электронная
22
печатная A5
291
18+
Мудрость в пыли

Бесплатный фрагмент - Мудрость в пыли

Объем:
104 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-1708-6
электронная
от 22
печатная A5
от 291

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Я просто хотел, чтобы этот мир опомнился…

Открыв глаза

Иди, Путник, иди… Некогда могущественный Легион давно истреблен, а народ твой тебя не примет. И теперь ты вечно бредущий сквозь пыль Путник, не мечтающий о старости…

Этот мир давно сошел с ума. Некогда покрывавшие едва ли не всю поверхность Земли, океаны высохли, превратившись в безжизненные пыльные пустыни. И казалось, можно сойти с ума от одного только осознания того, что бредешь по бывшему дну одного из них, то и дело попирая ногами высохшие останки больших и малых его обитателей.

Собаки, простые обычные собаки, когда-то единожды встав на задние лапы, уже не опускаются на все четыре, их походка становится всё прямее и прямее, а лай уже давно похож на речь. Морды их все больше принимают уродливые очертания человеческого лица, а глаза наполняются недобрым и вовсе не собачьим смыслом. И все чаще слышится от их стай леденящий душу издевательский хохот.

И только люди, сами себя повергшие в бездну лишений и страданий, все больше и больше становятся похожи на зверей…

И только пыль кругом, бескрайняя серая пыль… Но нужно идти вперед, навстречу раскаленному солнцу, все время вперед. Ведь где-то там далеко — море. Там, за этой не знающей дождей пыльной пустыней, бескрайнее синее море. С манящим шелестом набегающее на берег, дышащее свежестью и прохладой. Оно там, его просто не может не быть. И поэтому нужно идти…


— Он умер?

— Нет. Святой отец сказал — он все еще жив.

— А кто он?

— Разве ты не помнишь? Он приходил к нам как-то. С девочкой. Мы тогда показывали спектакль на площади. Они смотрели вместе со всеми. А после они переночевали и ушли.

— Девочка? Ах, да — вспомнил. Кто-то сказал, что она — гриб и он нашел ее в пустыне.

— Она не гриб. Так нельзя говорить. Так говорят только те, кто не прочь бы ее съесть. Илелео говорит: она — цветок.

Путник с трудом открыл глаза. В не сразу ставших ясными очертаниях он увидел грязный потолок в полумраке лачуги, на полу которой он лежал. Он попытался понять, где находится и что сейчас происходит, но тусклые проблески сознания, словно неяркие пятна света с размытыми краями беспорядочно плавали перед глазами, упорно не желая складываться в стройную картину…

— Цветок?

— Ну да, цветок. Илелео говорит: их мало таких людей. Пока мало. Но как раз они снова сделают нашу землю цветущей.

— Снова?

— Да, снова. Илелео говорит: раньше вся земля была цветущей. И воды было много. Очень много. И много всяких красивых существ. Все как в той книге с картинками, которую он иногда дает нам посмотреть.

— А он точно не умер? У него вся одежда в крови.

Путник снова усилием воли открыл глаза и повернул голову в сторону говорящих. Это были дети. Они сидели поодаль, у самой стены и деловито обсуждали происходящее. Заметив, что он пришёл в сознание, дети замолчали и с любопытством уставились на него.

— Где я? — пересохшими губами прошептал Путник и сам не услышал своего голоса.

— Он что-то сказал.

— Я вижу.

— Смотри — он снова что-то говорит.

— Я пойду, позову взрослых. Надо сказать, что он очнулся.

Ребёнок вскочил и побежал к выходу, только грязные маленькие пятки замелькали у самого лица Путника. И снова всё расплылось, теряя свои очертания, затем совсем потемнело и стало тихо…

Академия

В назначенное время он уже стоял у дверей Академии, задумчиво наморщив лоб. В одной руке он держал лист направления, в другой — сумку с вещами. Он задрал голову, чтобы еще раз удивиться огромным размерам здания, в котором теперь ему предстоит постигать нечто до того абсолютно неизвестное. Затем набрал в грудь воздуха и, толкнув массивную дверь, решительно шагнул вперед.

