электронная
90
печатная A5
353
18+
Мухи в голове

Бесплатный фрагмент - Мухи в голове

Объем:
166 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-0449-9
электронная
от 90
печатная A5
от 353

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Белая роза

Фарсвет.

Грязный южный город, покрытый туманом невежества и похоти. Здесь у каждого второго на тебя стоит, и пол твой в этом случае не играет никакой роли. Здесь принято играть картами агрессии и наглости. Здесь стоит всегда носить в кармане с собой нож бабочку, но при этом, стараться не пускать его в ход налево, и направо.

Это мой город, на сколько же ненавистный мне, на столько и любимый. Он притягивает безумием, болью, страданиями, просветами счастья и спокойствия. Здесь кипит жизнь, и здесь же она и находит свой конец.

Это мой Фарсвет.

Один из редких тихих вечеров… Я ищу себе прибежище, в котором мог бы немного выпить и так же немного поговорить. По совету одного из местных, мой путь лежит к холодному спальному району, в бар под названием «Белая роза».

«Смотли, лоза, это бал, где не принято никого снимать или напиваться в стельку. Это особенный бал. Там главное — плосто говолить. Говолить с незнакомцами о том, что у тебя на уме, говолить с незнакомцами обо всём» — прошептал мне тогда местный картавый пройдоха. От него разило дешёвым алкоголем, потом и мочой. Хороший персонаж. Я даю ему свою куртку, а то шатается по улице в такую прохладную погоду в одной грязно-белой майке, да потасканных спортивных штанах.

Ловлю попутку и под тёплые звуки, доносящиеся из старой магнитолы, добираюсь до улочки, где расположился серый непримечательный подвальчик, с покосившейся побитой вывеской «Белая роза». Открыв заляпанную чёрти чем дверь и пройдя испытание в форме неосвещённой лестницы, я оказываюсь в помещении, которое тут же западает мне в потасканное временем сердце…

Угольной формы барная стойка; худощавый сутулый бородатый старик-бармен с острым взглядом, орудующий бутылками похлеще, чем маститый фаерщик огнём. Все прочие несколько залов заполнены столами, стульями, людьми, мягким светом, табачным дымом, жаркими разговорами, тихими взглядами.

***

Я присаживаюсь на крайний стул у барной стойки, в самом тёмном уголку. Взглядом здороваюсь с молчаливым барменом и закуриваю сигарету, не торопясь с заказом выпивки на эту длинную ночь. В отражении выключенного телевизора, висящего под потолком, на меня смотрит парень, с каштановыми немытыми волосами, торчащими в разные стороны; с густыми бровями, прикрывающими своей тенью и без того незаметные карие глаза; с пухлыми губами, привлекающими внимание противоположного пола; и с причудливыми татуировками, выбитыми на правой руке.

«Спасибо, бродяга. Не зря отдал куртку. Хм… жарковато тут у них».

У них?

Кто-то приходит, а кто-то, насытившись беседами и разбавленным виски, с неохотой уходит. «Белая роза» тепло встречает каждого, кто готов принять её правила жизни. По крайней мере, меня она приняла охотно.

У нас.

Молодая девушка в строгом офисном костюме залетает в бар и усаживается с животной усталостью через стул от меня. «Мне как обычно», стонет она, снимая туфли. «И льда побольше накинь, пожалуйста». Она быстро окидывает взглядом сегодняшних гостей, мельком рассматривает меня и после, переводит взгляд на полку с алкоголем, в ожидании своего стакана.

Я уцепился тогда за цвет её глаз, в ту секунду, когда наши взгляды пересеклись. Они голубые. Настолько же, на сколько и тот парень, ласкающий своего друга, пока, как ему кажется, никто не видит.

Тёмно-каштановые волосы лезут на глаза, от чего она постоянно поправляет непокорные пряди и одёргивает тогда же свои чёрные очки в толстой оправе.

Я протягиваю ей открытую пачку с сигаретами. «Угостить?». «Да, пожалуй», она подходит ко мне на босу ногу, достаёт сигарету, подкуривает и садится обратно.

— Моё имя Анита. А твоё?

— У тебя красивые тонкие пальцы. — Я игнорирую её вопрос, всматриваюсь в плавные изгибы её рук. — Они словно созданы для игры на музыкальном инструменте. Ну, например, на фортепиано. — Не останавливаясь на словах, я начинаю наигрывать одному мне известную мелодию на фортепиано-аля-барная стойка.

