электронная
162
печатная A5
671
18+
Мистический роман, или Заложница кармы

Бесплатный фрагмент - Мистический роман, или Заложница кармы

Объем:
552 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-2600-8
электронная
от 162
печатная A5
от 671

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Я родилась и училась в Москве. После замужества переехала жить в солнечную Молдавию, в Кишинев. Репатриировалась в конце декабря 1990 года вместе со своей семьей.

Странная штука жизнь! Судьба делает крутой вираж и ставит тебя перед неопровержимым фактом. Так случи­лось и со мной. В Израиле я увлеклась гематрией — ну­мерологией. Это наука о языке букв в Еврейской тради­ции, медицина и Каббала. Цифры-буквы, выписанные на листе белой бумаги, рассказали мне о себе самой: о том, как жила, что пережила, что сделала, и то, что я должна еще сделать. То, о чем я узнала, повергло меня в шок: «Я должна стать писателем, и тогда мой путь на этой земле будет оправдан». Невероятно! Мистика?

В моей судьбе было много мистики. Сегодня я пони­маю, что это были подсказки, к которым я должна была прислушаться. Многого можно было избежать, многое предвидеть, если бы я умела доверять себе, доверять сво­им снам, своей интуиции и мистическим подсказкам…

Есть ситуации, на которые мы можем влиять, а есть та­кие, что нам не подвластны. С этим мы рождаемся. Это — наша карма. Вся моя жизнь — сплошная мистика. Ия могу вам об этом рассказать. Я к этому готова. Слово за вами.


________________________________________________

Впервые «Мистический роман» вышел на родине Риммы Ульчиной в Израиле (Тель-Авив, 2006), переиздавался в Германии, а в 2017 году дополнен и в новом российском издании открывает авторскую серию «Мистические миры Риммы Ульчиной» под названием «Мистический роман, или Заложница кармы».

О творчестве Риммы Ульчиной

В последние годы слово «мистика», означающее в переводе с греческого оригинала — «таинство», вошло в расхожий обиход.

У истинного же писателя мистика не становится мистификацией, ибо прорастает из самых интимных корней его жизни. А события жизни Риммы Ульчиной, как и всего ее поколения, обозначились задолго до ее рождения гибельной чередой еврейских погромов, революции, раскулачивания, изводящими душу страхом годами Второй мировой войны, да и продолжающейся тьмой послевоенных лет.

Главную священную Книгу Каббалы «Зоар» я переводил с оригинала, написанного на арамейском языке, и потому мне хорошо известны русские переводы ее фрагментов, являющиеся попросту профанацией текстов этой великой книги.

Удивительно то, как, явно не знакомая с ее оригиналом, Римма Ульчина интуитивно уловила изначальную суть ее постулатов в судьбах своих героев. Пронизывающая эту Книгу гениальная идея — связь Божественной вселенной с отдельной человеческой душой и духом, осознание постоянно будоражащей эту душу мысли, что прошлое не исчезает, и в некий трагический момент внезапно врывается в смятенный дух, воистину, как свет далекой звезды, запечатлевший прошлое этой души, целиком овладевая ею.

Долго жить на коленях, в неком слепящем беспамятстве и довольстве, человек не может. Однажды поразит его страхом мысль о смерти, болезни, потере памяти, вырвавшаяся из темных извилин души и не поддающаяся никому разумному объяснению. Именно, ответом на это возникла Каббала. По ее законам мироздание зиждется на сферах — сефирот — разума, красоты, любви, боли, суда, милосердия. Именно так в отдельную жизнь вторгается Бог. Именно, эти идеи-линии — радости, боли, суда над самим собой, желания любви и милосердия — одновременно разъединяют и соединяют души героев Риммы Ульчиной.

По Каббале душа человека жаждет слиться с Богом ценой потери себя. На этой грани и существуют герои Риммы Ульчиной. Формула обращения работает в обе стороны. Погибший Владимир, воскресает не только в облике Юлия, но и прерванной любовью в его душе.

