисса Аманда Крис неспешно прогуливались по парковой аллее в сопровождении многочисленной охраны делегатов.

— Госпожа Крис, можете ли вы гарантировать, что в воспитательно-образовательной зоне созданы оптимальные условия для развития интеллектуального и творческого потенциала молодого поколения?

— Разумеется, госпожа Роуз. Позвольте, я покажу вам комнаты. Они оснащены по самому последнему слову техники.

— Я не сомневаюсь. Но мне хотелось бы знать, как в Норде организовано общение с детьми, достаточно ли развита у них духовно-эмоциональная сфера. Обществу не нужно поколение роботов. Развивая маленького человека вне семьи, необходимо позаботится о том, чтобы он научился дружбе, пониманию, сочувствию, — сенаторана Роуз понимала, что общество нужно убеждать не в том, что первые дети выведенные искусственно живут в комфортных условиях и ни в чём не нуждаются, а в том, что они не являются хоть в каком-то смысле ущербными. Тогда проект, быть может, выдержит натиск враждебных мнений и получит шанс прижиться.

— Все наши усилия направлены на воспитание основных социальных навыков. Сегодня вы лично пообщаетесь с воспитанниками Норда, и сможете сделать вывод об эффективности нашей работы, — Аманда Крис держалась безупречно, она не выдавала волнения ни единым движением брови — долгие годы разнообразного руководства сделали своё дело. В шестнадцать лет, бросив школу, Аманда организовала свою фирму по производству печенья, полный провал на этом поприще ничуть её не смутил, и спустя год она попробовала ещё раз — создала предприятие, занимающееся устройством и обслуживанием корпоративов, у неё даже появились помощницы — девочки с которыми она училась. Постепенно Аманда набиралась опыта, бизнес её от раза к разу становился всё крупнее… С Афиной они познакомились в Университете. На заре создания проекта «Искусственный эндометрий» Аманда в него не верила, про себя посмеиваясь над «витающей в облаках» учёной подругой, у неё была тогда уже своя достаточно крупная фирма, производящая бытовую технику. Когда же Афина предложила ей всё бросить и возглавить один из сегментов её экспериментального проекта, финансируемого из бюджета государства, они чуть не поссорились. «Да ты что, сдурела? Какая из меня чиновница, я всю жизнь занимаюсь бизнесом… Ты втягиваешь меня в какую-то авантюру!» Правда, потом остыла, приняла предложение. Как раз так совпало, что в связи с экономическим кризисом её прибыли резко снизились, и Аманда, пока не стало совсем поздно, быстренько продала фирму. «Искусственный эндометрий» впоследствии она даже полюбила. Это был принципиально новый для неё вид деятельности, но настолько более приятный, мирный по сравнению с постоянными битвами за сделки, материалы, цены, что Аманда искренне кайфовала на работе и делала своё дело, что называется «с огоньком». Навыки, принесённые ею из мира бизнеса, тоже без дела не валялись.

Сенаторана Анна Роуз внимательно слушала и верила тому, что говорила Аманда. Эта женщина знала, как разговаривать с теми, от кого целиком и полностью зависит судьба дела, вверенного ей.

— А замечали ли вы, госпожа Крис, в процессе общения с воспитанниками, что их поведение отличается от поведения нормальных, в смысле естественно рожденных детей? Ведь насколько я знаю, до открытия проекта вы неоднократно принимали участие в работе благотворительного фонда «Доброе Слово», и вам приходилось много общаться со школьниками.

— Не замечала никаких отличий, сенаторана Роуз. Это обыкновенные дети.

— Афина, позвольте теперь задать вопрос вам. Как они появляются на свет? Плоды развиваются в инкубаторах? Расскажите более подробно о своей, самой первой стадии проекта.

— Охотно, сенатор. Зародыши развиваются в матке коровы. Обыкновенной сельскохозяйственной коровы.

— Коровы?! О, Всемогущая!

— Это не должно шокировать вас, — продолжала Афина, — корова была выбрана нами в связи с тем, что срок беременности у неё хорошо совпадает со сроком беременности у здоровой женщины, это первое, второе, размеры матки коровы позволяют одновременно выращивать до восьми полноценно развитых маленьких человечков. Это очень экономично. Кроме того, корова — животное спокойное, то есть риск травмирования для эмбрионов минимален.

— Позвольте, но ведь коровы так сильно отличаются от людей, они травоядные… Не сказывается ли это на развитии плодов?

— В действительности, госпожа Роуз, разница не такая уж большая. Все крупные млекопитающие очень близки друг к другу по структуре генома. А что касается пищи… В период столь необыкновенной беременности корова получает специальные комбикорма, разработанные в нашем институте, они содержат особые белки, поступающие непосредственно в кровь животного, такие белки распознаются тканями искусственного эндометрия, выращенного в коровьей матке и взаимодействуют с ними… я не буду вдаваться в детали… это все очень сложные биохимические процессы… Вас ведь интересует итог: в организме коровы создаются условия максимально приближенные к условиям в женском организме!

— Но, Афина… Вы уверены, что это этично? Большинство людей отпугивает именно моральный аспект проекта. Вот лично вы, — Анна Роуз повернулась к одной из заместительниц директриссы, довольно молодой ещё женщине, — вы хотели бы, чтобы вашего ребенка вынашивала корова?

— Не слишком, — немного робея перед сенатораной ответила та.

— Вот видите! Я не могу поверить, что подобный способ появления на свет никак не отражается на их интеллектуальных и духовных качествах. И большинство людей в нашей стране не может!

— Однако, законопроект всё же предложен Народным Советом. Кто, как не они, лучше всего отражают общественное мнение, — возразила Афина, — Среда, в которой вы вращаетесь, состоит из представителей крупного бизнеса, политиков, знаменитостей — все это более чем хорошо обеспеченные люди, а в Народном Совете большинство принадлежит социал-демократической партии, левым, и они стремятся удешевить альтернативную репродукцию, сделать её доступной среднестатистическим и даже малообеспеченным семьям. Закон всегда оставляет возможность выбора способа репродукции, и, к примеру, вы, госпожа Роуз, спокойно сможете нанять суррогатную мать, если захотите размножиться, или даже попробовать родить, если вам захочется приключений, никто не запрещает… Но подумайте о наших соотечественницах, добывающих на жизнь тяжелым физическим трудом. Для любой из них беременность равносильна потере работы. Квоты на материнство за государственный счёт ждут годами, а суррогатную мать по контракту могут позволить себе далеко не все. «Искусственный эндометрий» сделает родительство доступным для всех. Не понимаю, за что такое важное и нужное дело штурмуют со всех сторон! Речь ведь идет о предоставлении гражданам нашей страны дополнительных свобод…

— А сами суррогатные матери? Как государственные, так и от различных коммерческих фирм? — вмешалась сенаторана Гилберт, перед этим она активно обсуждала что-то с Амандой Крис, — Вы хоть представляете, какое количество рабочих мест мы потеряем, если примем этот закон? Они ведь на куски нас разорвут. Начнутся массовые беспорядки. Знаете ли вы, что штат государственных суррогатных матерей по численности превосходит действующую армию?