— Да? — Анита разворачивается ко мне всем телом и испытующе смотрит.

— В голове играет мелодия. Она столь отчётливо слышна, будто бы ты, сейчас, мне её наигрываешь, прямо здесь… и она прекрасна. — Я останавливаю свой воображаемый концерт и возвращаюсь вновь к стакану и тлеющей сигарете.

Она присаживается рядом, оставив свои туфли там же, где они и лежали. Я ощущаю ласковый аромат её духов.

— Да. Я играю на фортепиано. Ты что, подкатываешь ко мне?

— Нет. У тебя просто красивые пальцы. — Ани разглядывает свои пальцы, словно первый раз их видит. С интересом и толикой жадности. Её взгляд заметно мрачнеет, при этом отдавая жаром погребённой страсти. А после она говорит, полушёпотом «Играю с детства. Обожаю играть. Это словно отправляет меня в иной, потусторонний мир, лишённый всего этого прозаичного дерьма», она бьёт ладонью по стойке, «извини за выражение конечно».

— Всё нормально. — Я делаю глоток из своего стакана. — Ты меня заинтриговала.

— Чем же это? Тем, что пальцы красивые?

— Нет. Мне просто не ясно, почему имея такую страсть к этому делу, когда мы с тобой об этом заговорили, ты стала… печальнее?

В этот момент мимо нас проходит, неизвестный мне ранее, средних лет мужчина, изрядно уже выпивший, от которого несёт чем-то невнятным: запах не приятный, режущий, отталкивающий. Смесь дешёвого одеколона, мочи и пота, как минимум.

— Потому что… — Ани нервно чешет свой аристократический носик, отводя взгляд куда-то в сторону. — Знаешь, я уже который год играю с большими перерывами, и то по вечерам, если не сильно устаю с работы. Прихожу, готовлю ужин для своего молодого человека, с которым живу и падаю спать без сил. А музыка… Музыка мне лишь снится.

— Уверен, Анита, это прекрасные сны. И всё равно, что тебе не даёт вдоволь заниматься музыкой? — Я искренне не понимаю, почему. И поэтому не намерен униматься.

— Как что? Ну, вот то самое, что я назвала «прозаичным дерьмом». Плата за квартиру, ежедневные расходы. Работа, нужны же деньги, в конце концов.

— И что? Тебе так много нужно для жизни? — Я вопросительно смотрю на неё пару секунд, после чего отворачиваюсь к бармену и показываю жестом «повторить». — Мне просто не ясно. Ведь тебе нужна музыка, а не чёртова бизнес-империя.

— Да…

— Ну тогда какого?..

Она делает пару глотков из своего стакана. Я предлагаю сигарету, она вытаскивает сразу две. Дым постепенно укутывает наши силуэты, превращая нас двоих в мираж для этого места.

— Интересно. Знаешь, о чём я сейчас думаю, Ани?

— О чём?

— В моём воображении горит картина. Длинная пустынная дорога, горячая, сухая, обжигающая и причиняющая боль. А параллельной ей, вдалеке, — я указываю рукой куда-то за барную стойку, в самые стены — бушующий, завораживающий своим великолепием, океан. Океан, полный жизни. И вот ты плетёшься по этой дороге, в сотне одёжек, и с каждым шагом умудряешься надевать на себя ещё одну кофточку, ещё одну маечку. Почему, спросишь ты? Какая логика? Да только потому, что с обеих сторон от дороги толпятся люди, которые вопят как свиньи на бойне «Надевай! Ну надевай же! И футболку не забудь! Простудишься, ещё и куртку натяни!».

— И я надеваю.

— И ты надеваешь. А после, следующую вещь. Потом ещё одну. И ещё. Эта одежда — твои вечные бытовые «Проблемы». Ты умираешь во всех эти вещах, с тебя пот рекой льётся, взгляд затуманен усталостью. Но ты продолжаешь идти, просто механически. Как робот. Среди всего этого шума и гама ты слышишь тонкую мелодию океана, улавливаешь его шепот, наивно полагая, что когда-нибудь, не сегодня, но когда-нибудь, ты всё же решишься отправиться к нему. Но только не сегодня. Сегодня «момент то не подходящий». Пока… пока просто не падаешь замертво и эта толпа не переключается на следующего потерянного путника.

