электронная
40
печатная A5
310
18+
Мои «Лекции»

Бесплатный фрагмент - Мои «Лекции»

Объем:
112 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-2287-1
электронная
от 40
печатная A5
от 310

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Моя фамилия происходит от слова «шмоняться» (но не шмонать), т. е. баклушничать, балагурить, зубоскалить, праздно шататься.

Мой предок Шмоня (Шмоняга), весельчак и любитель парадоксов, по семейному преданию, «перегонял гурты свиней» (пигбой?!) и был записан как Иван Шмонин при раздаче фамилий. Природа не захотела отдыхать на потомках, поэтому теперь, когда моя рука тянется к перу, перо к бумаге, появляются странные, несуразные тексты: полубасни-полупритчи-полуфельетоны, т. е. «лекции».

Лекции без кавычек я слушал и конспектировал двенадцать лет (техникум, институт); и это мне так обрыдло, что теперь, когда слышу слово «лекция», моя рука снимает пистолет с предохранителя. Такие тексты не публикуют, даже при отсутствии цензуры. Теперь мои тексты запрещают модераторы, как грубые, вульгарные, непристойные, скабрёзные, ранящие нежный слух сентиментальных книгофилов.

Но при жизни не были напечатаны И. Барков, А. Афанасьев, В. Высоцкий и др. В таком ряду отметиться в номинации «и др.» весьма почётно.

***

Мои племянники совершенно равнодушны к противоположному полу, не знакомятся, чтобы заняться ЭТИМ, хотя им уже под тридцать, о женитьбе и речи нет. Сутками смотрят в мониторы, планшеты и мерцающие экраны. Чувствуя, что правнуков не дождусь, решил вспомнить своё послевоенное детство и написать нарративы о том времени, об интим-курьёзах, об интим-героях того времени.

Сумрачно надеясь пробудить хоть какой интерес хоть у некоторых нынешних отроков к ЭТОМУ и внести посильный вклад в улучшении демографии.

В те годы на селе не стало мужчин, одни вдовы всех возрастов: доярки, свинарки, скотницы, жницы, полеводки, хлеборобки.

Вот и кончилась война,

И осталась я одна:

Я и лошадь, я и бык,

Я и баба, и мужик.

Отроки рано взрослели, приобретали первый опыт и становились мужчинами сразу по окончании школы: средней, а иногда и начальной.

Одинокие тётушки охотно инициировали их в мужчины: первый раз юноша должен заниматься ЭТИМ с женщиной, а не через рукоблудство, чтобы почувствовать разницу между натуральностью и паллиативом и закрепить это в голове.

Первые контакты тогда у нас на селе чаще бывали не на пуховой перине всю ночь, а кратко, спонтанно, случайно, на природе, в зарослях шиповника, в высокой траве, в лопухах, в крапиве, в хлеву, в сарае, на гумне, на задах, на сене, на соломе, на рогоже, на попоне, на мешках. И особенно в бане или на печи с дальними родственниками.

Об этом я, как летописец, и рассказываю в своих романах «О времени и о себе» и «Грации и грешники». Впрочем, мои рассказы несут не только назидательный и наставнический, но и развлекательно-познавательный смысл.

Зелёный горошек

Мне четыре года.

Старший брат Витя вместе с двоюродным братом Витей Конокиным собираются в ночь поворовать зелёный горошек с колхозного поля.

Наш колхоз «Заветы Ильича» очень беден: на трудодни колхозники не получают ничего, весь урожай до последнего зерна отправляем на полуторках в Мухтолово на элеваторы, сдаём в закрома Родины, школьники собирают даже колоски по жнивью, конечно, не для себя, а сдают в закрома; молоко с колхозной фермы везём на маслозавод, а нам возвращают обрат; то же и подсолнухи — мы отгружаем, нам возвращают жмых; колхозник работает бесплатно на государство, которое полностью присваивает его труд, а выживает колхозник исключительно за счёт придомного хозяйства: огород, живность, а это — тоже круглосуточная работа.