— Я понимаю вашу тревогу, госпожа Гилберт. Но народ и так недоволен. Малообеспеченные семьи в большинстве случаев имеют трудности с воспроизведением потомства. Они жалуются на очереди за квотами, на различные бюрократические препоны при оформлении этих квот… Разумеется, переход к повсеместному внедрению центров репродукции должен быть постепенным, увольнять действующих суррогатных матерей нужды нет, можно просто не набирать новых, дождаться естественного сокращения их числа. Вот, кстати, и моральный аспект выгодности проекта. Вам не кажется, дамы, что само наличие штата суррогатных матерей — не этично? Женщина — это свободное, высокоразвитое мыслящее существо, и оно не должно использоваться в современном обществе в качестве инкубатора. Таково моё глубокое убеждение. Кроме того, медицинский аспект. Знаете ли вы, какова средняя продолжительность жизни суррогатной матери? Она почти на двадцать процентов ниже средней. Это очень тяжелый труд. За свою жизнь суррогатная мать, работающая по контракту, вынашивает в среднем от восьми до двенадцати беременностей, в зависимости от общего состояния здоровья. У многих отказывают почки, сердце, печень, возникают осложнения, связанные с кровеносной системой, варикоз, нарушается обмен веществ. Вот вы бы хотели быть суррогатной матерью, госпожа Гилберт? А у многих просто нет выбора. Иначе их семьи будут голодать. Понимаете меня? Существующая система альтернативной репродукции нуждается в усовершенствовании, и в свете этого со стороны государства разумно было бы повернуться лицом к проекту…

— Спасибо, Афина, — Аманда Крис жестом предложила дамам остановиться, — Мы на месте. Сейчас мы встретимся с ними…

— Позвольте напоследок ещё один вопрос, — робко вступила в диалог молодая женщина-зам, — а что происходит потом с коровой?

Афина снисходительно улыбнулась.

— Ничего страшного, поверьте. Она продолжает существовать в своем привычном качестве сельскохозяйственного животного. Ей дают специальные препараты, под воздействием которых искусственный эндометрий отторгается и выводится из её организма. То есть проект милосерден даже по отношению к коровам.

Двери приемного зала распахнулись. В его центре возле импровизированной сцены полукругом стояли мягкие кресла для гостей. Дети, ерзающие на своих местах в ожидании торжественного события, помещались на стульчиках, установленных в несколько рядов вдоль стен.

— Добро пожаловать в Норд, дамы.

И сотни маленьких ладошек замелькали в воздухе, приветствуя, согласно полученным инструкциям, высокопоставленных гостий аплодисментами. В отличие от более старших воспитанников, получивших запечатанные конверты, из которых приглашения содержала лишь некоторая часть, малыши, отобранные для этих смотрин, были предупреждены заранее. Культурный руководитель регулярно собирал их в актовом зале, разучивая с ними стихи, песенки, постановочные сценки, и теперь они с трогательной старательностью, точно дрессированные обезьянки, продемонстрировали представительницам власти тщательно отрепетированный мини-спектакль по сюжету известной сказки.

— Они очень милы, не правда ли?

— Соглашусь с вами, и, главное, пока я не замечаю никаких явных признаков того, что они появились на свет из коровьей утробы. Живые, сообразительные, некоторые из них даже шалят… — произнося это сенаторана Роуз смотрела в сторону ряда стульев, где должны были смирно сидеть, ожидая своей очереди, дети, не задействованные в проигрываемой части представления, — значит, у них имеется самостоятельное мышление, — в поле её зрения как раз попала Аделаида, она не сидела, как полагается, а стояла коленками на своем стуле и, вытянув шейку, высматривала что-то в окне.

— Госпожа Крис, вы позволите? Я хотела бы поговорить с этой девочкой. Мне интересно, как они ведут себя в процессе общения.

— Разумеется, госпожа Роуз. Я сейчас позову её.

Девочка нисколько не испугалась, когда её попросили подойти к креслам, где сидели высокопоставленные особы. Она держала себя на удивление спокойно и свободно, несмотря на все усилия культурного руководителя, который, всячески призывая малышей в столь знаменательный день не баловаться и строго следовать инструкциям, внушил им едва ли не суеверный трепет перед делегатами.

— Здравствуйте, — сказала Ада, заправляя за ухо выбившуюся из косички прядь.

— Привет, — вложив в это слово всю ласковость, на которую только была способна, ответила сенаторана Роуз, — как тебя зовут?

— Ада.

— Очень приятно. Я — Анна-Генриетта Роуз, — представительница власти протянула девочке руку для пожатия совсем так же как протягивала её равным себе высоким особам.

Малышка, немного робея, приблизилась, и взяв руку сенатораны двумя своими аккуратно её покачала.

— А почему двумя? — удивилась та.

— Но ведь ваша рука такая большая, — со всей серьезностью пояснила Ада, — на такую руку одной моей не хватит…

Аманда Крис Крис и Афина Тьюри заулыбались.

— Что ты там увлеченно высматривала, в окне? Птиц? — снова обратилась сенаторана Роуз к девочке.

— Нет. За мной должна прийти моя сестра. Я её жду.

— Сестра?! — это заявление было настолько неожиданным для Анны Роуз, что её холодная выдержка большого политика, воспитанная годами подковерных игр, на миг изменила ей.

— Да! Она обещала встретить меня и скоро уже придет. Ей четырнадцать, она почти совсем взрослая.

— Очень хорошо иметь старшую сестру, не правда ли? — справившись с собой, ровным светским тоном спросила сенаторана Роуз, — ты ведь любишь её?

— Очень, особенно когда она меня не причесывает, — Ада немного подумала и добавила, — Нет. Вообще люблю. Всегда.

— Ты меня с ней познакомишь?

Малышка кивнула.

— Ну, а теперь ступай к своему месту, я очень рада была знакомству.

— Поразительно… — прошептала Анна Роуз, глядя в спину уходящего ребенка, — сиротка, рожденная коровой. Одна-одинешенька в целом мире. Как жестоко! Вот и миг незримого провала вашего проекта, Афина.

— Ошибаетесь, госпожа Роуз. Это — миг его славы. Способность проявлять родственные чувства к существу, генетически неродственному — признак нахождения на самой высокой ступени морально-этического развития. Это значит, что мы сумеем, в конечном итоге, построить общество, где человек человеку — сестра… Понимаете меня?

Выходя из приемного зала сенаторана Анна Роуз сразу заметила невысокую девушку-подростка, навстречу которой побежала Аделаида.

— Извините, дамы, но мне необходимо на это взглянуть, — она оставила своих спутниц и приблизилась к детям.

— Ну что, как всё прошло? Ты прочитала стишок? — спрашивала Онки у своей маленькой подруги, заботливо поправляя белые банты у неё на голове.

— Она разговаривала со мной… — загадочным шепотом сообщила ей Ада, привстав на цыпочки, чтобы Онки было лучше слышно.

— Ух ты, обалдеть! Не страшно было?

— А зачем меня бояться, я же не зверь какой? — подобрав для этого случая самую приветливую из своих улыбок, обратилась к девочкам возникшая подле них сенаторана Роуз.

От неожиданности Онки прижала Аделаиду к себе, и этот жест, невольный, инстинктивный, сразу выдал незаметную на первый взгляд глубину отношений между девочками, ведь в случае опасности живое существо всегда стремиться защитить тех, кого ощущает самыми близкими.

Анна Роуз почувствовала неловкость. Улыбка медленно растворялась на лице сенатораны, пока она разглядывала Онки; та, гладя по головке обнимающую её Аду, решительно подняла на представительницу власти взгляд, вопросительный, с легким оттенком недовольства — кто посмел вторгнуться в нерушимый союз двух сестер?

— Вы немного напугали нас, — сказала Онки. Она отвела глаза и с любопытством посмотрела куда-то за спину Анны Роуз — у противоположной стены широкого коридора, стараясь оставаться незаметными, прохаживались туда-сюда две девушки в черных костюмах, — мы тоже не звери, но вы же ходите повсюду в сопровождении охраны, — добавила она.