«Сефира» любви просто не может исчезнуть из вселенной. Без нее обрушатся устои мира. Только благодаря ей преодолевается любая трагедия, любой страх существования. Так Римма Ульчина касается экзистенциальной сущности человеческой души, столь часто обсуждаемой в современной мировой философии, но касается художественно, то есть, эмоционально, через любовь и смерть, через страдание и очищение.

Искренность и ненавязчивость даже в мгновения чрезмерной трагедии, позволяет творчеству Риммы Ульчиной, при всем ее своеобразии, вливаться в общее русло современной литературы, на каком бы языке она не создавалась.

Эфраим Баух,

Председатель Федерации Союзов писателей, известный писатель, поэт, историк, переводчик, перевел с оригинала священную Книгу Каббалы «ЗОАР» написанную на арамейском языке, академик» Израильской Независимой Академии Развития Наук».

Музыка на каждый день

(Предисловие к первому изданию
«Мистического романа»
Риммы Ульчиной)

Дело судьбы, когда человек открывает в себе те или иные способности. Автор «Мистического романа» Римма Ульчина точно знает: это случилось с ней в Израиле, где она увлеклась гематрией — нумерологией. То, о чем она узнала, повергло ее в шок: « Я должна стать писателем, и тогда мой путь на земле будет оправдан».

Видимо, самое главное в жизни — изжить священную энергию своего сердца — изжить и уйти, а профессия, даже такая необычная, как писательство, только средство для исполнения назначения каждого из нас в этом мире. У Пушкинской Анны Керн таким средством была любовь. У Риммы Ульчиной — страдание, зоркость сердца. Ибо на самом деле писатель, поэт видит не только глазами, сколько сердцем.

Почти детективный сюжет в романе движется со стремительной скоростью.

Необычные картины разворачиваются одна за другой. В погоне за добром автору и героям романа предстоит драматический, часто возвышающийся до полной трагедии путь, где мистика всего лишь неизвестная нам сторона правды, а на самом деле — проведение. Здесь у мертвых есть возможность вернуться. Но это вовсе не знаменитая теория Федорова, не плоды воображения, скорее интуиция, предсказание грядущего.

Каждой эпохе свойственно своего рода суеверие. В двадцать первом веке, когда наука сливается с религией, и обе вместе с этикой, то, что обычно называли суеверием, становится предчувствием, угадыванием и одновременно приближением истины.

Тем, кто не может поверить, что бывает такая любовь, советую обратится к роману Риммы Ульчиной. Герои, которым автор симпатизирует, родились и жили, чтоб пропеть свою песню. Мы все скованы силой тяжести; автор все время придумывает что-нибудь, чтобы преодолеть ее. Я бы мог привести не один пример таких неустанных поисков, но это сделает читателя угрюмым и раздражительным, лучше читать самому

Еще есть некий мистический Овал, я его представляю как полуприкрытый влажно-блестящий глаз, в котором можно увидеть нечто тайное, космический размах, энергию. Он, этот Овал, держит на своих плечах целый мир красоты и силы.

Чудо Риммы Ульчиной в том и состоит, что она соединила земное, реальное и таинственное, не всегда доступные нам законы. Это одно из произведений, которое нельзя отнести ни к какой школе, оно западает в душу, словно метеориты, осколки дальних планет. И вместе с тем есть музыка будней. Это музыка ходит по земле. Музыка на каждый день…

Леонид Финкель,

Президент израильского филиала Международной Академии наук, образования, Индустрии и искусства (Калифорния), лауреат премии им. Нагибина.

Посвящение

«Мистический роман,
или Заложница кармы,
посвящен светлой памяти
моих дорогих и любимых родителей 
— Раисы и Павла Зарувимских,
которые ушли из жизни молодыми,
полными сил людьми».
Римма Ульчина

КНИГА I

Часть I

— Что же это все-таки было? А если было, то зачем и почему?