Взгляд Аниты обращён в пустоту, её красивые голубые глаза блестят при мягком освещении бара. Я осторожно беру её за подбородок и поворачиваю лицом к себе, устремляясь в её взгляд, и продолжая.

— А теперь представь иную картину, Ани. Теперь Ты, свернув на середине пути, пинаешь одного из таких «умников» ногой, как обезумевшая, бежишь к океану, по дороге срывая с себя одежду и в конце, оставшись совершенно голой, бросаешься в пучину, отдаваясь тому без остатка. Ты растворяешься в нём, оставив на суше все бытовые «проблемы». Ты счастлива, ты жива, ты настоящая. Ты становишься его частью, а он — твоей….

— Но мы с тобой здесь, в баре, где нет океана, метафор, где прозаичность — наше настоящее. Я не знаю, что делать.

— Просто доверься своему сердцу. Да, звучит очень заезжено и до тошноты банально, но чтоб меня, это работает! Если музыка — твоя настоящая страсть, то только её реализация сделает тебя счастливой. Остальное придёт само.

По её левой щеке прокатывается слеза, она тихо шепчет, вглядываясь в пустоту: «Я просто боюсь стать неудачницей». На что я не громко, но решительно отвечаю: «Гарантий нет и не будет, но вот возможность, возможность успеха и того счастья, что ты заслуживаешь — она есть. А это то, ради чего можно рискнуть всем».

— А где сейчас ты в той картине?..

— Сейчас я голый, стою на берегу и стягиваю с себя последнюю оставшуюся на мне вещь.

***

На часах двадцать одна минута одиннадцатого. Стакан наполовину полный. Может, пустой? Это как посмотреть. Один мой близкий друг, по воле пройдохи Купидона, купающийся в стезе философа, придумал целую теорию, касательно полноты стакана. И его доказательства стоит выслушивать только с парой бутылок вина и запасом сигарет, не иначе.

Белая роза…

Разношёрстный народ снуёт туда-сюда. Я продолжаю верно, словно пёсик Хатико, сидеть на краю барной стойки, изредка поглядывая на старика бармена. В пепельнице уже медленно, но верно образуется не большое кладбище выкуренных сигарет.

Голос незнакомца выдёргивает меня из состояния некоего приятного оцепенения.

— Водки! — Средних лет парень, с иссиня-чёрными короткими волосами, напряжённо постукивает костяшками по стойке. На стул он, похоже, садиться и не думает.

— Тяжёлый день? — Спокойно спрашиваю я, продолжая рассматривать полки, набитые алкоголем.

— Возможно. — Коротко отрезал тот.

— И что же случилось?

— А тебе какое дело, парень?!

В это мгновение бармен прекратил свои манипуляции с бутылкой и внимательно посмотрел колючим взглядом в сторону моего излишне напряжённого собеседника.

— Закуришь? Я, Мор. — Протягиваю ему полупустую пачку.

— … Да. Эм, спасибо. Я, Макс. Приятно познакомиться. — Он затянулся, немного откашлявшись. — Давно эту дрянь в рот не тянул. — После этих слов последовала следующая затяжка. На стойке возле него тут же оказалась пепельница и стопка огненной воды. Новый знакомый устало увалился рядом.

— Ну что, поделишься, что у тебя там на душе кипит?

— Разбил. — Дым выходит из его широких ноздрей, прокатываясь по стойке.

— Вазу? Машину? Чью-то голову?

— Сердце.

— А.. Да, штука и вправду хрупкая. И как её звали?

— Крис. Её звали малышка Крис. — Он внимательно смотрит своими серыми глазами на стопку, будто недоумевая о причинах её появления. — Ты знаешь, я ведь люблю её!

— Хм… Что ж. Если любишь, тогда почему сейчас здесь, а не с ней? Клей, ласка, воля, немного вина — и вот, есть шанс, что любовь вернётся в твои руки.

Макс смотрит на меня притуплённо, словно ему в этот момент по голове молотком заехали. Да таким, не маленьким.

— Сколько у тебя было до неё?