— Ты очень внимательная девочка, — заметила ей сенаторана, — дело в том, что я должна вести себя в соответствии с занимаемым постом. Есть определенные предписания для властей. Мне обязательно иметь личную охрану.

Аделаида и Онки жадно разглядывали девушек у противоположной стены.

— Думаешь, они вооружены? — шепотом спросила малышка.

— Уверена, просто оружие у них хорошо замаскировано, — так же тихо ответила ей Онки.

— Твоя маленькая воспитанница называет тебя сестрой, — продолжала сенаторана Роуз, — расскажите, пожалуйста, мне об этом более подробно, вы так играете?

— Да, — ответила Онки, — это что-то вроде ролевой игры, правда, не мы её придумали, мне рассказал о ней один мальчик… Она помогает нам не чувствовать себя одинокими, мы ведь знаем, что появились на свет в рамках специального проекта, знаем, что у нас нет родителей, и вообще никаких родственников нет, знаем, что каждый из нас возник в ходе случайного слияния двух здоровых гамет. Вот у вас есть власть, госпожа Роуз, почему вы не сделаете так, чтобы нас, искусственно выводимых, как-нибудь метили, соседние эмбрионы, скажем, или эмбрионы из яйцеклеток одной женщины… Чтобы у нас было хоть какое-то подобие родства между собой, условные ниточки, связывающие нас друг с другом.

— К сожалению, нет у меня такой власти, — задумчиво произнесла сенаторана, — я могу только проголосовать «за» или «против» данного проекта, вон, видишь ту женщину с рыжими волосами, — она указала взглядом на раскрытые двери приемного зала, возле которых стояли Элен Гилберт, Аманда Крис, её замы и Афина Тьюри, — это — руководитель проекта, я обязательно передам ей твои пожелания… Ты, кстати, получила приглашение на официальную беседу для старших воспитанников?

— Не знаю. Я пока не распечатывала конверт. Кроме того, какое теперь это имеет значение, если вы уже разговариваете со мной?

— Что правда, то правда. Спасибо, что ответила на мои вопросы.

Аманда Крис отделилась от своих сопровождающих и подошла к сенаторане Роуз и детям.

— Мне нравится эта девочка, — сказала Анна, обращаясь непосредственно к директриссе так, как будто бы воспитанниц уже не было здесь, — кто она?

Твердый звонкий голосок заставил обеих солидных дам на него обернуться.

— Меня зовут Онки Сакайо, госпожа Роуз. Запомните, пожалуйста.

Несколько дней спустя после посещения высокопоставленными особами образовательно-воспитательной зоны Норд, прибираясь у себя на письменном столе, она нашла тот самый белый нераспечатанный конверт, в котором могло содержаться приглашение на пресловутую официальную беседу для подростков. Так и не раскрыв, Онки скомкала его и выбросила в мусорную корзину.

Малколм, разумеется, не собирался ни в чём сознаваться — цветные модные галстуки, шейные платки, которых у него был полный шкаф, словно дивные тропические бабочки, каждое утро, сменяя друг друга и, казалось, не повторяясь, появлялись при белом цветке воротничка его ученической рубашки. Слухи слухами, но, как говорится, не пойман — не вор.

Мидж ушла в армию, а Белка, чей авторитет был не настолько высок, своими притязаниями не смогла отпугнуть всех претенденток на сердце красавца Малколма, и самые решительные из них частенько дарили ему плюшевые игрушки — они успели заполонить почти всю комнату юноши — приглашали его на танцы или водили в «ресторан» — так шутливо называли воспитанники детское кафе с мороженым, пышками и лимонадом на территории Норда — поскольку выходить за ворота без специальной увольнительной карточки категорически запрещалось, это кафе и собственный нордовский небольшой кинозал были самыми популярными местами романтических свиданий старшеклассников.

Онки безумно стыдилась своей новоприобретенной привычки — думать о Малколме перед сном — она считала это вполне естественное следствие наступления переходного возраста непростительной слабостью и всячески пыталась побороть. «Настырные гормоны пытаются диктовать мне свои условия? Вот уж — дудки!» Но чем больше усилий она прикладывала к такому странному перетягиванию каната, тем хуже у неё выходило. Разумеется, Онки ни с кем не делилась своими переживаниями и не предпринимала каких-либо попыток сблизиться с Малколмом, ей пока этого не требовалось, вполне достаточным казалось снова и снова разглядывать в подробностях случайную, но поразительно четкую фотографию в памяти: яркий свет из ворот гаража бесцеремонно вырывает из полумрака тело юноши, нежное, ослепительное; в наготе есть какая-то беззащитность, обезоруживающая, обескураживающая, её невозможно судить, оценивать, во всяком случае сразу, в тот миг, когда видишь, можно только раскрыть глаза — ещё шире, так широко и резко, что щеточки-ресницы невзначай кольнут подбровья — и смотреть, жадно, неистово, во все глаза…

В один из дней Малколм сам подошёл к Онки в столовой.

— Это правда, что у тебя уровень А по точным наукам?

— Вечно ты мешаешь мне есть, — буркнула Онки недовольно, отодвигая миску с салатом, — у меня, вообще говоря, уровень А по всем предметам, а почему ты спрашиваешь?

— Я… — Малколм покаянно понурил свою стильно убранную голову, — у меня… короче… проблемы… я по математике едва дотягиваю до уровня G, меня перевели в группу для малышей, сижу там, как дурак, с двенадцатилетними, да и то ни черта не понимаю… Мне нужна твоя помощь, Онки. Позанимайся со мной, пожалуйста…

— С какой радости? — осведомилась она пренебрежительно, — в Норде как в джунглях, естественный отбор, здесь каждый сам за себя, не можешь — иди мести улицы или торговать в супермаркет.

Её слова прозвучали жёстко — словно прокатилась по асфальту пустая жестяная банка.

— Но …ведь Рите же ты помогаешь? — робко заметил Малколм.

Онки подняла на него непонимающий взгляд.

— Рита — моя лучшая подруга. Кроме того, помощь я ей оказываю относительную, так, отвечу на пару вопросов, в репетиторы к ней я не нанималась.

Малколм так и стоял потупившись. Он молчал, но не уходил, Онки выжидающе барабанила по столу пальцами — говори, дескать, уже что-нибудь, или вали, чего встал?

— Рита подруга… Ну а я?

Он взглянул на неё как-то по-особенному, просительно и в тоже время многообещающе; в этом взгляде соединились его подкупающая, тешущая самолюбие слабость перед нею, потребность в помощи, и тайная власть, о которой он, вероятно, мог догадываться; должно быть, это было излюбленным его оружием — так смотреть, и, скорее всего, мало кому удавалось перед ним устоять…

Онки удивилась.

— Ты? Не знаю… Мы слишком мало знакомы, — она сохранила безразличный тон, но взгляд Малколма взволновал её — выстрел Амура, невидимая стрела, пущенная точно в цель. Он не мог быть уверен в том, что попал, но природная интуиция подсказывала: если повторить попытку, это вполне может произойти…

Малколм опустил свои длинные ресницы и снова поднял их; в его взгляде, будто в некой мифической субстанции перемешанной этим движением, что-то неуловимо переменилось; да, такие глаза как у него, загадочные, большие, аквамариновые, воистину могут стать оружием пострашнее термоядерной бомбы: одним взглядом способны они хоть разрушить, хоть воссоздать великую империю, хоть начать, хоть остановить войну — стоит только взглянуть в глаза нужному человеку, с этой опиумной нежностью, с этим лукавым обещанием всех земных блаженств за проданную душу…

Онки почувствовала себя не в своей тарелке; она отвела взгляд, но он как назло тут же уперся в узелок сиреневого галстука, потом скользнул по стройной шейке Малколма с едва заметным бугорком кадыка, по его точеному подбородку, скуле, остановился и чуточку задержался возле губ.