Моя бабушка Анна Голубкина (она из села Круглово, просватана за моего дедушку в четырнадцать лет; дед Иван уезжал на зиму в столицу на заработки, там простудился и помер в тридцать три года, успел прислать бабушке самовар и швейную машинку «Зингер», кои я храню в гараже на даче) встревает в приготовления двух Вить:

— Шурку-то возьмите.

Мы втроём выходим за околицу села, пересекаем пересохшее русло реки Нучи (приток реки Тёши) и по Саконскому оврагу (по вершине — так овраг называют сельчане) в потёмках подступаем к гороховому полю. Я ничего не вижу. Но Вити говорят: на поле нельзя, там конный объездчик-сторож. Возвращаемся без стручков.


Мне семь лет.

Старшие научают: поспел зелёный горошек на колхозном поле, можно нарвать в кармашек, пока пеший сторож ушёл на обед. Крадёмся с напарником по Саконской вершине. Вот уже можно сорвать стручок. Напарник шепчет:

— Сторож идёт.

— Где? — Я близорук.

Мы припустились прочь во весь дух. Я оказался проворнее, а напарника сторож догнал. Последствий не было, слишком малы, чтоб схлопотать срок по закону о трёх колосках.


Мне семнадцать лет.

Я в гостях у вдовы старшего брата Анны Фиростовой. Мне говорят: на том же поле снова посеяли горох. Идём с ровесником по Саконской вершине на дело. Никаких сторожей: ни конных, ни пеших. Срываю стручок, горох перезрел, пожевал, невкусно, сплюнул.


Мне сорок семь.

В гости проездом заглянул Витя Конокин: только что освободился, отбывал срок в Коми АССР за кражу мешка гороха. Сидим, вспоминаем, как ходили по зелёный горошек, разливаю лёгкое вино. Витя аж вскинулся:

— Как, у тебя нет водки?

— Не держим, — говорю.

Оделся и ушёл не прощаясь, оставив гостинец — варенье из северной черники.


Мне семьдесят четыре.

Я с внуком Витей совершил прощальную поездку в родное село Выползово: Муром — Навашино — Кулебаки — Саконы. Отчий дом сгорел. От школы остался только фундамент. Гороховое поле заросло бурьяном. Колхоза больше нет.

Прощай, колхозная стихия,

В последний раз передо мной

Предстали избы нежилые,

Поля, заросшие травой.

…По утрам к завтраку накладываю на блюдце две чайных ложки (два стручка?) зелёного горошка из банки «6 соток», хотя и морщуся, но ем.

Тюрьма и табуретки

Мне восемнадцать лет, старшие товарищи учат меня уму-разуму и жизни. Оказывается, ежели провинившийся гражданин член партии, его сразу не волокут в тюрьму, а сначала разбирают его поведение на парткоме.

Ага, подумал я, будучи смышлёным пареньком, и написал заявление в партию. Никто ведь от тюрьмы не зарекается. И размечтался.

Вот я нарушил, набедокурил, напроказничал, набезобразничал, нахулиганил, меня схватили и тащат в тюрьму («она в плащу, а я её тащу»). Тут я как закричу:

— Да как вы смеете, я член партии.

Они оторопели:

— Покажь корочки, падла.

— А вот они, в левом грудном, у сердца.

Моё персональное дело разбирают на парткоме. Чешут репу. Да, коллега, наломал ты дров. Но дело тянет на строгача с занесением. Так, за — трое, против — двое, воздержался — один.

Уф, и от тюрьмы я спасён: в тюрьму бы попал, если б исключили.


В те годы со мной в одном цехе работал фронтовик-партиец, прошёл всю войну. Зарплаты на прокорм семьи не хватает, решил подрабатывать: изготавливал табуретки и продавал на базаре, понимал, что дело незаконное, опасное, частное предпринимательство запрещено, статья УК.

К нему подошёл милиционер с вопросом, работяга-фронтовик бросил табуретки и дал дёру. Догнали.

Разбирают на парткоме персональное дело.

— На фронте был?

— Ну!

— В атаку ходил?

— И не раз, даже в штыковую встречную!