Внутри здание оказалось таким же огромным. Широкие стены сходились далеко вверху под куполом потолка, а видневшаяся в конце лестница неисчислимым количеством ступеней раздваиваясь и закручиваясь спиралью с каждой стороны уходила на верхний этаж. Изредка вокруг проходили хмурые озабоченные люди в белых халатах, спешащие по своим делам. Он огляделся по сторонам и направился к девушке за стойкой, так похожей на гостиничную.

— Здравствуйте, — сказал он, протягивая ей направление.

— Добрый день, — ответила девушка, изо всех сил стараясь придать собственному виду побольше значимости.

Она поправила тонким пальчиком очки на переносице и углубилась в чтение. Закончив, она удивленно подняла взгляд.

— Вы… К нам… На практику? — словно отказываясь верить, спросила она.

— Ну да, — он равнодушно пожал плечами в ответ.

Она задумчиво нахмурилась, словно от ее решения и в самом деле зависела вся его дальнейшая судьба.

— Ну хорошо, — наконец сказала она, — Вам на седьмой этаж. По коридору налево, почти до конца. Там возле двери обязательно или надгробие какое-нибудь стоять будет (она едва заметно передернула плечами) или еще что-то в этом роде. Так что не ошибетесь. Халат получите у дежурного на этаже после того, как отметитесь. Лифт там.

Она указала тонким пальчиком и вернула направление.

Он вышел из лифта, повернул налево и решительно направился в заданном направлении. Не пропустил нужную дверь он только потому, что внимательно читал таблички. Никаких надгробий рядом не было.

— Шутница, — с досадой подумал он, — Надо будет обязательно отплатить ей той же монетой.

Он немного постоял, пытаясь прислушаться к происходящему за дверью и, ничего не услышав, постучал.

— Да-да, — раздалось в ответ.

Он открыл дверь и увидел сидящего за столом мужчину в белом халате, неполных сорока лет. Может даже и помоложе. Он сидел, сдавив виски пальцами и напряженно о чем-то думая.

— Я к профессору…

Мужчина за столом отнял пальцы от висков и задумчиво закивал головой.

— Слушаю вас…

— Вы… профессор?

Мужчина в белом халате шумно втянул ноздрями воздух и так же шумно выдохнул. Было видно, что этот вопрос ему смертельно надоел.

— Извините… Вот…

Он прошел и протянул профессору направление. Тот внимательно прочитав, отложил его в сторону и отвернулся, нахмурившись.

— Ко мне на практику? — спросил он после некоторого раздумья.

— К вам… На практику.

— Но зачем? Вам это действительно интересно?

— Да.

Профессор непонимающе вжал голову в плечи, растопырил пальцы и застыл в такой позе. Наступила неловкая пауза.

— Хотя… — профессор отчаянно махнул рукой, — Парадоксы — это как раз наш случай. Но вы точно уверены? Если потом закапризничаете — практику я вам не подпишу.

— Да, конечно. Я уверен.

— В таком случае, — профессор привстал из-за стола и протянул вперед руку, — поздравляю. Вы приняты. Не знаю, зачем я это делаю… Но чем черт не шутит. Это даже любопытно.

Новоиспеченный практикант пожал профессору руку, широко улыбнувшись.

— Напрасно радуетесь, молодой человек, — одернул его профессор, — вы понятия не имеете во что ввязываетесь. Кстати, когда вы готовы приступить?

— Да я уже, собственно… прибыл.

— Замечательно, — сказал профессор тоном охотника, сделавшего удачный выстрел, — Сейчас я сделаю отметку в вашем направлении. Отдадите его дежурному, получите халат и возвращайтесь. Я разъясню вам ваши обязанности. Скучать не придется. Добро пожаловать в чистилище…

Первый легионер

Я часто думал о ней. Раньше я и представить не мог, что близкое существо может занимать так много места в человеческой жизни. И теперь, когда её не стало, некому и нечему было заполнить образовавшуюся пустоту. И я существовал в этом вакууме, проживая дни бесцельно и отрешенно, постоянно проваливаясь в ниши воспоминаний, где все было по-прежнему. Где она лежала у меня на груди, громко мурлыча и жмурясь в дремотной истоме. И мне тоже было легко и спокойно…

А потом у нас в доме появился дядя. Свое присутствие он обнаружил громкими шагами и раскатистым басом, нарушившими размеренный покой нашего дома. Честно говоря, я его не помнил. О его существовании мне было известно разве что по старым фотографиям из семейного альбома, на которых он держал меня на руках, совсем еще маленького. Дядя был офицер. Точнее, он был легионером. Его, все и всегда делавшего только правильно, мама постоянно ставила мне в пример, настолько часто, что я скоро перестал обращать на это внимание. И вот теперь он появился сам.

Дядя был одет в темно-серую форму легионера, увешанную на груди орденскими планками. Слова и жесты его были четкими и отрывистыми, рукопожатие твердым, а взгляд будто невидящим и прожигающим насквозь одновременно. Я почему-то сразу почувствовал, что сейчас меня будут воспитывать.

— Ну-с, молодой человек, и какие у вас планы на ближайшее будущее?

Он стоял посреди комнаты, заложив руки за спину. Он говорил как-то чересчур отчетливо и громко, словно диктор, отчего мне стало немного не по себе. Обычные люди так не разговаривают. Он стоял, высоко подняв подбородок, и всем видом показывая, что ожидает ответа на поставленный вопрос. В ответ я только пожал плечами. Я действительно слабо представлял себе дальнейшие перспективы.

— Замечательно, — недовольно кивнул он, — То есть дальнейшее твое существование должно происходить без каких-либо изменений. И самому себе ты отводишь роль декоративного домашнего животного вроде аквариумной рыбки, если не сказать хуже. Что ж, такая модель нам, к сожалению, более, чем известна…

Сидящая за столом мама отвернулась, что-то высматривая в окне. Мне показалось, что в её глазах блеснули слезы.

— Почему сразу так? — я старался придать себе наиболее возмущенный вид.

— А как еще? — выражение его лица было беспощадным, — Скажи нам тогда, кем ты видишь себя в этой жизни?

Я попытался ответить, но в итоге промычал нечто невразумительное.

— Что? — лицо дяди перекосила издевательская усмешка, — И это твой ответ? Каждый мужчина, в конце концов, должен найти занятие, которое в дальнейшем определит его путь, позволит прокормить семью и наложит отпечаток на его внешность. И чем же хочешь заниматься ты? Побеждать эпидемии, готовить еду другим людям, убивать врагов своей Родины, учить детей или, пусть даже, сколачивать состояние преступным путем? Черта с два! Ты собираешься прожить жить бесцельно словно инфузория в луже дождевой воды. Ты хочешь, чтобы висящее напротив твоего дивана зеркало отражало как медленно ты плешивеешь и заплываешь жиром от годами поглощаемой заработанной и приготовленной твоей медленно стареющей матерью пищи…

Самое обидное, что, кажется, он был прав. Я, действительно, меньше всего хотел покидать свою уютную комнату. Я хотел видеть, как краснеют каждый год листья раскидистого клена за моим окном. Как их, глянцевых от холодного дождя уносит вдаль, обрывая, порывистый ветер. Как голые ветви укутывает, обнимая, обильно выпавший пушистый белый снег. И так они ждут весны, чтобы набухшие почки, лопаясь, являли остроконечные зеленые уголки рвущихся на свободу роскошных пятипалых листьев. И так было всегда…

Мама тихо всхлипнула.

— Я предлагаю следующее, — размеренно проговорил дядя, — В легионерскую школу его. Сейчас как раз набор идет. Ну что, молодой человек, желаете стать легионером?

Я снова неопределенно пожал плечами.

— Неслыханно, — прогремел дядя, — сотни молодых, здоровых, развитых парней стоят сейчас у ворот школы легионеров в надежде получить хотя бы малейший шанс попасть в элиту общества. Стать теми, кто будет вершить историю, за кем и есть само будущее. А он не знает! Я, повинуясь зову крови, едва ли не первый раз в жизни готов поступиться собственными принципами, чтобы предоставить этому бесхребетному существу исключительную возможность проникнуть в ряды будущих легионеров… А он не знает!

— А если у него не получится? — снова всхлипнула мама.

— Если у него не получится, — резко обернулся в ее сторону дядя, — он продолжит службу в действующей армии, в полиции, в егерской службе. В любом месте, где носят форму, и откуда он через пару лет вернется настоящим мужчиной с мозгами, вправленными на положенное место. Гордое звание легионера, пусть даже не состоявшегося, открывает все двери. Если конечно, у него не хватит ума упустить предоставленный шанс… Итак, решено. В понедельник, к восьми утра с вещами первой необходимости ты должен будешь стоять у ворот легионерской школы. Твое имя будет в списках…

Голоса прошлого

Среди густой непроглядной темноты помещения ярко освещенным пятном выделялся операционный стол. На нем, испуганно вздрагивая и пытаясь зацепиться взглядом за пустоту, лежал младенец. Из темноты вышел человек в белом халате и уверенно шагнул к столу.

— Обратите внимание, — сказал он, взяв ребенка на руки и повернув спиной к свету, — на это тёмное пятнышко между лопаток. Это место крепления стебля к плоду. Остаётся как раз после того, как стебель отсохнет, перестав выполнять роль пуповины. Без ложной скромности могу сказать, что перед вами результат уникального эксперимента, многолетнего изнурительного труда. То, что вы видите сейчас появилось на стыке передовых разработок множества наук, названия многих из которых вы никогда не слышали, да и вряд ли услышите… Изначально будучи представителем высших базидиальных грибов, данный организм унаследовал признаки высшего и даже разумного млекопитающего, что только тогда позволило ему обзавестись мышечной массой, сохранив при этом способность растения к скорому воспроизводству, развитию и созреванию. В условиях ограниченности ресурсов это станет незаменимым источником полноценного питания для контингента, которому предстоит решать первоочередные задачи…

Он снова положил ребенка на стол и тот съёжился, испуганно закрываясь от бьющего в глаза яркого света. В руках человека в белом халате блеснул скальпель. Он уверенно полоснул по плечу ребенка, сделав полукруглый надрез и отогнул с плеча образовавшийся лоскут кожи.

— Вот, пожалуйста, — кивнул он, указывая на обнажившийся сустав, — практически бескровно. Тем не менее достаточно сочно, как полагается, ну скажем, агарикомицетам.

Он сосредоточенно посмотрел на ребенка, лицо которого вдруг обрело очертания прекрасного женского. Голову его украсили огненно-рыжие пряди, а глаза стали прозрачными дымчато-серыми. Прищуренный взгляд был полон страдания.

— Единожды предавшему, — укоризненно произнес он женским голосом, — кто же тебе снова поверит?


Путник очнулся от собственного крика. На лбу его выступила испарина, а сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

— Тише, тише, — чья-то рука легла ему на плечо. Путник повернул голову и увидел над собой растрепанную голову со всклокоченной бородой.

— Это я, Люс, — произнесла голова, — Священник. Помнишь меня?

Путник попытался ответить, но лишь прохрипел что-то невнятное.

— Он ещё слишком слаб, — послышалось с другой стороны.

Путник медленно повернул голову на голос и увидел рыжего длинноволосого парня. Парень смотрел на него сосредоточенно и печально.

— Где я? — еле слышно прошептал Путник.

— Ты в безопасности, — ответил рыжеволосый, — Ты ушёл от нас несколько дней назад вместе с девочкой. И вот ты снова здесь.

— Где она? — уже слышно прохрипел путник.

— Она ушла, — вмешался в разговор растрёпанный священник, — Она пришла за нами, чтобы показать, где ты. Оставила здесь твою винтовку, отвела нас, чтобы спасти тебя и ушла.

Из горла Путника раздался сдавленный хрип.

— Мы просили её остаться, — продолжал священник, — но она была непреклонна. Она сказала, что у неё есть цель, но совсем нет времени. И мы разошлись в разные стороны.

Путник закрыл глаза.

— Тебе очень повезло, — услышал он голос рыжеволосого, — У тебя практически не было шансов выжить. Когда мы нашли тебя ты был обезвожен настолько, что походил на мумию. Но раны твои были чистые. И рядом с тобой сидела собака.

Путник снова открыл глаза и с трудом пошевелил губами.

— Да-да, собака, — подтвердил рыжеволосый, — или как ещё можно назвать то, во что они сейчас превратились… Никогда не знаешь, чей облик в следующий раз примет твой спаситель. Не правда ли, святой отец?

— Воистину, — закивал священник, — так и есть.

Он склонился над Путником и вздохнул.

— А теперь набирайся сил. Они тебе ещё понадобятся. Ведь ты же не оставишь своих помыслов, мятежная твоя душа? Знаю, что не оставишь. Так, что засыпай…

Предатель

Несмотря на все обещания профессора, практикант откровенно скучал. Сам профессор постоянно был чем-то занят и, отмахнувшись от практиканта как от назойливой мухи, вывалил на стол целую гору литературы, которую тот и изучал уже второй день. Был, правда, еще лаборант, высокий парень с непроницаемым лицом, но с ним отношения тоже как-то не заладились. Постоянно наводя порядок в кабинете и лаборатории, и выполняя непрекращающиеся поручения профессора, он предпочитал делать вид, что не замечает практиканта. Наблюдая за ним в перерывах между чтением книг, практикант выстроил в своей голове довольно сложную речевую конструкцию о том, что «весь его снобизм — это непростой камень, каждая грань которого отливает оттенком одного из многочисленных подавленных комплексов» или «…вычурный танец, каждое замысловатое па которого…», ну или что-то еще в этом роде.

И уже казалось, что размеренная рутина однообразных дней будет длиться бесконечной незапоминающейся чередой, как однажды…

День близился к концу. Практикант закрыл книгу и, задумчиво нахмурив брови, сидел, уставившись в одну точку. Профессор за своим столом торопливо заполнял какие-то бумаги. Вдруг раздался громкий стук в дверь.

— Входите! — профессор поднял глаза, оторвавшись от бумаг.

Дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся мужчина в рыбацком плаще и огромных сапогах.

— Я… это…, — замялся он, — привез.

— Замечательно, — отозвался профессор, — тащите его в лабораторию. Прямо на стол.

И недовольно махнул рукой на лаборанта: — Ну что стоишь? Помоги.

Лаборант вышел вслед за незнакомцем, а профессор толкнул дверь в лабораторию и решительно шагнул внутрь. Практикант последовал за ним. Лаборатория представляла собой точное подобие операционной, если бы не заполнявшие всю стену металлические шкафы с множеством датчиков, индикаторов и свисающих проводов. Профессор включил свет и озабоченно стал щелкать тумблерами и кнопками, время от времени поглядывая на показания приборов. Вскоре послышалась возня и сопение и в лабораторию, таща черный пластиковый мешок, вошли лаборант и незнакомец в рыбацком плаще. Натужно кряхтя, они положили его на операционный стол.

— Зовите священника, — велел профессор, — Где он, кстати?

— Где ж ему быть? — пожал плечами лаборант, — У себя спит.

— Понятно, — недовольно протянул профессор, — зовите все равно.

Лаборант послушно удалился и вскоре возвратился, ведя под руки заспанного пожилого мужчину в измятом костюме. Лаборатория мгновенно наполнилась резким запахом перегара. Священник был невысокий, абсолютно седой, носил короткую бороду. В одной руке он держал книгу в черном кожаном переплете, в другой — расшитую золотом широкую полосу ткани.

— Добрый вечер, святой отец, — раздраженно сказал профессор, — нам снова требуется ваша помощь.

Священник, чертыхаясь, неуклюже надел позолоченную ткань, повесив на плечи, и поднял книгу, держа ее перед собой.

— Я готов, — пересохшими губами произнес он, — Мне нужно его имя.

Профессор вопросительно взглянул на рыбака и тот, спохватившись, достал из кармана заржавевшую жестяную табличку. Санитар забрал ее и погрузил в емкость, наполненную какой-то жидкостью. Жидкость помутнела и, спустя минуту, лаборант вытащил жестянку и протер ее. Он вгляделся в проступившую надпись и утвердительно кивнул профессору.

— Потрудитесь поискать в базе, молодой человек, — сказал профессор практиканту, взглядом указывая на компьютер.

Тяжело вздохнув, профессор надел хирургические перчатки, маску и расстегнул молнию, проходившую по всей длине черного мешка. Мешок раскрылся и все увидели раздутый почерневший труп, глянцево блестящий в ярком освещении. В углу его рта, искаженного чудовищной усмешкой, торчала золотистая соломинка.

— Это что такое? — отпрянул профессор, свирепо сверкнув глазами на рыбака, — Ты где это взял?

— Так я … это…, — растеряно развел руками рыбак, — как заказывали…

— Что ты мне рассказываешь? — закричал профессор, — этому утопленнику неделя от силы…

— Что вы! — обиженно сморщился рыбак, — Лет сто — не меньше! Я сам откапывал. Могила провалилась вся уже. Еле нашли. Местные рассказывают…


…Он вырос в затерявшейся в краю густых болотистых лесов деревушке. Его, рано осиротевшего приютила сердобольная соседская семья. Он подрастал, помогая по хозяйству, работая безотказно, но без души. И вырос каким-то… никаким. Его не прельщала шумная беготня деревенских мальчишек, их каждодневные проделки и заботы. Он предпочитал, забравшись на чердак, долго и задумчиво смотреть с крыши вдаль, туда, за горизонт. Или запрокинув голову, не мигая, вглядываться в звездное ночное небо. Но не было в этом чистой грусти или беспечной задумчивости. Он пристально всматривался вдаль, нахмурив брови и играя скулами, словно терпеливо ждал что-то, известное лишь ему одному. Односельчане считали его малохольным и кто жалел, а кто раздраженно усмехался. А он все смотрел и смотрел вдаль.

Шли годы, он вырос и возмужал. И однажды подойдя к дочери своих приемных родителей, самой красивой девушке в деревне, взял ее за руку и сказал, что хочет видеть ее своей. Та отдернула руку, словно ожегшись, накричала на него и убежала прочь. Ничего тогда он не ответил, лишь вскарабкался на чердак, закусил соломинку и играя желваками, как обычно уставился вдаль.

И однажды даль откликнулась. Поднимая клубы прогретой в мареве полдня пыли по дороге, идущей от самого горизонта под лязг железа и рев моторов в деревню вошла серая армия, щедро украшенная знаками крестов и мертвых костей. В деревне началась суматоха и тогда он выплюнул соломинку и, криво усмехнувшись, спустился со своего чердака и ушел прочь.

А после вернулся домой. Охнула мать и замер, окаменев отец. Одет он был в одежду с чужого плеча, на руке белая повязка, а за спиной винтовка. А потом он заговорил. Говорил он тихо и бесцветно, не повышая голос и оттого становилось лишь страшнее. Он говорил, что помнит все, всегда помнил и не забывал ни на мгновенье. Помнит, как любил своих родителей, будучи маленьким, как хорошо и счастливо им жилось. И как пришли однажды люди в кожаных куртках, застрелили отца, а мать угнали куда-то, тыча в спину прикладами. Как истошно кричал он, хватаясь за юбку матери, пока не отшвырнула прочь его чья-то беспощадная рука. Все помнит, до мгновения. И то, что один из тех, в кожаных куртках — их старший сын, который после этого перебрался в город — тоже не забывал ни на минуту. Но теперь все будет по-другому. Потому, что пришло его время. Дождался он его. И теперь их очередь быть лишь безмолвными свидетелями происходящего, повлиять на которое они больше не в силах. И еще: он пришел за их дочерью…

Словно удар кнута, рассекая воздух, заставило его отшатнуться, прервавшись, материнское проклятие. И дрожащая в гневе рука указала на порог. Ничего и тогда не ответил он, едва заметно передернул плечами и, как обычно, закусив соломинку, вышел прочь.

Ночью оставшиеся в деревне мужики ушли в лес, оставив после себя скорченные тела попавшихся на пути захватчиков. А поутру началась суматоха. Забегали солдаты в серой форме, замелькали кресты и мертвые кости, загомонила чужая речь. И тогда он, следуя указаниям серого офицера, взял с собой одетых как он сам скаженных братьев-близнецов с дальнего хутора и вместе с ними с винтовками наперевес пошел по избам.

Уже горели первые избы и висели на столбах односельчане, когда он вошел в столько лет бывший ему родным дом…

А когда вышел на двор и потянулся за травинкой, чтобы сорвать и привычным жестом вставить в зубы, заметил, что пальцы его перепачканы в крови. Он поднес ладони к лицу и стал пристально разглядывать их. Кровь. Он оглядел себя. Кровь. Рубашка испачкана. И брюки на коленях. И сапоги. Чертыхнувшись, он велел суетившимся поблизости близнецам поджечь дом.

Поздней ночью, когда пьяные близнецы горланили песни о несчастной судьбе, он как прежде взобравшись на чердак и закусив соломинку, вглядывался в ночное звездное небо. И никто не знал, о чем тогда думал он, что творилось у него на душе…

Но однажды снова поднялась суматоха, заревели моторы и, поднимая клубы горячей пыли, серая армия покинула деревню, оставив непонятно для чего всего пятерых солдат. Жители зашептались, что пришла добрая весть о приближении родной освободительной армии. И во главе передового отряда скоро войдет в деревню старший сын загубленной предателями семьи. И справедливая кара настигнет всех, никому не укрыться. Недолго уже осталось…

А он лежал бессонной звездной ночью, глядя в потолок. И ни о чем не хотелось ему думать, а просто так лежать, ощущая всепоглощающую собственную пустоту. Но за окном вдруг раздались сухие выстрелы партизан, напавших на оставшихся в деревне врагов и предателей. Он вскочил с постели и, схватив винтовку, бросился из дома. Он бежал в темной ночи по цветущему разнотравью, бежал к лесу, петляя, спасаясь от пуль заметивших его и пустившихся в погоню. Он достиг леса и стал метаться между деревьев, все ближе и ближе слыша треск сучьев под ногами своих преследователей. И хотя он знал места, в которых вырос, как свои пять пальцев, в темноте ночи все равно угодил в болото. Сомкнулась над его головой, с утробным звуком выбрасывая пузыри, болотная жижа. Раздосадовано сплюнул один из не догнавших его партизан. И ночной лес опустел…

Но не приняло его даже затхлое лесное болото. Никому не ведомо как, но вскоре оказалось его раздутое тело на краю болота в сочной зеленой траве. Обнаружившие его ушедшие за ягодой дети с испуганными криками прибежали в деревню, о чем и перебивая друг друга рассказали всем. И под покровом ночи озирающиеся по сторонам братья-близнецы притащили его тело обратно в деревню. Разбудив старого священника, велели совершить над безобразным трупом обряд отпевания. Священник, замахав руками, отказался наотрез, сказав, что за былые его дела ни в жизнь бы не стал его отпевать, а уж утопленника-то… Переглянулись братья, удавили старого священника, и затолкав черный труп своего сослуживца в оружейный ящик, сбросили в залитую дождевой водой свежевырытую могилу на деревенском кладбище. Засыпали землей, воткнули в ногах связанный из палок крест. Усердно сопя соорудили табличку, вырезав имя и даты на расправленной консервной банке, примотали проволокой к кресту, постояли молча недолго и растворились в ночи.

А могила со временем, осела, покосилась и заросла травой. И осталась существовать она проклятым местом в деревне лишь потому, что односельчане, памятуя о произошедшем, не рискнули разорить ее, обходя стороной от греха подальше…


— Здесь то же самое, — подтвердил практикант, отрываясь от монитора компьютера.

Успевший тем временем облепить покойника присосками на концах тянущихся от металлического шкафа проводов, профессор внимательно вглядывался в пляшущие стрелки индикаторов.

— Ты смотри, — задумчиво протянул он, — еще и душа в теле.

— Я его отпевать не буду, — категорично замотал головой священник.

— Да и я это себе не возьму, — согласился профессор, — в печь его. Немедленно.

Братья

В понедельник, к восьми утра, как и было мне велено, я подходил к легионерской школе. К моему удивлению, к воротам школы уже тянулась длинная очередь. Я занял свое место в конце и привычно погрузился в раздумья. Я думал о кошке, о маме, о своей комнате. Будущее, как ни странно, абсолютно меня не беспокоило. К реальности меня вернул сильный толчок в плечо. Самодовольный высокий красавчик, бесцеремонно оттолкнув меня, протиснулся передо мной в очередь.

— Это моё место, — нагло улыбнулся он мне в лицо.

— Зачем ты его пропустил? — услышал я сзади, — Дай ему в ухо!

— Да ладно, — я махнул рукой, стараясь казаться равнодушным, и обернулся назад.

Это были братья. Людей, которые меняют нашу жизнь, мы, как правило, встречаем случайно. Волею случая насмешница–судьба посылает нам тех, кто потом долго идет с нами по жизни. Тех, кто помогает и спасает и тех, кто преследует и губит нас. Совсем внезапно сталкиваемся мы с головокружительной любовью, лучшим другом и смертельным врагом. Но видимо, в этом и заключается какой-то недоступный нам высший смысл…

Это были братья. Толстый и Команч. Так они называли друг друга. Толстый был светловолосым, высоким и жилистым, с повадками дворового боксера, всегда готовый без раздумий ввязаться в любую драку, если этого требовали хотя бы малейшие обстоятельства. Толстым брат окрестил его явно в насмешку, хотя и обращался к нему крайне уважительно. Команч был невысоким, смуглым и скуластым. Хитрый прищур его постоянно бегающих глаз и в самом деле делал его похожим на кровожадного индейца. За то недолгое время ожидания, что мы провели в очереди, он умудрился дважды проникнуть на разведку через забор легионерской школы.

— Давай я ему врежу! — флегматично предложил Толстый, кивая на красавчика.

— Не стоит, — тихо возразил Команч, — Лучше потом. Успеешь еще. Нельзя сейчас все испортить. Мы с тобой два месяца вызов ждали после подачи документов.

Толстый недовольно покривился, но кивнул согласно.

— А ты давно документы подавал? — спросил, обращаясь ко мне, Команч.

— Давно, — подтвердил я, подумав, что стоит держать язык за зубами. Условия моего присутствия здесь, среди жестких парней со сбитыми кулаками вряд ли добавили мне всеобщего уважения.

Вскоре дверь пропускного пункта возле ворот открылась и нас стали пропускать внутрь по одному, сверяя наши имена со списками. Внутри нас ждал курсант старшего курса легионерской школы. Без пяти минут лейтенант Легиона, облаченный в серо-зеленую форму, он смотрел на нас пренебрежительно, как на толпу бестолковых подростков. Тем более, что судя по всему, так оно и было. Придав нашему сборищу форму строя, он повел нас через всю школу, к расположению нашей казармы. Мы шли, диковато озираясь по сторонам, поражаясь удивительной чистоте и порядку, окружавшему нас. Здесь все было абсолютно по-другому.

— Располагайтесь, — усмехнулся курсант, заведя нас в казарму, — готовьтесь.

— К чему? — испуганно спросил кто-то из нас.

— К экзаменам, — ответил курсант.

— К каким экзаменам? — я не ожидал такого поворота событий. Ни о каких экзаменах меня никто не предупреждал.

— Физическая подготовка и теоретические знания, — серьезно ответил курсант, — В форме тестирования. Не переживайте, здесь мало кого беспокоит, как вы учились в школе. Если вы хотя бы чуть обучаемы, здесь сами вытащат из глубин вашего сознания все, что когда-то пролетало даже мимо ваших ушей и глаз. Ну что ж, удачи!..

Ведьма

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 22
печатная A5
от 291