— Ладно, хрен с тобой, — грубовато подытожила Онки, — только у меня есть несколько условий.

— Как скажешь, так и будет.

— Так вот… Первое — заниматься мы будем по вечерам, больше времени у меня нет, потому придется немного потеснить разного рода потехи, — она красноречиво взглянула на него, — ты меня понял, я надеюсь, второе — мы будем говорить только о математике, и больше ни о чём, ни одного лишнего слова, ясно?

Малколм кивнул.

— И, наконец, последнее, но самое главное условие: не предлагать мне никакой награды. Я всё равно ничего не возьму. Мы договорились? Если да, то жди меня сегодня около семи в детском кафе, заказ оплачиваем пополам.

В это время к столику приблизился Саймон Сайгон. Ни Онки, ни Малколм прежде не замечали его — вполне возможно, что он давно уже стоял в стороне и наблюдал за ними — тихо, вдумчиво — и они оба — два силуэта — жили какой-то отдельной жизнью в непостижимом мире его воображения, двигались, отражаясь, словно в стеклянном ёлочном украшении, в глянцевой поверхности его крупных зрачков.

— Идем уже, а то ты опять опоздаешь на занятия… Горе мне с тобой, — посетовал Саймон с забавной в его лета важностью.

— Ой, да, совсем забыл. У меня же семинар по отечественной литературе… — с очаровательным удивлением спохватился Малколм, так, будто бы он никогда прежде ни о чем подобном не слыхивал, и оно его настолько мало волнует, что вообще не понятно, зачем при нём это упоминают.

— И ты ничего не прочитал, — немилосердно констатировал Саймон, — у него одни девчонки на уме, — пояснил он, обращаясь уже к Онки, — а ты что, тоже записалась в отряд его почитательниц? Поздравляю! Ты тысяча там… какая-то в списке, то есть первая от конца.

Онки немало удивило, что даже давешняя оплеуха не смогла отбить у этого странного мальчишки охоту говорит ей колкости. Но, надо отдать должное, меткие, поразительно точно ведь формулирует, гад, и не по годам много видит.

Демонстративно проигнорировав нелестное замечание, и намеренно глядя поверх русой головки Саймона, она обратилась к Малколму:

— С таким отношением к учебе далеко не уедешь.

Затем она, по-прежнему избегая смотреть в сторону Саймона, взглянула на часы и произнесла подчеркнуто деловито:

— Мне пора. Моё время, прошу заметить, дорого стоит.

И пошла прочь, чувствуя на своей спине неотрывные взгляды: недоуменный — Малколма, и спокойный, немного насмешливый — она была в этом абсолютно уверена — Сайгона…

И почему только её так и подмывает в его присутствии вести себя порой до смешного неестественно, что-то изображать, кидать понты, лезть вон из кожи? Кто он вообще? Что он такое?

ГЛАВА 5

К началу весны всеми доступными средствами: подтягиваниями на перекладине, употреблением минерального комплекса, украденного в кабинете медицинского сопровождения, и — да, да! — каждодневными утренними молитвами: просыпаясь заранее Онки вставала на колени возле кровати и шепотом обращалась неведомо к кому — ей удалось-таки выжать из своего организма ещё два несчастных сантиметра.

«Ну, пожалуйста, ну чего вам стоит, не знаю уж, кто вы там, феи, которые по ночам прилетают к детям и прикасаются к ним, чтобы они росли, росто-боги, осыпающие малышей невидимой волшебной пыльцой, или просто бездушные гормоны у меня в крови, я вас очень прошу, помогите мне, я так хочу вырасти…»

Холодный пол хищно вонзался в острые коленки Онки, она стояла так до боли, до ощущения покалывания в затекших членах, сложив ладони перед грудью в трогательном молитвенном жесте. В высокое окно заглядывала луна, поворачивая то одной, то другой щекой свое меланхолично-бледное лицо, но она, к сожалению, ничем не могла помочь босой девчонке в длинной ночнушке в мелкий голубой горошек.

— Сакайо, сто семьдесят ровно, — спортивная руководительница по своему обыкновению подтрунивала над воспитанницами, — не кисни, — она грубовато хлопнула девчонку по плечу, — армейские штаны всегда закатать можно, беда если коротки — враг сразу узнает нашу стратегическую тайну — носки в вооруженных силах белые… Ха-ха-ха!

Несколько девчонок подхватило её гортанный гогот.

Онки терпеть не могла эту самодовольную накачанную девицу, которая считала, что хорошая физическая форма — главное достоинство человека. Но, надо отдать должное, за своим телом она действительно следила: крупные — будто тучи — бицепсы туго натягивали рукава расстегнутой спортивной кофты, короткий облегающий топ не скрывал живота — пожалуй, таким прессом — «кубиками» — не так уж грешно кичиться…

— Да иди ты, — за все годы измерения роста и этих постоянных шуточек Онки огрызнулась впервые, достало, что называется.

Она повернулась и, глядя прямо в небольшие раскосые глаза спортсменки, единым духом выпалила:

— Я не виновата, что у меня такой рост, это генетика, мне просто не повезло; я не вписываюсь в ваши дурацкие стандарты, но это не значит, что я хуже, и ещё: я не пойду в армию, вообще никогда, я не ты, у меня есть мозги, я буду учиться в университете — в генеральном штабе такие нужнее, чем в качестве пушечного мяса…

Она спустилась с резиновой платформы ростомера и, не оглядываясь, пошла к своему шкафчику. Оторопевшая силачка смотрела ей вслед: никто ещё не отваживался так грубо ей отвечать, хотя она сама на правах старшей за малейшую проявленную слабость поливала девчонок грязью, гоняла их до седьмого пота, не делая никому поблажек, — в спортивном училище, а затем и в армии, ей внушали, что железная воля воспитывается только постоянными унижениями, и в своей педагогической практике она неотступно следовала этой формуле. Но сейчас, неожиданно столкнувшись с неприкрытым протестом, она не сумела повести себя верным образом: сдержаться, чтобы не уронить своё тренерское достоинство — ей в этом году стукнуло двадцать, она недавно только вернулась из армии и сама была почти девчонка.

— Ну-ну, — недобро процедила она вслед воспитаннице, во рту у которой только что обнаружился остренький язычок, — учи уроки усерднее, лупоглазая. Только учти — мальчики на ботанов не смотрят.

«Плюс один враг…» — с лёгкой досадой подумала Онки.

Покуда их старшие товарищи сидели за столиком голова к голове склонившись над учебником алгебры, Саймон Сайгон и Аделаида обычно либо играли во что-нибудь (им разрешалось побегать около кафе, далеко, разумеется от него не отходя), либо сидели и занимались каждый своим делом: Ада раскрашивала в альбоме военные самолеты, а Саймон, водя пальчиком по строчкам и бормоча себе под нос, читал детскую книжку.

Частые встречи постепенно примирили Онки и маленького воспитанника Малколма: их отношения стали гораздо ровнее, и, перестав непрерывно обмениваться шпильками, оба они заметили, что испытывают друг к другу отнюдь не неприязнь, а скорее напротив, симпатию, но какую-то особенную, колкую, как пузырьки лимонада, тревожную, готовую в любую минуту снова стать враждой…

— Прости, что я ударила тебя тогда, понимаешь… я… Я не хотела совсем… Просто так много всего произошло…

— Понятно, — серьезно ответил Саймон, — та оплеуха была адресована не мне.