— Не считал, Мор. Достаточно много скопилось за мои двадцать восемь лет. Но, знаешь, она особенная! Таких больше нет. Это точно.

— Все они Особенные. Клубника, земляника, шоколад, мандарин и прочее. Посмотри вот на ту девочку. — Я указываю взглядом на одну малышку, что в коротенькой юбочке глубоко заглатывает шутки своего не молодого человека. — Ты бы хотел её сейчас?

Макс медленно поворачивается в её сторону и я ощущаю, как начинают медленно, но верно расширяться его зрачки, разнося за собой волну возбуждения по тёплому бару.

— Да… хороша.

— А теперь представь картину: ты подходишь к ней, уверенно, спокойно; берёшь за руку и ведёшь в туалет. Её кожа обжигает, её взгляд обещает удовольствия, а ножки дрожат в предвкушении. Там, в кабинке, ты резко ставишь её на колени и…

— Хватит, подожди, Мор. Джинсы не бетонные.

— Именно. Тогда будь добр, не пудри ни мне, ни тем более себе мозги.

— Что?

— Ты, как и я не желаешь любви, Макс, не желаешь отношений. Тебе нужна свобода. Тебе нужны вот такие в коротеньких юбочках, жадно заглатывающих в кабинках баров. И не нужно выдумывать чувства, истории, трагедии и прочее.

— А как же без семьи?! Отношения… Чёрт, должен же кто-то ждать дома.

— Заведи кота. Не тупи, Макс. На этом весь свет сошёлся? Есть слишком много прекрасного. Слишком много замечательных страстей, чтобы отдавать себя кому-то или чему-то одному: литература, музыка, кино, женщины, автомобили, и спорт, бабочки, карты, и вино. Список можно бесконечно продолжать. И пока мир не превратил тебя и твои страсти в пыль, успей ими насладиться от души.

Струя дыма плавно окутывает гордый, никому не нужный, кроме самого себя, стакан с водкой…

***

В «Белой розе» иногда появляются люди, которых не хочется видеть ни в одном порядочном заведении — они заливают свою боль и свои неудачи потоками алкоголя, теряя, в конце концов, на краю бутылки самих себя.

Я вновь ощущаю этот отталкивающий запах, запах дешёвого одеколона, смешанный с мочой и потом. Запах чужака.

Он стоит в паре шагов от меня. Я смотрю ему в глаза, холодно оценивая то, что он из себя представляет.

— Эй, ты. Что ты на меня уставился? — злобно шипит чужак.

— Ты это мне говоришь?

— Да!

Я смеряю его взглядом, подзывая к себе жестом. Он, сделав грудь колесом, медленно подходит. А дальше всё происходит быстро: бармен, тот самый молчаливый старик с впалыми щеками и густой неухоженной бородой, прокатывает личико этого доброго молодца о барную стойку. После чего он же отправляет того в стену, ну а в конце, просто поднимает здорового сорокалетнего мужика за шкирку, как котёнка, проволакивает вверх по лестнице и выбрасывает за дверь — «Белая роза» гостеприимна только к тем, кто принимает правила её жизни. Наш чужак забыл серебряную монету, Бармену это не понравилось.

***

Похоронное бюро для сигарет продолжает свою работу. Пепельница — поле, сплошь покрытое гробами, которые присыпаны пеплом, будто снегом тёмной зимней ночью. Я добиваю четвёртый стакан разведённого виски и продолжаю свои странствия по душам незнакомцев.

Зал всё такой же живой, не смотря на время. Та пара, малышка в юбочке и её не молодой спутник о чём то перешёптываются. Я случайно ловлю его внимательный взгляд на себе в отражении.

Он встаёт и подходит ко мне.

— Закуришь? — Протягивает полную пачку. Я не отказываюсь. — Нравится? — Новый собеседник указывает на клюющую носом девочку, что тогда с Максом я приметил.

— Да, хорошенькая.

— Я просто заметил, как ты на неё смотрел. Художница. Якобы известная. Хм… странные критерии отбора в «звёзды» нынче у социума. Хотя, что это я. Дело вечное. Тебя как зовут?

— Мор. А ты?

— Зови меня просто стариком.

На вид ему под пятьдесят. Волнистые волосы до плеч, густая небрежная борода; тело, покрытое яркими татуировками и изысканная, но не броская одежда — неплохой такой Старик.