— Немца боялся? Бежал от него?

— Ещё чего, немец сам от меня бежал до самого логова!

— Да как же ты, дурья башка, член партии, испужался простого милиционера и бежал, только пятки сверкали?

— Не могу знать.

— А мы знаем, значит, так: то, что делал и продавал табуретки, — невиновен, а то, что проявил трусость и бежал, — пусть органы судят тебя по всей строгости.


Прошло немного времени, я — кандидат, затем член, всё просто, плачу взносы. Прихожу к большому начальнику, сидит в кресле, в руке телефон:

— Вот я член, мне говорили, что членам дают должности, чтоб не работать, дайте какую-нито должностёнку, чтоб только сидеть в кресле и говорить по телефону.

— Ещё чего. Единственная привилегия члена — первым подняться из окопа и броситься в штыковую на врага. Пошёл вон. Всю жизнь быть тебе рядовым.

Поэт и ФНС

Мне много лет. Застал время, когда в моё родное село приходили мытники, агенты, фискалы, мытари, фининспекторы и свирепо требовали уплаты сборов за яблони.

Им объясняли: яблоня может три года не родить. Бесполезно. Инструкция.

Сельчане вырубили яблони. Не помогло. Яблони сохранились в реестрах, как «мёртвые души».

Селяне начали нищать и разорятся. Потребовалось пятьдесят лет, чтобы тогдашний глава ФНС понял вредность сбора. Да было поздно.

Недавно я посетил родное село: там уже никто не живёт. («И с тех пор в хуторке никого не живёт…»)

Рвение мытарей не знает границ, даже великого пролетарского поэта они довели до суицида. Он им:

— Мне и рубля не накопили строчки…

Они:

— Знать ничего не хотим, плати.

Он в сердцах:

— Вот вам моё стило и можете писать сами…

Они:

— Плати: и никаких гвоздей!

И он тогда:

— Не поставить ли лучше точку пули в своём конце…

И поставил.

Ныне ИФНСы свирепо и без раздумий требуют уплаты сборов с АВАНСОВЫХ платежей, засчитывая их за налогооблагаемую базу. Тем самым разоряя и уничтожая всякие ООО и АОЗТ-ростки капитализма.

Предлагаю назначить меня врио зав. ФНС РФ (вместо Мишустина М. В.), обязуюсь всего за пять лет (вместо пятидесяти!) аннулировать вредное правило и спасти ростки.

Али-Баба

В 1958—1962 году я жил в городе Таганроге, работал на авиационном и комбайновом заводах слесарем, термистом и слушал дворовые хулиганские песни местной молодёжи. Любимой песней таганрогских юношей была песня про Али-Бабу — турецкого Фанфана-тюльпана и Тиля Уленшпигеля. Ещё бы!

На знойном юге, в городе Стамбуле

Под небом Турции Али-Баба живёт,

Он каждый день лабает буги-вуги,

И с ним танцует весь его народ.

Во даёт чувак, мы-то, северяне, танцуем буги в лучшем случае по выходным, в худшем — по праздникам, и с нами пляшут каких-то пара-тройка стиляг.

А ведь буги — это нечто!

Раньше были фуги Баха, Африка,

А теперь лабают буги, Африка.

Зашли в контору, сто второй этаж:

Там буги-вуги лабает джаз.

И даже сторож Джон Вырви Глаз

Танцует буги под этот джаз.

Эти песни имеют много текстовых вариантов, но часто одно слово, один эпитет ухудшает шарм, обаяние и особенно юмор. В типовых текстах, что я вижу в интернете, «на дальнем юге», «под солнцем Турции» — это плохо, стилистически неверно.

В других текстах, наоборот, вполне уместно:

На далёком Севере эскимосы бегали,

Эскимосы бегали за моржой,

Эскимос поймал моржу и вонзил в неё ножу…

Итак, припев:

Али-Баба, ты посмотри, какая женщина:

Она танцует, чарует (флиртует),

Смеётся (е… ся) и поёт.

В этих песнях нередко приглашают обратить внимание на некий объект:

Вась, посмотри, какая женщина,

Ведь она стройнее кедра,

Вась, говорят, она обвенчана

С королём по имени Махендра.

Королева Непала, королева по имени Лакшми.

Король Махендра помер в 1972 году (про Лакшми не помню), а песня будет жить, пока есть студенты. Ведь сочинил эти «непальские мотивы» питерский «есенин» — студент-романтик.

Что же дальше с Али-Бабой?

Настала ночь, заснул Стамбул огромный,

Выходят турки на ночной грабёж.

Али-Баба зажался с тёткой Домной,

Его от женщины ничем не оторвёшь.

Самый главный куплет, а не нашёл в интернете, а без него никак. Сравним:

Мой приятель как-то сдуру

Взял залез на тётю Шуру,

И потому все говорят,

Что тётя Шура — просто клад.

И эпилог:

И в ту же ночь Али-Баба скончался

И пьяным был на кладбище зарыт,

Три дня Стамбул от горя содрогался

И весь был горькой водкою залит.

Да уж, с размахом отмечали турки потерю великого земляка: неутомимого танцора буги, пьяницы и бабника. Но главное в сюжете — единство времени и места — соблюдено, ни в коем случае нельзя «через год», только — «в ту же ночь».

На берегу Таганрогского залива, я, без кепки, среди
таганрогской молодёжи
Турчанка Домна, роковая муза Али-Бабы, за одну ночь залюбила его до смерти

Поеду я в город Анапу

Поеду я в город Анапу! В какой шляпе: чёрной? белой? Ответ: ни в какой, только с непокрытой головой.

Какие тут шляпы? Герой песни, северянин, едет на юга (в Анапу). Что он делает перед этим? Конечно, прикупает пляжные атрибуты: шлёпки, плавки, шляпку от солнца. Шляпа от солнца должна быть лёгкая, только белая! типа панамки или мексиканского сомбреро. Но никак не чёрная фетровая, тяжёлая; это атрибут разбойников — Зорро, Робин Гуда, на худой конец ковбоя. Нормальный турист-отпускник всё упакует в багаж: нелепо надевать шлёпки, плавки и шляпу заранее, только — на пляже.

Поэтому герой песни начинает свой рассказ так:

Куплю себе БЕЛУЮ шляпу,

Поеду я в город Анапу

И там целый день пролежу

На горячем от солнца пляжу.

В распространённом тексте песни герой собирается пролежать на пляже «всю жизнь», а пляж «солёный, как вобла», это не выдерживает критики. Итак, герой собрался сменить обстановку, расслабиться, погреться на солнце после северных холодов.

Лежу на пляжу я и млею,

Немного о прошлом жалею,

И катится берег морской

Со своей непонятной тоской.

Вторая часть песни совершенно алогична, никак её невозможно принять: герой вдруг решил из-за жизненных невзгод покончить с собой, кинувшись под поезд. Насколько известно, в Анапе и поездов-то нет. Зачем было ехать так далеко? Л. Толстой отправил свою героиню с такой целью в ближнее Подмосковье на ст. Обираловка (24 км от Москвы). Оказывается, герой всего лишь хочет с шиком обставить свой суицид, чем поразить пляжных дам. В другой песне, где герой влюбился в страшненькую, он тоже бросается под поезд:

Так приходи же на мои похороны,

И пусть с кладбища разлетятся вороны:

О, ты страшна, но ты в моей судьбе,

Улыбнусь я тебе без стона и слёз

Из-под колёс.

Здесь герой хоть осознал, что не в ту влюбился, и другого выхода, кроме как кинуться под колёса, не нашёл. По всему поэтому мы в юности пели только первые два куплета. Если бы я был поэт, я бы закончил песню так: герой отлежался на пляже и вернулся на севера.

Но долго лежать неприлично,

Вернусь я до жизни столичной:

Хоть манит нас берег морской,

Пора возвращаться домой.

Покину я город Анапу,

Оставлю там БЕЛУЮ шляпу,

Где катится берег морской

Со своей непонятной душой.