— Вроде того, — Онки потупилась; до сих пор, вспоминая об этом, она чувствовала жгучий стыд.

— Забудем, — великодушно сказал мальчик, — я готов простить тебя.

Онки внимательно на него посмотрела; ему теперь шел девятый год, он был мал, но строение лица, форма глаз, благородное тонкокостное сложение, его запястье можно было легко обхватить двумя пальцами, — все это уже предвещало, что через несколько лет, когда он превратится из ребенка в юношу, то станет так же хорош как Малколм, если не красивее его… Но Онки Сакайо в свои четырнадцать видеть так далеко вперед пока ещё не могла; детям не свойственно заглядывать в будущее с той пристрастностью, с которой делают это взрослые, и потому живут они гораздо счастливее.

Зимы в Новой Атлантиде стояли из года в год теплые, влажные, ветреные. Снега почти не случалось, ну а если уж он выпадал, то держался мало — пронесла искристая белая комета над землею свой мягкий хвост и пропала.

Каждый малюсенький шажок на пути к знаниям давался Малколму тяжело, как скалолазу метр отвесной кручи — и малышам приходилось подогу сидеть в детском кафе в ожидании своих опекунов — за время занятия они успевали порядком заскучать. На улицу выходить не хотелось — слякотные зимние дни совершенно не располагали к прогулкам. Ада частенько дремала, положив голову на руки, а Саймон прислушивался от нечего делать к тому, что говорила Онки. Учитель из неё был никудышный: она порой выходила из себя, кричала на Малколма, обзывала его пнём, дубиной, идиотом, негодующе вращала глазами, раздувала ноздри, словно разгневанный бык — всячески выражала свое недовольство его успехами. А он только покорно опускал роскошные ресницы, склоняясь над тетрадкой, в которой аккуратным почерком выведено было очередное неверное решение элементарной, по мнению Онки, задачки и печально вздыхал…

— Ты слишком строга к нему, — как-то сказал ей Саймон наедине, — я никогда не видел, чтобы Малк плакал, но несколько дней назад… Я зашел к нему без предупреждения; а он… Он сидел за столом, подперев голову руками, над книгой, и плечи его вздрагивали…

— Ну, может, он ревел из-за какой-нибудь очередной девчонки, — отмахнулась Онки, — мало ли, а ты уже и меня сюда пришил…

— Нет, — возразил Саймон, разочарованный её несерьезностью, — не может быть, чтобы из-за девчонки. У него их столько, что половину из пулемета перестреляй, он и не заметит… Это из-за твоих уроков. Мне кажется, что его задевают некоторые твои высказывания.

— Какие, например?

— Ну, скажем, «тупица»… или «идиот»… Кому приятно?

Онки пожала плечами.

— Но ведь он сам виноват. Не знает математики. Уважение нужно заслужить.

— А мне кажется, что каждый человек достоин его по определению.

Саймон смотрел на неё пока ещё снизу-вверх своими большими глянцевыми глазами, в каждом из которых она отражалась, словно в сферическом зеркале. Две миниатюрные ювелирно точные копии Онки Сакайо. Ей пришла мысль, что, пожалуй, он прав: унижая Малколма она поступает почти так же, как поступала с нею спортивная руководительница, а в этом действительно нет ничего хорошего…

И вдруг пошел снег. Это было удивительно, ведь по календарю уже началась весна, да и снежинки падали необыкновенно крупные, медлительные, узорчатые. Одна из них опустилась на ресницы Саймона и долго не таяла — словно белая птица среди тёмных ветвей…

— Снежинки — это фрактальные структуры, — деловито сказала Онки, — они очень сложны, но в схеме их построения есть отчетливая закономерность — большое повторяется в малом. Словно вложенные друг в друга матрешки самые мелкие части, которые мы даже не в силах различить глазом, копируют более крупные. И получается такой красивый узор.

Саймон стер с лица несколько капель от растаявших снежинок и снова взглянул на Онки. Две её миниатюрные копии по-прежнему смотрели на неё из его расширившихся в сумерках зрачков словно из глубоких колодцев, большое повторялось в малом. Новая пышная снежинка опустилась на щеку мальчика и начала стремительно таять, разупорядочиваться, терять свою сложную фрактальную структуру, превращаясь в обычную воду. Волшебство исчезало на глазах.

Онки никогда в жизни ещё не делала ничего подобного; она несмело протянула руку и осторожно стерла с нежной прохладной щеки получившуюся капельку. Своим движением она погладила кожу Саймона, чуть дольше, чем требовалось, задержав на ней палец — странно было прикасаться к нему — приятно и боязно — совсем не так как к Аде, когда случалось стирать с её лица слезы, варенье или чернила — ведь он был мальчик — существо из другого непознанного загадочного мира, и это прикосновение стало первой в жизни Онки попыткой нарушить границу этого мира, и пусть ненадолго, всего на миг, заглянуть внутрь…

А Саймон будто бы даже не удивился. Он принял это прикосновение, столь впечатлившее Онки, как нечто вполне закономерное, правильное, логичное. Точно предчувствовал с самого начала, что однажды оно случится… Этому мальчику от рождения дано было необыкновенное тонкое интуитивное понимание жизни, непроросшим семенем лежало в глубине его детской души мудрое смирение перед незыблемыми вселенскими законами, согласно которым, рано или поздно всякое живое существо начинает влечь к его противоположности, и эта самая противоположность для него, Саймона, может найтись нежданно-негаданно в ком угодно, в том числе и в Онки Сакайо, а для неё — в нём.

Он только улыбнулся, почти незаметно, но очень ласково — инстинкт безошибочно подсказал ему, что именно так следует выразить в данной ситуации свое одобрение. Онки, словно опомнившись, немного резче, чем следовало бы, убрала руку. Граница между мирами дала небольшую трещину, начала потихоньку расходиться, допуская один мир внутрь другого, соединяя их, смешивая — в таком случае двоим не остается ничего иного, кроме как продолжать путь, углубляясь в неведомое с каждым шагом все больше и больше. Но ни тот, ни другой пока не были к этому готовы.

Афина Тьюри в полной мере соответствовала идеалу преданного служителя науки — «самоотверженная и бесстрашная искательница истины», если цитировать посвященные ей строки таблоидов — никому не пришло бы в голову сомневаться в этом — ведь для первых эмбрионов, выращенных в теле коровы по программе «Искусственный эндометрий» она взяла не чей-нибудь, а свой собственный генетический материал, себе первой ввела в вену никому тогда ещё не известный и непредсказуемый препарат — словом, эта женщина совершила немало беспримерных научных подвигов. Но, как говорится, никто из нас не совершенен. И Афина Тьюри не была начисто лишена человеческих слабостей да пороков. Слава, которую принес ей «Пролифик», открыла перед нею пути воплощения всех возможных земных желаний. Афина любила вкусную еду, коллекционные вина, молоденьких юношей, имела деньги и всё ещё оставалась хороша собою — высокая, чуть полноватая, с крупными чертами лица и повадками императрицы — она не видела причин в чем-либо себе отказывать. Жизнь её вступила сейчас в ту ослепительную пору, проживая которую, кажешься себе едва ли не божеством, обладая всем, невероятно трудно не выпустить почву из ног…

Во время осмотра детских общежитий образовательно-воспитательной зоны Норд краем глаза Афина Тьюри заметила Малколма, пересекающего двор с учебником и тетрадками под мышкой — он как всегда опаздывал на занятия: бежал, розовощекий, запыхавшийся — и чуть не столкнулся с одной из идущих немного на отшибе охранниц делегации.