Он стоит, облокотившись спиной на барную стойку, и внимательно смотрит на меня карими горящими глазами, после чего спрашивает:

— У тебя на руке перо с металлическим наконечником, окроплённым кровью. Что это значит?

— Я… писатель, что ли.

— «Что ли» или …?

— Писатель.

— Хорошо. У нас с тобой особенная участь. Стоит гордиться этим, а не скрываться по тёмным уголкам баров.

— И мы её выбрали сами. Ты давно пишешь?

— А разве есть значение?

— А публикуешься, старик?

— И здесь разве есть значение?

— Но какой из человека писатель, если он не публикуется?

Он одарил меня широкой добродушной улыбкой и присел на соседний стул, смачно затягиваясь сигаретой.

— Мор, публикации и прочее дерьмо, это работа. Работать писателем нельзя, им лишь можно быть. А будучи им, тебя должно волновать только одно — как много удовольствия ты словил за сегодняшнюю ночь, от которой родились сотни строчек. Остальное для нас с тобой — блеф жизни.

Я смотрю на бармена, но не замечаю. До боли знакомый голос старика, пробивает во мне брешь, которую не заткнуть стаканом с разбавленным виски. Струя табачного дыма плавает по ладони.

— Почему ты пишешь?

— Да много причин тому, Мор. Одиночество, гордыня, толика болезни, жажда передать что-то возможно действительно важное и прочее. Но знаешь, главное скорее всего у всех нас одно — мы не выбрали это, нас к этому привели. Я знаю, ты говорил ранее прямо противоположную точку зрения, но… ничего поделать не могу, просто чувствую, что мне суждено было с рождения прийти к этой страсти и в ней же и сдохнуть. И знаешь?… — Я вопросительно и с интересом поймал его, полный страсти, взгляд. — Я, блять, счастлив.

***

Я наблюдаю за безмолвием бутылок, сверкающих по ту сторону барной стойки; ловлю взглядом маститые движения столь же безмолвного бармена; растворяюсь в тихом шёпоте оставшихся посетителей; наслаждаюсь гостеприимством Розы. У меня остаётся последняя сигарета, кладбище заполнено до отказа.

Делаю затяжку. Выпускаю дым.

Я думаю о каждом из незнакомцев, в чьи души мне сегодня посчастливилось заглянуть. Анита, Макс и… этот старик.

— Ты стоишь в воде. — На меня, по ту сторону стойки, смотрят пылающие колючие глаза Бармена. Он спокойно, как ни в чём не бывало, продолжает вытирать белоснежной тряпкой один из стаканов.

Делаю затяжку. Выпускаю дым.

Я стою в центре зала, судорожно оглядываясь по сторонам. Вокруг меня ходят тени прежних посетителей. Стены помещения постепенно таят, подобно мороженому в жаркий июльский день. Под тонкой толщей прозрачной воды лежит песок, в который погружаются столы, стулья, барная стойка, полные и пустые стаканы, бутылки с алкоголем, солнце… За растворяющимися стенами бушует бесконечный океан. Я беспомощно наблюдаю за происходящим, осознавая, что почти полностью голый и осталась лишь одна вещь, которую нужно снять — промокший носок на правой ноге с дыркой на пальце.

Делаю затяжку. Выпускаю дым.

Жадно стягиваю оставшуюся вещь со своего тела и с огнём, обжигающим душу, бросаюсь на встречу бушующей бесконечности.

Океан… какой же ты огромный…

Сигарета падет в воду, заканчивая своё существование жалобным шипением.

Я выхожу из бара.

Картонная коробка из-под холодильника

Год. Вереница молодых девушек, театрально-холодных женщин и одной разбитой сорокалетней бабы. Я лежу в темноте и в последний раз утыкаюсь затылком в её пухлые горячие ляжки.

Нас миллиарды. Но среди этого скопища, как бы ты не усердствовал, тебе удастся найти (в лучшем случае) лишь парочку людей, которые словно бездонный колодец с сокровищами: бросаясь в них, ты к своему удивлению, всегда находишь что-то новое, что-то интересное, что-то особенное. И главное — всегда естественное. С ними чертовски приятно молчать, долго говорить, часто дышать, постоянно смотреть. Она не одна из них.

— О чём ты думаешь сейчас, Норман? — На часах половина второго. Мне не до сна.

— О картонной коробке из-под холодильника.

***

— Норман, зачем ты поставил эту коробку посередь комнаты? — Мать смотрела на меня сверху вниз, на мальчишку, утопающего в детских фантазиях о радужном величественном будущем.

— Это мой домик. Убежище. — Я неуверенно тыкаю пальцем в коробку, держа в руках вырезки из книжки, что мать когда-то привезла из Швейцарии. — А где тот красный светильник? Ну, такой… как сердечко?

Она молча вышла в другую комнату и спустя уже пару секунд стояла передо мной, держа в руках Тот самый светильник. Я тихо поблагодарил и, как ни в чём не бывало, залез в коробку. В длинную картонную коробку, что лежала на полу горизонтально.

Внутри пахло вороньим одиночеством, потом и сотнями детских фантазий. Там было тепло.

Тихо.

И по настоящему уютно.

Я лежал на тоненьком зелёном пледе, покрытом изображениями утят. У изголовья всегда был включён тот самый светильник в форме сердечка. На меня со всех сторон смотрели фотографии, на которых красовались серые улочки Швейцарии, серые люди и серые величественные пейзажи.

Единственное, с кем я делил своё маленькое убежище, была голубого цвета мягкая игрушка. Был он то ли слоном, то ли мышью, то ли зайцем. Мне он нравился. Особенный, непонятный, изгой плюшевого мира. И только с ним я вёл безмолвные беседы о «самом важном, самом наболевшем». Он прекрасно умел слушать, а ещё лучше — молчать. Чудесное существо.

Я проводил там часы напролёт, купаясь в сотнях фантазиях. Картины этих фантазий давно позабыты, но я помню самое Важное — в той коробке мне не было дела до остального мира. И миру не было дела до меня. И это устраивало обе стороны.

— Ты собираешься вылезать оттуда? Надо учить уроки.

***

— Ты собираешься засыпать? Завтра нужно рано вставать. Мне в университет к десяти. — Она устало перевернулась к стенке.

— Я покурю. — Встав и накинув на голое тело плед, усыпанный тёмными леопардовыми пятнами, я прополз пару шагов к балкону. — Знаешь, я так и остался в той коробке. В коробке из-под холодильника.

— Что?

Потоки дыма прорываются сквозь холодный воздух, образуя на миг разнообразные картины.

Весь город погружён в сон.

Когда он проснётся?

Малышка Рина и её 1400 часов

«Красная нить судьбы»… Какой замечательный образ. Он приходит мне в голову раз за разом в те моменты, когда я стою на очередном балконе очередной съёмной квартиры и, выкуривая такую же очередную сигарету, смотрю вниз. В машинах призраки людей, возвращающихся с работы и обратно; в окнах их ждут семьи, с тротуаров их рассматривают прохожие. Повсюду ниточки, которые дёргаются неведомой силой и сталкивают нас друг с другом, незнакомцев с незнакомцами.

Образуются новые цепочки событий. Образуются новые цепочки воспоминаний. И весь этот хаос укутывает южный городок Фарсвет. Мой город, мой личный клубок красных ниток, в которых я окончательно запутался. Этот клубок насквозь пропитан воспоминаниями.

Воспоминания. Хм..

Вот я закрываю глаза и я в прошлом. Щелчок пальцами, и вот уже то прошлое стало вновь для меня настоящим. Остаётся только не заблудиться…

***

— Как проходят поиски? — Её колючий лобок настырно упирается мне в коленку, а лёгкая голова утыкается в грудь. Голос тихий, сонный, довольный.

— Ты о работе?

— Да. Есть успехи?

— Даже не спрашивай, Рин. — Я смотрю на единственно работающую тусклую лампочку на потолке и старательно пытаюсь прикрыть её лучи пальцем. — Ты же знаешь, как это у меня работает. Сегодня сходил в одно место, послезавтра в другое. И там, и там отказ. На днях вот постараюсь зайти в ещё одно местечко, думаю туда меня возьмут.

Работу я нашёл лишь спустя месяц. Книжный магазин. И то, нашёл лишь потому, что начал искать.

— Хорошо. Надеюсь, всё получится. — Она резко приподняла голову и стремительным движением укусила мой сосок.

— Ай, малая! Не кусайся! — Громко простонал я сквозь улыбку. — Больно же.

Рина младше меня на пять лет.

— Ну… Я знаю, как загладить свою вину. — Спустя пару мгновений она уже усердно работала своим аккуратным кукольным ротиком, принуждая меня выдавать череду охов, ахов и прочую нечленораздельную речь. Затем последовал короткий и достаточно пресный секс, и вот мы с ней уже на остановке, укрываемся от дождя.

Её холодная рука крепко сжимает мои пальцы, а её взгляд блуждает по проносящимся мимо автомобилям, когда я в это время высматриваю нужную ей маршрутку.

Вот и она. Лёгкий поцелуй на прощание и Рина уже на пути домой.

Холодные капли дождя разбиваются о мои плечи, старательно пытаясь залезть за ворот пальто; они стучат по линзам очков, в то время, как в голове постукивает лишь одна мысль: «Когда же это началось?.. Когда началась Она?..»

***

— Я позвонил своей знакомой, и она согласилась приехать и прихватить пару своих подруг. — На меня через запотевшие очки смотрел Ник. Новый приятель, который мне симпатичен как человек, хотя он и говорит слишком много, и уж больно любит ставить ногу куда попало, играя на гитаре.

— Ты давно с ней знаком?

— Нет. Я видел её всего пару раз.

— И ты хочешь, чтобы компания совершенно неизвестных мне людей забилась в мою квартиру?

— Ну ты же до этого не был против?

— Да, не поспоришь. — Я опрокинул стакан дешёвого вина. — Хорошо, зови.

— Уже. Они приедут где-то через час.

— Сволочь.

— Рад стараться, Мор.

То был десятидневный забег по изучению дна и удовольствий запоя. В те дни я собственными руками превратил своё жилище в пристанище людей хрен знает чем промышляющих. Кто работал с перевозками алкоголя, кто пытался казаться подающим надежды музыкантом, кто просто хотел пить и жить за просто так. Люди тогда собирались разные. Дни ползли, рюмки стучали, комната заливалась смехом всё новых и новых непостоянных знакомых. Это были не плохие дни. Тогда я переспал с сорокалетней матерью одной плохо выговаривающей букву «Р» девочки, за которую та меня усердно сватала. Затопил квартиру. Наблюдал за позёрской попыткой в алкогольном приходе хорошенько порезать себе руки. Наблюдал за тем, как в квартире оказались четыре малолетки, сидящие на кокаине и выпивающие стопками наш алкоголь, и за тем, как они, виляя хвостиками, безнравственно нас бросают. Помню, как заталкивал в себя странную непотребную пищу, приготовленную не просыхающим парнем, у которого была избитая кличка. Помню, как просто морально разлагался.

Вот именно тогда то, я и познакомился с Риной. Она была одной из трёх приглашённых Ником девочек. Второй была пышногрудая наивная блондинка, а третьей — совершенно остервенелая толстушка, жаждущая внимания. Именно этот истеричный бегемотик и сыграет, в последствии, свою особую роль. Какую?

Всё тривиально — когда наша драгоценная гостья поняла, что меня заинтересовала Рина, а достопочтенный парень с избитой кличкой, еле выговаривая слова и жалуясь на своё разбитое сердце, окучивает пышногрудую, сорвалась и решила подпортить всем ночь. Она принялась за Рину и выдала очередь не самых приятных фраз, от чего та взорвалась и побежала в туалет в слезах.

— Норман, что она там делает в туалете? Звуков никаких, а сидит уже чёрт знает сколько. — Это были слова одного из персонажей, что тогда обитали в моей квартире. Не плохой парень, который зарабатывал перевозкой алкоголя на пару с братом. «За качество товара не отвечаем». — Ты сходи, посмотри.

Мысль была разумная, я подошёл к двери в ванную, открыл ложкой замок и заглянул внутрь.

Кровь на раковине и стеклянный взгляд Рины в отражении зеркала.

Ну и конечно же, что в этом случае должен делать настоящий джентльмен? То, что я и делаю: хорошенечко ору на ту остервенелую толстушку, выписывая в её сторону прекрасные словесные пируэты, а после, когда волна гнева сошла, устремляюсь к «раненой», перевязываю ей руку бинтом и стараюсь успокоить. Слова, слова, слова, и вот уже на подходе утро, и мы уютненько ласкаем друг друга (сводя меня до нелепого оргазма) на тёплом ворсовом ковре балкона.

***

Особого, чем-то примечательного, интереса у нас друг к другу при первых встречах нет, хотя эти встречи и повторяются с регулярной частотой. Говорим мы редко, смотрим часто, видим мало. Но закон всемирного тяготения, именуемый «Толика симпатии есть, а тогда почему бы и не попробовать?» всё же играет свою роль. Как и играет свою роль долгое отсутствие секса с обеих сторон.

Душная комната, прикрытые шторы, воздух пропитан возбуждением. Мы нежимся в постели, одетые и голодные. На моих коленях старый рабочий нетбук, что прошёл со мной огонь, воду и пепел.

— Давай посмотрим что-нибудь? К примеру, «Голова в облаках». — Я хочу драму, что-то, от чего можно пустить слезу. Но Рина отрицательно кивает.

— Ммм…. нет, Мор. Давай лучше что-нибудь пожёстче. Что-нибудь с насилием. Хочешь?

Хочу ли я? Выбор падает на совершенно заурядный, с моей точки зрения, фильм. Фильм, в котором абсолютно бестолковая псевдописательница будет изнасилована группой деревенских переигрывающих недоумков во главе с шаблонным шерифом. И если бы на этом всё кончилось, тогда я бы обрадовался, но нет. Мне не видать психологической драмы. Наша «героиня без героина» избегает конечной расправы и начинает мстить самыми жёсткими и извращёнными способами. Да, фильм паршив, но своё дело он сделал. Отвесим же ему за это низкий поклон.

Толчок. И я в ней.

Она сдирает рубашку, впиваясь губами в мою шею. Я ощущаю её, без презерватива; горячая, мокрая, желанная. Её затылок легонько бьётся о стенку каждый раз, когда я вхожу в неё. Дело не продлилось долго, мы слишком были голодны. Я кончил, она — нет.

Время неумолимо идёт вперёд.

***

— И как прошла поездка? — Мы сидим на лужайке парка, принадлежащего университету. Я, Рина и мой лучший друг. Вокруг суматошно снуют студенты разного толка.

— Да отлично, в принципе. Мы ели, спали, трахались. Потом были у её друзей. Так себе. Эти парни все были прилизанные, лица серые, не могли и по-человечески пару слов связать. — Он бородатый полноватый политолог-философ моего возраста с недюжинной харизмой. На руках и ногах его виднеются изрядно заросшие волосами татуировки.

Он смотрит на Рину и что-то рассказывает ей об Аристотеле и одуванчике. Я уличаю этот момент и отлучаюсь на рядом стоящий рынок, где покупаю пышный букет цветов. После, словно агент разведки, незаметно подбираюсь к ним из-за спины и дарю букет Рине. Она расцветает: улыбка обнажает ровные красивые белоснежные зубы, а глаза начинают сиять.

Мне доставляет удовольствие приносить ей радость вот так, незапланированно.

За то время, что мы вместе, я осознаю, что малышка Рина заслуживает добра, ведь она просто ребёнок, который хочет, чтобы кто-нибудь был рядом. Кто-нибудь, кому можно посвящать всю себя в той или иной мере.

Пока мы вместе, она перестаёт резать себе руки. Резать руки и выказывать их всему свету, как сотни тысяч подростков по всему миру.

Плоды современности.

— К чему это вообще? — Вопрос задан механически, ответ уже известен, хоть в слух никогда произнесён не будет.

— Так получается. Таблетки не помогают особо, но когда я выпускаю кровь, то ощущаю, как с этой кровью из меня выходит всё то дерьмо жизни, что сваливается на меня, и в миг становится легче.

Ей шестнадцать. Короткие розовые волосы, проколотый язык, порезы на руках. Она видит и переживает некое «дерьмо жизни», с которым справиться помогают лишь алкоголь, таблетки, порезы на руках на видном месте и сотни фотографий в интернете, рассчитанных вот на таких девочек и мальчиков.

Масс медиа с их образом вечно страдающего от надуманных тягот жизни подростка; желание казаться особенным и хоть как-то выделяющимся на фоне общей массы таких же желающих выделиться.

Гормоны.

А дальше?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 353