Конечно, некто может надеть чёрную шляпу и отправиться на юга, чтобы там броситься под поезд, как говорится, suum cuique, но истории такие случаи не известны. Увы, у песен свои причуды: чем более несуразен и нелеп текст, тем больше шансов у песни на долгожитие. Эх, где мои семнадцать лет, где моя БЕЛАЯ шляпа:

Когда я был мальчишкой,

Носил я брюки клёш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож.

Однова я зарезал,

Другова я убил,

А третьего, подлюку,

В колодце утопил!

Ну и:

Конь затопал, конь затопал,

Конь затопал вороной:

Из Ардатова милиция

Приехала за мной!

Я (без шляпы) на анапском пляже среди пляжных красоток; в левом верхнем углу видна голова шикарного мужчины в БЕЛОЙ шляпе (1960 г.)

Похищение и возвращение

Пятьдесят лет тому назад я добирался на работу из Царицына через Чертаново, кое состояло из трёх бревенчатых изб и было всё в садах.

Ныне это гигантский мегаполис с населением 1,5 млн чертановцев, условно поделённый на три полиса: Чертаново Дальнее, Чертаново Ближнее и Чертаново Срединное без садов, но с бульварами и примкнувшим к нему Битцевским лесопарком.

В каждом полисе свои чиновники, своя полиция и свои банды, в том числе банды по изъятию авто у жителей.

И даже свой разбойник-душегуб c ласковой фамилией Пичушкин, за десять лет загубивший шестьдесят невинных душ чертановцев в Битцевском лесу. Доблестная чертановская полиция десять лет не могла его найти потому, что не искала.

Мне довелось испить горькую чашу до дна, когда пересёкся с такой бандой и лишился своей «ласточки». В ОМВД мне сказали: в лучшем случае твой «Форд А» перегнали на Кавказ, где он возит джигитов из аула в аул, где нет ГАИ, в худшем — разобрали на запчасти, в любом случае — никаких шансов.

Я смирился, рана постепенно закрылась. Ровно через два года у меня зазвонил телефон:

— Это полиция.

Я похолодел: на чём же я погорел?

Как там у поэта:

И с отвращением читая жизнь свою,

Я трепещу и проклинаю

И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,

Но строк печальных не смываю.

— Ваш «Форд А» нашёлся. Несите ключи для опознания


Пришёл, мой конь помолодел, сверкает как из автосалона, моя Морелла. Ключ подошёл, в салон меня не пустили, но я заметил, что на спидометре добавилось всего 500 метров, как раз от моего дома до околотка. Сказали, чтобы забрать авто, надо написать справку, на это по нормативу полиции отводится два месяца.

Ого, сплошные нормативы: на поиск два года, на справку два месяца. Через два месяца звоню.

— Вашей справкой занимаются в следственном отделении, где начальник — Ларина Татьяна Дмитривна.

Гм, где-то я это имя уже слышал. А, вспомнил, в школе проходили:

Ефрейтор Ларина Татьяна

Была без личного изъяна.

Единодушно штаб решил

И в СОБР её определил.

Итак, она звалась Татьяна… Звоню.

— Сегодня её не будет.

— Она у главного прокурора.

— Она в СИЗО «Матросская вышина».

— Она в засаде.

— Она пишет отчёт, не беспокоить.

И так целую неделю.

Иду к начальству в приёмный час:

— Что такое, всё решу за два дня.

Спустя два дня.

— Не получается, надо ещё две недели. Спасибо за понимание.

Прихожу. Начальство сменилось. Новый начальник, строго:

— Вы почему дедушке машину не отдаёте?

Мне:

— Не беспокойтесь, решим вопрос в течение недели.

Не справились. Не решили.

Обращаюсь в окружное управление. Мол, прошу помочь отделу: командировать специалиста из управления, имеющего такой опыт, или передать вопрос в другой отдел, менее загруженный, или отозвать вопрос в управление как слишком сложный для низовой инстанции. Не обещали и не помогли.

По правилам субординации надо обращаться в ГУ МВД города и затем в МВД страны по вопросу, который по силам младшему следователю и даже стажёру.

Но опытные потерпевшие советуют: пока не обратишься в прокуратуру и к депутату, полиция не ударит пальцем о палец.

Так что о выпитой до дна горькой чаше говорить пока рано. Такая вот переписка с полицией.

Да вот ещё. Через неделю после похищения моего авто ко мне подошёл человек от банды:

— Отдадим твою машину за полцены.

Я отказался, не желая становиться пособником и соучастником криминала. А может, и зря? Ведь даже С. Есенин не зарекался:

Я одну мечту, лелея, нежу,

Что я сердцем чист,

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист.

Обратился в прокуратуру города.

Ответили по типу:

— Вы нам про Фому, а мы вам про Ерёму.

— В огороде бузина, во Киеве дядька.

— Ни в городе Богдан, ни в селе Селифан.

Написал в Генпрокуратуру. Уф-ф…

Наконец-то ОТДАЛИ!

На радостях, что не пришлось обращаться к Дагу Хаммаршельду, к Кофи Аннану и к Пан Ги Муну, пустился в пляс с приговорами:

Хам-хам, хам-хам, Хаммаршельд,

Где ты был? В Конго был!

Что ты, гад, там позабыл?

Каскад прудов на даче автора — собственность в часе езды на авто

Если не попал в аспирантуру

Слова этой немудрёной студенческой песни, на кои я натолкнулся, блуждая по интернету, сподвигли меня на этот опус.

Ба, да это отчасти про меня: я тоже не попал и тоже сдуру. Итак, студент-романтик мечтает «попасть», полагая, что это верный шаг в карьере и приобретении столичной жены.

Конечно же, это не так. Во-первых, на кафедре должна быть вакансия, далее, кафедра задолго присматривается к студентам на предмет полезности для кафедры, чтоб из аспиранта получился преподаватель-доцент. Представим, этот студент «попал», значит, ещё четыре-пять лет быть учеником и получать 60 рублей стипендии, какая уж тут столичная жена. А не «попав», выпускник приходит в НИИ или на производство и получает вдвое больше.

Преподавательская доля не сахар, не каждому по нраву. Мне точно не по нраву, поэтому я и написал пародийные «Лекции».

Но почему сдуру? Варианты разные, например, на кафедру пришла студентка с жалобой: обещал жениться, но слово не сдержал. Всё — «не попал»! В наше время женская половина для решения своих взаимоотношений с мужской половиной постоянно приносила жалобы в местком, профком, домком, партком и пр.

Мой пример: при рассмотрении моей кандидатуры на заседании кафедры против выступил один преподаватель. Я в своё время неблагосклонно отозвался о его предмете, мол матемизация этого предмета надуманна, необязательна и искусственна. Но матемизация спецпредметов была всеобщим требованием: кафедры соревновались в этом, буквально понимая сентенцию И. Канта: «Во всякой науке столько истины, сколько математики».

Я и сейчас считаю: студент должен понимать формулу и уметь её применить, но не запоминать: в этом и есть моё расхождение с кафедрой.

А как насчёт столичной жены? В моём случае, наоборот, «не попав», я приобрёл столичную жену. Я заметил её — самую симпатичную на факультете (на потоке), но считал себя не ровней, боялся подойти, будучи самым несимпатичным там же.

И вдруг мне говорят: она тоже тебя приметила. Мог ли герой песни запросто отправиться в Магадан, т. е. со свободным дипломом? Нет! Строго по распределению: «Ты уедешь к северным оленям, в жаркий Туркестан уеду я…» Никуда больше на работу не возьмут: сначала отработай три года.

А как с личной карьерой? Конечно, аспирантура особых преимуществ не даёт. А что даёт? Вот мой пример: руководство прямым текстом сказало: чтобы подняться на следующую ступеньку карьерной лестницы, необходимо сбросить с этой ступеньки того, кто там стоит, путём интриг, подсиживания и обмана. Нет, сказал я, это не для меня. Тогда меня сбросили с моей ступеньки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 310