Бровь Афины эффектно изогнулась и слегка приподнялась.

— Прошу вас, скажите, чтобы этот воспитанник подошел сюда, — вполголоса обратилась она к Аманде Крис.

— Как тебя зовут, детка?

— Малколм… — оробевший, он стоял перед нею, прижимая к груди свои тетрадки.

— Очень красивое имя, — Афина улыбнулась плотоядно и, окинув юношу с головы до ног придирчивым взглядом знатока и ценителя, нашла, что он весьма хорош. К мужскому полу она относилась примерно так же, как к изысканной еде или к дорогим напиткам: обычно она подолгу смотрела на просвет выдержанное вино в тонком бокале, любуясь игрой глубоких оттенков пурпура, прежде чем попробовать, растягивала удовольствие, предвкушая первый глоток…

— Спасибо, — пробормотал Малколм.

Афина протянула руку и, взяв его за подбородок, слегка повернула лицо юноши к свету.

— Хорош, — заключила она всё с той же с алчной улыбкой, обращаясь к своим спутницам, — не правда ли?

Сенатораны и директрисса Аманда Крис оставались на своих местах, чуть поодаль — они находили поведение госпожи Тьюри не слишком приличным, но, обладая безупречным светским тактом, ничего не собирались ей говорить.

— Можешь идти, — Афина отпустила Малколма и вернулась к своему обществу, — Так на чем мы остановились, прошу вас, госпожа Крис, продолжайте. Вы говорили о технологиях автоматизированного воспитания…

— Да, пожалуйста, — проглотив неприятный осадок, отозвалась директрисса, — в нашем детском общежитии в каждой комнате работает электронная система контроля режима дня…

После визита высокопоставленных гостей в Норд прошло немало времени — все успели уже позабыть о нём. Законопроект о повсеместном распространении центров альтернативной репродукции человека был отклонен сенатом и направлен в Народный Совет на доработку. Это на какое-то время позволило снизить напряжение в обществе; активистки движения в защиту суррогатного материнства, выступающие против сокращения количества рабочих мест, немного поутихли, значительно уменьшилось число забастовок и уличных беспорядков. Но тем не менее, это была лишь отсрочка, и большинство политиков ясно это понимало, существуют социальные процессы, которые происходят сами по себе, как течение реки, которое рано или поздно начинает подмывать плотину, в таких случаях власть практически бессильна; она может только выиграть время, дабы успеть аккуратно эту плотину разобрать — позволить истории идти своим чередом без значительных разрушений.

Так случилось, что Малколм, избалованный повышенным вниманием со стороны противоположного пола, обнаружив перед дверью своей комнаты огромную корзину цветов, не особенно удивился. Непривычный к логическим рассуждениям, он не сразу пришел к мысли, что роскошь присланного ему подарка совершенно не соответствует положению воспитанниц Норда и даже наставниц-студенток. Водрузив корзину на стол, он так бы и забыл о ней, если бы из пышной разнородной листвы не выпала скромная карточка с золотым теснением.

«Одна из бесчисленных почитательниц вашей красоты желала бы поужинать с вами на уютной террасе ресторана „Эльсоль“ в субботу. Около восьми часов вечера у главных ворот вас будет ждать лимузин, если, конечно, вы окажете мне честь своим положительным ответом.»

Текст был напечатан в карточке красивым готическим шрифтом, но, как ни странно, на ней не обнаружилось никакого намека на подпись — ни загадочных инициалов, ни интригующего псевдонима, ни контактных данных — вообще ничего.

«Как с того света…» — подумал Малколм. Несколько мгновений он повертел послание в руках, словно надеясь, что между строк или на глянцевой безупречно белой обратной стороне проступят вдруг нанесенные какими-нибудь волшебными чернилами опознавательные знаки таинственной отправительницы. Потом положил карточку на стол. Смятение, поселенное в его душе неожиданным знаком внимания, улеглось не сразу — ведь ещё никто и никогда не приглашал его в ресторан, находящийся в Атлантсбурге, ведь воспитанникам, чтобы очутиться за воротами, всегда требуется увольнительная карточка, которую выдают неохотно и не всем подряд… Да не просто в какой-нибудь ресторан, а в «Эльсоль»! Малколм слышал, что это одно из самых фешенебельных мест, и даже не всякий может туда попасть — столики заказываются заранее и на входе стоит контроль — в «Эльсоль» иногда захаживают очень важные персоны…

На всякий случай Малколм решил показать загадочное послание Онки — вот уж кто умный, и уж точно сможет дать совет, как верно на него отреагировать.

— Хм… И нигде не стоит подпись? — она задумчиво повертела карточку в руках, — в цветах точно не было больше никаких бумажек?

— Нет вроде… — ответил юноша, — но цветы судя по всему очень дорогие, — добавил он застенчиво.

— Ясен пень, не ромашек на обочине нарвала, — буркнула Онки, — простые девчонки по таким местам пацанов не таскают, тут важная птица перышко обронила…

— И что мне теперь делать? — доверчиво раскрыв свои большие обольстительные глаза спросил Малколм; с трогательной беспомощностью он подался лицом навстречу Онки.

Она взглянула на него с недоумением.

— Ты думаешь согласиться? — спросила девушка таким тоном, словно это самое согласие было чем-то вроде преступления, и взглянула на Малколма почти гневно.

— Я…Я не знаю…

— Ну тогда ты и впрямь дубина. По жизни. Либо тебе нравится продаваться. Одно из двух. Ведь это, — она пренебрежительно швырнула открытку на столик, — приглашение в тот же самый гараж, только подороже. Неужели тебе не ясно?

— Ну, может, ты и права… — робко согласился Малколм, — но ведь интересно же… кто…

— Да пусть хоть сама леди Президент! — воскликнула Онки, не скрывая негодования, — Ты ведь даже примерно не знаешь, кто она? …А по твоему заинтригованному виду, по этому томному подрагиванию ресничек — уже становится понятно, что ты… готов… Неужели у тебя совсем ничего в душе не шевелится, когда ты принимаешь ухаживания от девушек? Неужели правду говорят про тебя, что ты никому не отказываешь?

Малколм смущенно опустил голову, пальцы его бестолковыми взволнованными движениями гладили поверхность столика.

— Нет у тебя стыда, — гневно завершила свою тираду Онки.

— Ну, хочешь, я не пойду… — прошептал он виновато. Тонкая красивая рука юноши соскользнула со стола и нервно притронулась в нежной мочке уха.

— Причем тут я?! — с сердитым недоумением осведомилась девушка, — Мне наплевать, попрешься ты в этот валютный гараж или нет, я просто выразила свое мнение, — она подняла на него взгляд, твердый и ясный, как ледяные поля, — и не нужно пытаться переложить на меня ответственность за своё решение, хорошо?

Малколм покорно кивнул.

— Ну тогда я, наверное, никуда не пойду…

К столику приблизился Саймон.

— И куда это ты не хочешь идти? — требовательно спросил он, — О чем речь?

— Ты маленький, тебе ещё не положено знать такие вещи, — сурово отчеканила Онки.

Саймон взглянул на неё с обидой. Ему вспомнилась та минута, во время снегопада, когда Онки погладила его по щеке — мальчику показалось, что тогда между ними произошло нечто особенное, и теперь уже нельзя расторгнуть возникшую между ними особенную волшебную близость…

— Мне, пожалуй, пора, — она взглянула на часы, — нужно встретить Аду после музыки. Я ей обещала.