Из самого чрева Вселенной, преодолевая и перекры­вая миллиарды световых лет, несся к земле тонюсенький, немыслимой яркости лучик, который по чьей-то прихо­ти или воле прорвался из космических глубин, затмевая своим прекрасным светом свет звезд.

Маргарита не верила своим глазам.

Что это? Чудо или космический эксперимент? А мо­жет, кто-то ей хочет помочь разобраться в самой себе или, наоборот, показать, что существует некая глобаль­ная вселенская закономерность, управляющая пластами ушедших в небытие эпох, которые не исчезают, а через какой-то промежуток времени вновь материализуются, образуя новые субстанции, соответственно месту и вре­мени…

Что это? Волшебное преломление света или случайное пересечение световых тысячелетий, исходящих от бесчис­ленного множества небесных светил? Вселенский каприз, загадка — тогда в чем же ее разгадка?

Глава 1

Ночь. Полнолуние. На небе зажглись и повисли мер­цающие в ночи звезды. Блуждающие звезды. Сверкая и подмигивая друг другу, они играли в свои закодирован­ные таинственным космосом игры. Огромная луна, по­дыгрывая им, спряталась за проплывающую мимо тучу и, вынырнув, поплыла дальше. Облачившись в серебря­ную мантию, она осветила уснувшую землю таинствен­ным светом, случайно высветив силуэт молодой жен­щины, зябко обхватившей свои плечи скрещенными на груди руками.

Как же она одинока! Да она же вся дрожит — и ноч­ное светило окутало одинокую фигурку прозрачным по­крывалом, сотканным из собственных тайн, пытаясь ее согреть.

В доме было тихо. Часы монотонно и равнодушно от­считывали секунды, минуты, часы. Дети давно спали, мирно и сладко посапывая в своих кроватках, а она все так же стояла у окна, напряженно вслушиваясь в тиши­ну этой волшебной ночи. Она ждала мужа. Ждала долго, мучаясь и обмирая, падая и взлетая, погружаясь в тем­ную трясину сомнений, предположений, предчувствий и догадок. Ждала, напрягая слух, вслушиваясь в шоро­хи этой ночи, надеясь еще издали распознать его шаги. А часы равнодушно отсчитывали секунды, минуты, часы. Август. В доме жарко и душно. Вглядываясь в роковое та­инство этой ночи, Маргарита пыталась распознать и не упустить хоть самый маленький намек-знак, способный вселить в ее изболевшую душу надежду на возврат укра­денного у нее счастья…

— Помогите! Прошу вас! Помогите! — обращаясь к звездам, взмолилась она, пытаясь проникнуть в черные глубины этой нереально красивой ночи. — Подскажи­те, научите! Случайные и единственные свидетели моего одиночества… Пожалуйста! По-мо-ги-те!!!

Но звезды молчали. Они не знали, как и чем ей по­мочь. Дрожал лунный свет, дрожа, мерцали звезды, и нервно дрожала она сама.

На кончиках ее ресниц поблескивали перламутровые бусинки слез. Обгоняя и перегоняя друг друга, они сбега­ли по щекам вниз, стараясь омыть исстрадавшуюся душу соленым дождем. Сильный спазм железными тисками сдавил ей горло. А сердце все ныло и ныло. Оно страдало и сжималось от плохих предчувствий. Ей хотелось кри­чать, кричать громко, в полный голос, заглушая душев­ную боль от его измены. Женщина продолжала стоять, безмолвно застыв в своем горе, а на звездном Олимпе, в тайниках его черных дыр зародился и вырвался на сво­боду яркий луч света, мгновенно набравший скорость. Он устремился к лону Земли, проложив изящный серебря­ный мостик, по которому сбегал легкий ветерок, похо­жий на волшебный мираж. Лучик ласково гладил женщи­ну по низко склоненной голове, играя завитками волос. Этот неземной красоты свет, лунная дорожка, очаровав и заворожив, унесли ее в то счастливое время, когда они, по воле случая или рока, встретились, влюбились и по­женились. Любовь с первого взгляда. Большая любовь. Страстная и яркая. Она, как вспышка молнии, мгновенно воспламенила их сердца неистовым по своей силе и стра­сти огнем. Мистическим огнем. Воспламенила и… сожгла.

Женщина стояла все в той же позе и смотрела на небо. А мерцающий в ночи свет уносил ее грустные мысли все выше и выше, туда, в далекое детство, в котором было много горя и мало радости.

Вдруг беспредельный сонм небесных светил и созвез­дий замер. Он перестал существовать. Очарование этой ночи исчезло. Мир погрузился в черный омут и, сжав­шись до предела, застыл. Он перестал дышать. Вселенная умерла. Еще миг — и конец. Конец венцу творения. Конец всему человечеству и всему сущему на земле.

— Какой кошмар! — вскрикнула молодая женщина и, сильно зажмурившись, прижав дрожащие ладошки к лицу, попыталась хоть как-то отгородиться от надвигаю­щегося на нее вселенского Ужаса.

Но подчиняясь приказу Высшей Воли, самого Госпо­да Бога, Вселенная ожила и начала смещаться во времени и пространстве. Образовался матово-прозрачный Овал. Он медленно разрастался, и сквозь его прозрачность просочил­ся неземной красоты свет, начавший заполнять его оваль­ную поверхность, равномерно оттесняя ледяную тьму Ужаса, который не хотел возвращать завоеванное им пространство.

Свет внутри Овала становился все прекраснее. Бездонная чернота Ужаса отступала, теряя четкость линий и уступая место дивной яркости, а возле самого края вновь обретала прежнюю силу, четко подчеркивая свои границы. За ними зияла черная, пугающая своей беспредельностью, пустота…

Миг… И этот неземной красоты свет просочился сквозь плотно смеженные веки Маргариты. Она широко откры­ла глаза и обеими руками схватилась за подоконник, бо­ясь потерять равновесие.

— Что же это такое?! Этого не может быть! Господи, на все твоя воля! Что происходит?!

А внутри Овала стали вдруг появляться и переме­щаться размытые силуэты, постепенно приобретающие человеческий облик. И Маргарита увидела свою маму молоденькой девушкой, а рядом — красивого молодого командира. Девушка летит к нему навстречу и с разбегу бросается на шею…

Таинственный Овал медленно вращался вокруг своей невидимой оси. Перед Маргаритиными глазами проходи­ла жизнь родителей до ее рождения и после него. Все то, о чем она не могла знать, а тем более, помнить. Весь рас­клад тех страшных событий, которые родителям довелось пережить. Овал продолжал вращаться. Один год сменял­ся другим. Роковые события ломали привычный уклад их жизни, вероломно врываясь и забирая у Риты самых близких и любимых ею людей.

— Господи! Я не хочу! Пощади… — шепчет женщина, еле шевеля побелевшими от страха губами.

Но медленно вращающийся Овал неумолим. Виток. Еще виток. И на его дне оседают прожитые годы, а новые витки продолжают высвечивать трагические события да­леких лет, канувших в вечность.

— Неужели это я? — выдохнула Маргарита. Но Овал не оставляет времени для размышлений. Он четко выпол­няет свою работу. Неимоверным усилием воли она сбра­сывает с себя тяжесть прожитых лет вместе с рыданиями, разрывающими душу.

Отец… Это же мой папа!

Отец и мать сидят рядом. Мама плачет, приклады­вая маленький кружевной платочек к своим покраснев­шим глазам.

Это же тот самый платочек, затейливые кружева ко­торого приводили меня в восторг. Родителей давно уже нет. Они ушли из жизни молодыми, красивыми, полны­ми жизненных сил людьми. Сначала мама, а через не­сколько лет папа. А я вижу их живыми…

И вдруг Маргарита услышала голос отца:

— Лисенок, успокойся! Войну пережили. Поверь мне, что эта командировка просто чепуха! Поеду, осмотрюсь, получу квартиру и пришлю вам вызов. Потерпи. Все будет хорошо!

— Саня, милый! Но в тех местах, куда ты должен ле­теть, еще идет война! Я слышала, что там орудует хоро­шо обученная и отлично вооруженная группа отъявлен­ных головорезов.

— Люсенька, насколько я знаю, в Генштаб тебя не при­глашали. Тогда откуда такие точные сведения? — отшу­чивается отец.

— У офицерских жен своя почта. Понимаешь?

— Немножко, — смеясь, ответил отец, обнимая плачу­щую жену за плечи. — На войне — как на войне. А погра­ничники всегда на передовой. Нам с тобой не привыкать. Не переживай. Все образуется. Вот увидишь!

А про себя подумал: «Одно слово — офицерские жены. Точнее и не скажешь».

Еще виток… И молодая женщина видит город своего детства. Город, в котором она росла. А если точнее, они росли вместе. Он рос и заново отстраивался, обрастая многоэтажными домами, стоящими по бокам широких и шумных магистралей.

«Как же он красив!» — с гордостью подумала Маргарита.

Видение исчезло, и женщина увидела свой город как бы со стороны, через призму ушедших десятилетий. Сей­час перед ней лежали груды развалин. Обгорелые и чер­ные стены, скорбные памятники чьих-то разбитых жизней. Они четко видны на фоне безоблачной голубизны неба. Пыльно-серый город. Голод. Серая, беспросветная жизнь.

— О-о-о! — почти задыхаясь, вскрикнула она.

Мгновенье. Разворот на миллиардную долю градуса, и горячие лучи весеннего солнца пригрели искореженную войной землю. Его теплые, нежные и по-матерински ла­сковые лучи старались как можно быстрее прикрыть зияю­щие раны войны зеленым покрывалом из молодой и соч­ной травы. Зацвели каштаны. Их резные листья и большие пирамидальные соцветия, похожие на праздничные свечи, пели ликующий гимн весне, солнцу и долгожданному миру.

Зачарованная Маргарита видит воинскую часть, в ко­торой служил отец. Дом. Его фасад. Улицу. Узкий троту­ар, отделяющий его от проезжей части дороги.

— Боже! — не сдержавшись, вскрикивает она. — Это та самая проклятая дорога! Дорога в никуда!!! Столько раз я ее кляла как в мыслях, так и наяву! — и женщина на се­кунду прикрыла глаза, чтобы успокоить не в меру расша­лившееся сердце…

Овал продолжает медленно вращаться, и Маргарита снова погружается в эти видения наяву.

Задняя часть здания гармонично вписывается в до­вольно уютный двор, главным украшением которого служит ажурная беседка, увитая зеленью дикого вино­града. Она делит двор на две равные части. Центральную часть дома занимают покои церковного старосты. И удивленная молодая женщина видит вышедшего из дома сухощавого мужчину среднего роста, неопределен­ного возраста, под мясистым носом которого прогляды­вает седая щеточка усов. Выглядит он элегантно и пре­зентабельно. А красивая, моложавая, в ореоле пышных белокурых волос женщина выходит на крыльцо и смо­трит ему вслед.

— Господи! Так это же Николай Николаевич и его жена Мария Ивановна! Наши соседи. А вот и фруктовый сад!

Сад весь в цвету. Яблоня цвела крупными розовато-бе­лыми соцветиями. Вишня — маленькими, белыми, густо облепившими ее цветами. Груша — розовым, а слива от­ливала фиолетовым с небольшим лиловым оттенком. Все цвело, благоухало и радовало глаза своей необузданной красотой. Почувствовав тонкий пьянящий аромат, Мар­гарита так же, как и в детстве, вдыхает его полной грудью, стараясь как можно дольше удержать в себе.

Справа к покоям старосты примыкает их двухкомнат­ная квартира с большой кухней и маленькой прихожей. В спальне родителей стоит кроватка ее братишки Толи­ка. А другая часть двора напоминает собой разворочен­ный муравейник, который находится в самой сердцеви­не еврейско-украинского «табора». Там вечно творилось безобразие, помноженное на абсурд.

— Не квартира, а настоящий Содом! — возмущенно приговаривала Мария Ивановна, и Маргарита увидела «Содом» в его полном «великолепии». Там жила семья из шести человек. Глава этой шумной компании, еврей по национальности, женился на зловредной бабище. Звали ее Любовью, а ее благоверного Арнольдом, что в перево­де с немецкого означает «царствующий орел».

Так вот, этот, с позволения сказать, «орел» слыл злост­ным бездельником и болтуном. Молодая женщина видит, как он выходит из дома под аккомпанемент проклятий своей толстозадой «сирены» с гордо поднятой головой, важно вышагивая в засаленном сюртуке и сомнительно­го вида галстуке, с неизменной тросточкой в руке. Выйдя со двора, он всем встречным отвешивает изящный полу­поклон и отбывает в неизвестном направлении. А за ним следом выскакивает его дочь.

Неужели это Лили?! Внешне само совершенство: вы­сокая, смуглая, с вьющимися волосами. Ее синие глазищи с веселым вызовом и отвагой смотрят на окружающий ее мир. Только Лили могла двумя выразительными фраза­ми заткнуть рот ненавистной мачехе.

В квартире этой «достойнейшей» четы жили две ста­рые девы преклонного возраста, родные сестры «орла»… А вот и они…

Маргарита видит двух старух, закутанных в рваные, выцветшие от времени пледы. Старушки похожи на двух нахохлившихся, побитых жизнью наседок. Бедняжки си­дели тихо, боясь лишний раз пошевелиться. Они боялись собственной тени, но больше всего на свете они боялись потревожить сон «мерзавки», которая изощренно и мето­дично вымещала на них всю гнусность своего характера.

Старшую из сестер звали Розалией. Она была высо­кая, тощая и плоская женщина, напоминающая прямую, негнущуюся жердь. Седые волосы свисали по обеим сто­ронам ее изможденного лица жалкими прядями. На ней было старое платье неопределенного цвета. Но ее мане­ры, походка и умение красиво разговаривать будоражи­ли детское воображение Риты. В ее некогда красивых гла­зах навечно застыла еврейская скорбь. Даже маленькая Рита понимала, что Розалия очень несчастна. Девочка не раз слышала, как соседки перемывали сестрам косточки.

— А вы знаете, они учились за границей и получи­ли блестящее образование. Сестры свободно говорят на французском языке и умеют играть на рояле…

— Да вы что?! Не может быть!

— Не могу в это поверить.

— Не верите? Да что вы вообще о них знаете?! Сестры родились в очень богатой еврейской семье. Я слышала об этом от своих родителей. Говорят, что в молодости Роза­лия слыла настоящей красавицей. Но она имела несча­стье влюбиться в одного прохвоста и игрока, который, же­нившись на ней, промотал все их состояние в карты. А вот ее младшей сестре с внешностью не повезло.

— Да уж! Бывшие богачки. Одна красавица, другая уродина… Неужели они родные сестры? — покачивая го­ловой, с нотками сомнения в голосе произнесла одна из кумушек.

И действительно, Мина была полной противополож­ностью Розалии: маленькая, толстая, сгорбленная, с боль­шой бородавкой на носу, с вечно отвисшей нижней губой и постоянно слезящимися глазами.

В то злосчастное утро, разъяренная очередной стыч­кой с непокорной падчерицей, мачеха-мегера искала мельчайший повод, за который можно было зацепиться, чтобы выплеснуть кипевшую в ней ненависть к несчаст­ным старухам. Истекая злобой, она носилась по квартире, ругаясь отборным матом, накручивая и распаляя себя все больше и больше. И вдруг с разбега наскочила на ведро с помоями. Не удержав равновесия, тетка со всего маху растянулась на мокром полу, уткнувшись носом в нечи­стоты. Она пыталась вскочить на ноги, но снова шлепа­лась в ту же самую лужу.

Маргарита улыбнулась, сравнивая свои детские впе­чатления с сегодняшними.

С расширенными от ужаса глазами, онемев от сковав­шего их тела страха, две беззащитные старухи ожидали расплаты. Разъяренная пантера, визжа и брызжа слюной, вновь и вновь плюхалась своей необъятных размеров за­дницей на залитый помоями пол.

Старухи, тихонько ахнув, тесно прижались друг к дружке. Увидев мокрую, вымазанную грязью физионо­мию «родственницы», они нечаянно хихикнули.

Перекошенное злостью лицо Любки повергло несчаст­ных сестер в ужас. Старые девы вскочили, интуитивно по­чувствовав, что нужно бежать и чем быстрее, тем лучше. Но мегера оказалась намного проворней. Хватая все, что попадалось ей под руку, она с силой швыряла предметы в спины убегающих женщин, а те беспомощно метались по квартире, мешая друг другу. Застряв в дверях, они полу­чали сильные и болезненные удары. Наконец, несчастные женщины выскочили во двор. Бедняжки жалобно всхли­пывали. Они были похожи на обиженных старых детей.

…И Маргарита увидела себя малышкой, играющей с самодельными тряпочными куклами на крыльце свое­го дома. Во дворе никого из взрослых не было. Услышав крики и громкую брань, девочка вскочила на ноги, гото­вая при малейшей опасности убежать домой.

— Вонючее отродье! Пархатые жидовки! Я вас проучу! Вы навсегда запомните этот день! А я наконец-то избав­люсь от ваших отвратных жидовских рож! Может, живя на улице, вы быстрее подохнете!

Любка учинила в доме настоящий погром. Молодая женщина снова видела, как из открытых настежь дверей начали вылетать подушки, старые одеяла, потертая оде­жда, облезлые меховые шубы и видавшие виды горжетки из побитых молью лисьих хвостов. Когда-то весь этот хлам был красивой одеждой достойных, умных людей, но судь­ба и неумолимое время превратили их жизни в никому не нужную ветошь, выброшенную на улицу вместе с одеждой. Однако Любка на этом не успокоилась: она вышвырнула из окна старинные семейные альбомы в сафьяновых об­ложках. Они вылетали из распахнутых окон, напоминая подбитых лебедей, из крыльев которых сыпались письма, семейные фото и красочные открытки с нежными пожела­ниями… С тихим шелестом, похожим на вздох, они плав­но опускались на землю. За ними стали вылетать кни­ги, плотно сомкнувшие страницы-крылья — они падали плашмя, как и положено гордым птицам.

Сестры стояли как вкопанные. В их покрасневших от слез глазах застыл ужас. Рушился их шаткий мирок, в ко­тором единственной радостью были эти старые, но доро­гие их сердцам вещи: фотографии, открытки с целующи­мися голубками и толстенькими, мило улыбающимися ангелочками. Они были последним звеном в длиннющей цепи прожитой ими жизни. Это было все то, что связыва­ло этих несчастных женщин с прошлым, которое сейчас валялось в пыли, не оставляя им права даже на такую ма­лость, как воспоминания.

Старые девы суетились, хватали валяющиеся вещи и тащили их в беседку. Неожиданно раньше обычного вер­нулась племянница этих несчастных женщин. Мгновен­но оценив обстановку, Лили вихрем влетела в дом. При ее появлении, извергающий проклятия рот мачехи так и остался широко открытым, словно она ими захлебну­лась. А Лили вцепилась в ее волосы, вырывая их клочья­ми. Сейчас уже Любка вопила и крутилась юлой, стараясь вырваться из цепких и сильных рук девушки. При каждой новой затрещине Лили ей поясняла:

— Это за меня! Это за сплетни! Эта — за моих тетушек! А эта? Эта тебе за весь еврейский народ, который ты так люто ненавидишь! Только мой недоделанный папаша мог поселить у себя в доме такую падаль, как ты! Если ты еще раз раскроешь свой вонючий рот или поднимешь руку на моих тетушек, останешься калекой! Клянусь памятью моей покойной мамы, так оно и будет! А я свои слова на ветер не бросаю!

Была весна. Во дворе все цвело и благоухало, а старая беседка, увитая сочной зеленью дикого винограда, ста­ла временным убежищем для двух беззащитных старух.

Глава 2

Виток… и время повернуло вспять. Миг… и канули в лету несколько предшествующих десятилетий. Показа­лось небольшое еврейское местечко, зажатое между укра­инским хутором и белорусским селом. В самом центре ме­стечка, утопая в пышной кроне ореховых деревьев, стоит большой и просторный дом. Во дворе под тенью огром­ного дуба примостился накрытый белой скатертью стол, сервированный на пять персон. Посередине стола стоит большая блестящая супница, а на блюдах лежат жареные куры, говяжье мясо, блюдо с отваренной в бульоне фасо­лью, овощи и соленья. Маргарита видит легкий дымок, наполненный запахами от вкусно приготовленных блюд. Она вдыхает их аромат, и ее рот наполняется слюнками.

К столу подходит грузный мужчина в праздничном сюртуке и черной шляпе. Длинные спирали пейсов сли­лись с его черной бородой, в которой серебрилась про­седь.

Мужчина садится в торце стола. Он читает субботнюю молитву. Слова молитвы в его устах приобретают особую значимость. Окончив молитву, он поднимает полный, от­свечивающий рубином бокал вина и говорит:

— Шабат, шалом!

Все сидящие за столом дружно ему отвечают:

— Шабат, шалом!

И начинается субботняя трапеза. Другое время, другая жизнь! Нет суеты. Дети сидят и спокойно кушают. Все чинно и красиво.

«Никто ни на кого не кричит, — подумала молодая женщина. — А это кто?».

Ее внимание привлекла полная, небольшого роста женщина, сидящая по правую сторону от мужчины. На ней длинное платье, голова прикрыта ажурной косынкой.

«А лицо! Какое у нее лицо! Сама любовь, спокойствие и доброта, — успевает подумать она. — Боже мой, ведь это дом моего дедушки! Как же я сразу не догадалась? — про­носится в голове. — Да, но я же их никогда не видела! Как же так?! Значит, я не сплю, — и Маргарита на всякий слу­чай ущипнула себя за щеку. — Ой, как больно! Тоже мне экспериментатор выискался! Вот дура!» — обронила она в свой адрес.

Конечно же, в детстве молодая женщина слышала, что дед по материнской линии был раввином, но об этом по­чему-то всегда говорили шепотом. И вдруг из глубин па­мяти всплыли оброненные мамой слова:

«Мой отец в совершенстве владел пятью иностран­ными языками. Он был большим докой в юриспруден­ции. Папа изучил Тору. Но всегда относился с уважени­ем к вере других людей. Он мог помирить смертельных врагов, с легкостью справляясь с самыми запутанными жизнью, бытом и людьми ситуациями к удовольствию всех ссорящихся сторон, каждая из которых чувствова­ла себя победителем. Крестьяне соседних деревень езди­ли к нему за советами…»

И этот виток, как и все предыдущие, плавно опустил­ся на дно таинственного Овала.

Маргарита тяжело вздохнула.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 162
печатная A5
от 671