— Ну, Малки, ну скажи, про что вы с ней говорили, — накинулся Саймон на своего старшего товарища, как только Онки ушла, — клянусь, никому не разболтаю. Ты же меня знаешь.

— Я правда не могу сказать, Сэмми, — Малколм грустно склонил голову, — это действительно очень взрослые вопросы…

— Неприличные? — жадно спросил малыш.

— Не приставай, — ответил Малколм почти резко, — ты уже достаточно большой, чтобы понимать: просить пересказать чужой разговор наедине — не слишком красивый поступок.

Он встал из-за стола и направился к выходу из кафетерия. Саймон несколько мгновений стоял на месте, провожая его глазами, а потом засеменил следом. Странная мысль пришла в его детскую головку: раз они не говорят мне, то, значит, у них свидание, любовь, поцелуи — ведь именно такие вещи обычно скрывают от младших… И идя позади Малколма, глядя ему в спину, Саймон почти ненавидел его, сам не понимая за что…

Онки знала, что матери у нее нет. Знала так же верно, как про количество пальцев на руках и ногах, про закон тяготения, про звёзды — никакие они не искорки божественного костра, а раскаленные газовые шары, в недрах которых идут термоядерные реакции. Впрочем, может, у Всетворящей такой огромный был костер…

Но изначальное и твердое знание об отсутствии матери, не мешало Онки иногда видеть её во сне. Обычно она появлялась ненадолго, и не конкретным персонажем, а лишь смутным ощущением присутствия, большой тенью, заслоняющей всё небо, бесплотным существом, устращающе могущественным и в тоже время нежным…

Эти сны, туманные, фантасмагорические, наводили Онки на определенные и весьма конкретные размышления: ведь есть, наверное, где-то женщины — доноры тех яйцеклеток, что были использованы для зачатия детей из экспериментальной программы «Искусственный эндометрий». Хотя, скорее всего, были использованы замороженные ооциты от давно умерших, подписавших при жизни своё согласие на использование генетического материала в научных целях — так всегда поступают ученые, когда не хотят затрагивать морально-этические нормы. И поэтому они, воспитанники Норда, порождение самой науки и светлого коммунистического будущего, где все будет общим, даже дети, обречены программой «Искусственный эндометрий» на изначальное и абсолютное сиротство — никто из них никогда не сможет взглянуть в глаза своим родителям, поблагодарить их или осудить…

Афина Тьюри… Автор проекта, создательница машины для массового производства сирот — гений, почти богиня… Онки почему-то никогда не чувствовала благодарности за своё существование. А если уж Афина и представлялась ей в образе могущественной богини, то это всегда была только Кали — кровавая властительница жизни и смерти, карающее женское начало бытия. Нет, не любовь внушала общая мать умной сероглазой девочке и даже не страх… Другое сложное чувство, состоящее из многих противоречивых порывов, испытывала к ней Онки Сакайо — но было в этом критичном совершенно недетском чувстве все-таки больше отторжения, чем тепла.

Белку тревожило, что Малколм в последнее время стал уделять свиданиям с нею все меньше и меньше времени, но она не подавала вида — лидерская хулиганская гордость не позволяла ей этого, теперь ведь она полноправно заправляла нордовским «казино»… Не без труда укрепив свой авторитет среди «неправильных» воспитанниц, Белка заняла в их среде почти такое же прочное положение, какое занимала некогда Мидж — а где видано, чтобы настоящая пацанка хоть бровь наморщила из-за мальчишки? К ним следует относиться как к вещам: есть дела поважнее — не замечай, надоело — выброси.

На днях от Мидж Белке пришло письмо; она сообщала, что срок пребывания в учебке подошел к концу и теперь со дня на день на военно-транспортном самолете их должны перебросить на фронт, кроме того, Мидж интересовалась, как поживает Малколм, не изменяет ли он ей, «если изменяет — побей» значилось на вчетверо свернутом листке клеточной бумаги, второпях исписанном шариковой ручкой.

Отложив письмо, Белка долго сидела, задумавшись, на крыше брошенного за гаражами проржавевшего автомобиля. Что-то кольнуло её в сердце, когда она прочла слово «фронт» выведенное корявым почерком Мидж; пошел снег, мягкий и мокрый весенний снег, а она всё сидела, неторопливо покачивая длинными ногами в тяжелых берцах и думала…

Простая формула хулиганки: «если изменяет — побей» — ей впервые пришло в голову, что раз Малколм не сохранил верность Мидж, то он может так же запросто предать и её… Честность не выбирает лиц — человек либо порядочный со всеми, либо с легкостью обманет кого-угодно.

Она спрыгнула с автомобиля, оставив два больших следа на безупречно гладком свежем снежном покрове.

— Белка! — раздался за её спиной звонкий детский голосок.

От неожиданности она вздрогнула, и, досчитав про себя до трех, медленно обернулась — истинная пацанка не может позволить себе выглядеть испуганно.

Перед нею стоял Саймон Сайгон.

— Ты эээ… откуда здесь нарисовался? — с деланой небрежностью спросила Белка, поправляя заложенную за ухо папиросу, — ты ведь вроде как «мелочь на пристежке» у Малколма, так?

— Я должен сказать тебе одну вещь, — запрокинув головенку малыш без всякого страха глядел на огромную хулиганку в коже и заклепках.

Белка насторожилась.

— Валяй…

— Ты, наверное, знаешь, что Малк занимается математикой дополнительно.

— Ну, — Белка согласно кивнула.

— А ты знаешь — с кем? — эти слова в устах Саймона прозвучали совсем не по-детски многозначительно.

— Он сказал мне, что с одним другом…

— Так вот, — малыш победоносно вскинул носик, — друга этого зовут Онки Сакайо, они каждый день по вечерам встречаются в кафетерии, — выпалил он и улыбнулся с чувством глубокого удовлетворения содеянным.

Всеблагая свидетельница, Саймон не понимал, к чему это может привести.

За уютно светящимися электричеством окнами детского кафе клубился серым облаком вечер ранней весны, хмурый, ветреный, с мелкой моросью. И в глубине его, в густеющей мгле, стояла, зябко запахнувшись в свою косуху Белка. Она жадно вглядывалась в четкие скользящие тени, пока, наконец, не приметила двоих, сидящих там, в оранжевом квадрате, в тепле, склонившихся над чем-то и почти соприкасающихся головами…

«Это они».

— Здравствуй, Сакайо, — сказала Белка, угрожающе выступив из тьмы, навстречу выходящим из кафе ребятам.

— Здравствуй, — спокойно ответила Онки, моментально догадавшись, каким ветром принесло сюда эту девушку в коже и берцах, со стальным кастетом, которым она, как будто между прочим, поигрывала, с легким бряцаньем перебрасывая с пальца на палец тускло играющие в свете фонаря звенья.

— Я всё объясню, — Малколм сделал смелый шаг вперед, — мы тут просто занимались математикой…

— Отойди, мальчишка, — сказала Белка, грубо его оттолкнув, — я не с тобой разговариваю.

— Я могу сказать тебе то же самое, — произнесла Онки, стараясь не терять спокойствия.

Белка хмыкнула.

— Сакайо, мне не нравится, когда на моей территории топчутся чужие бараны, — проговорила Белка медленно, демонстративно играя цепью, — пока это только предупреждение, но если я ещё раз увижу хотя бы одного…

— Я продолжу наши занятия, — ответила Онки твердо, — а если ты не веришь, что в них нет ничего задевающего твои интересы, то это не мои проблемы.

— Хорошо же, — глаза Белки угрожающе сузились, — продолжишь, значит. Как будет тебе угодно, только тогда осторожнее ходи по вечерам тёмными улицами…

— Трусы нападают со спины, — с усмешкой заявила Онки.

— Хочешь поединок чести? — Белка красивым точным движением откинула красную прядь со лба.

Онки кивнула.

— Договоримся, — сказала Белка, мрачно кивнув в ответ. Она обвела глазами стоящих за спиной Онки детей.

— Здесь не время и не место.

— Прошу тебя, не нужно, — порывисто хватая Онки за руки, торопливо зашептал Малколм как только уверился, что Белка отошла далеко и уже не может слышать их, — она убьет тебя, я знаю, я видел не раз, они там обычно всегда дерутся до первой крови, но если «поединок чести»… Говорят, несколько лет назад было такое; девчонка крупно проигралась и стала подозревать другую в жульничестве во время игры, Мидж велела им решать дело поединком, и одна забила другую насмерть, случайно, разошлась слишком, а потом они все вместе пошли и вынесли тело за ограду, типа это она сама вышла и за воротами всё случилось…

— Я не мухлюю в карты и не беру чужого, — со спокойной улыбкой ответила Онки, — ты ведь хочешь, чтобы наши занятия продолжились? Вот, как говорится, и посмотрим, на чьей стороне Всемогущая.

Никто не знал, когда и кем установлена была в Норде традиция «поединков чести». Их правила в хулиганской среде передавались из уст в уста, от старших к младшим, и тайна эта ревностно охранялась от наставников и от непосвященных. Директрисса, разумеется, была в курсе, но за все время существования образовательной зоны ещё ни разу не удалось поймать за руку ни одну из участниц поединков. Места, лица и причины каждый раз менялись; наставникам доставалось обычно только стонущее тело в лазарете, которое на все вопросы неопределенно мотало перебинтованной головой.

Сам же «поединок» не представлял из себя ничего необычного. Это была банальная уличная драка один на один, только особенно жестокая. Всякий раз двое договаривались между собой до каких пор продолжаться будет борьба и когда будет объявлен победитель…

Онки Сакайо закрыла крышку компьютера у себя на столе и встала. Без пятнадцати шесть.

Белка, выходя из своей комнаты, в последний раз — на счастье — взглянула в зеркало около двери, привычным движением одернула не стесняющую движений ультракороткую кожаную юбку.

Над гаражами бушевало малиновое зарево заката. Снег казался синеватым, тихая прозрачность воздуха сладостно будоражила. С каждым вздохом прохладный воздух легко входил в молодую грудь, ровно стучало сердце. Онки Сакайо остановилась.

— Пришла, — сказала Белка, отделившись от темнеющего остова брошенного автомобиля, — молодец.

Она сделала несколько шагов навстречу сопернице. Снег тонко поскрипывал под широкими подошвами берцев.

— До первой крови? — спросила Онки.

Белка ответила легким движением головы. Звякнула стальная цепь у неё в руке, она размотала и бросила её в снег — при поединке запрещено было использовать любое оружие.

Онки разглядывала свою противницу внимательно: упрямую линию губ, лоб, волосы — первое правило любой драки — не присмотришься, не поймешь, откуда ждать первого удара — по краю сознания некстати промелькнула мысль: как же все-таки это глупо, стоять здесь им обеим, щурясь от напряжения, вглядываться друг в друга, чтобы не пропустить атаку — может, сейчас стоит просто сделать пару неосторожных шагов вперед, глядя в глаза, взять руку этой девушки и крепко её пожать?

Но Белка замахнулась…

Драка всегда представлялась Онки симфонией цвета: каждый удар — сгусток чего-то алого, летящий на неё — точно огненный снежок или комета. А когда удар уже нанесен — это чёрно-фиолетовое пятно: густая как битум, тупая, ленивая боль, которой не замечаешь, покуда продолжается бой…

Соперница оказалась намного сильнее. Онки почти поддалась отчаянию — её удары отлетали назад точно резиновые мячики от стены, а собственное тело сделалось уже тяжелым и мягким, налилось тягучей болевой смолой — по одному шагу она отдавала пространство, уворачиваясь от больших кулаков Белки…

— Остановитесь! Пожалуйста! Не нужно!

Над кладбищем ржавых автомобилей прокатился пронзительный возглас Малколма.

Он стоял на снежном холме в распахнутой куртке, разрумянившийся от быстрого бега, со взъерошенными волосами…

Девушки одновременно замерли, повернув головы в ту сторону, откуда донесся крик.

— Белочка, прошу тебя, — Малколм начал медленно спускаться с холма, приближаясь к ним, — я больше не буду ходить ни с кем, кроме тебя, я перестану заниматься математикой… Только не бей её…

— Мальчики не должны видеть поединок, — сурово отчеканила Белка, — пошел отсюда, не то сам огребешь.

Воспользовавшись паузой, она с демонстративным спокойствием достала папиросы и закурила.

— Я не уйду, пока вы не прекратите это безумие! — воскликнул Малколм и, бросившись к Белке, упал перед нею коленками в снег.

Онки стояла, не двигаясь с места, она чувствовала, как возбуждение драки оставляет её, и на смену ему — как всегда — приходит медленно наполняющая все члены — точно вода отсеки тонущего судна — боль…

— Это ещё что за фокусы, — с гневным удивлением осведомилась Белка, рывком поднимая Малколма с колен, — уж не влюбился ли ты в неё? Если это так, — она понизила голос до зловещего полушепота, и чуть склонилась, испытующе заглядывая в огромные испуганные глаза юноши, — тогда… я просто убью её…

Она швырнула Малколма обратно в снег и обернулась к Онки. Ей всё стало сразу ясно, как будто в полной темноте внезапно зажгли миллион ваттную лампочку. Она не могла больше думать о победе, это не имело уже никакого значения — нужно было просто деть куда-то неудержимую ярость отчаяния… Унять свою боль, причинив её другой.

Онки оставалось только защищаться. Интуиция подсказала ей: падать нельзя, любой ценой нужно удержаться на ногах, потому что для Белки больше не существует правил, и даже если соперница будет неподвижно лежать в снегу, она будет продолжать пинать её ногами по ребрам, покуда кровь не хлынет у неё изо рта…

Брюшной пресс у Белки точно панцирь — не пробьешь. Летом, когда она ходила с открытым животом, все старшеклассницы с завистью любовались слегка обозначившимися бороздками на коже, разделяющими бугорки брюшных мышц — пресс кубиками! — гордость любой девчонки… Онки Сакайо несколько раз попадала ногой Белке в живот, но она, казалось, даже не замечала, продолжала наступать, на ходу отбрасывая со лба алую, как струйка крови, прядь… Никогда в жизни Онки не было ещё страшно в драке. Всегда она почему-то была уверена, что всё кончится хорошо. Но именно теперь она почувствовала опасность. В рту появился привкус металла, ноги задрожали. Продолжая защищаться, она пятилась по направлению к дороге, втайне надеясь, что кто-нибудь пойдет мимо, хотя бы тётки из автомастерской — широкоплечие, румяные, громко хохочущие и матерящиеся…

Но голубоватая лента заснеженной дороги оставалась пуста. Вокруг раскидано было много гнутой арматуры и ржавого металла. Всё это лежало под белым покровом, держа на выступающих вверх концах снежные шапочки, точно пену мыла или шампанского. Онки споткнулась обо что-то и рухнула на колени. Нет!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 465
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: