электронная
108
печатная A5
320
18+
Междверье

Бесплатный фрагмент - Междверье

Объем:
156 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-5929-1
электронная
от 108
печатная A5
от 320

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Учиться летать? Нет, учиться жить. Евгений Голубовский

Говорят, что краткость — сестра таланта.

Всегда хотел выяснить: а кто брат таланта?

Но об этом после. А пока — о краткости. И о таланте.

Смысл предисловия именно в том, чтобы представить автора.

И я представляю талантливого прозаика Анну Михалевскую.

В этом году в альманахе «Дерибасовская-Ришельевская» вышел её нежный, трогательный рассказ «Тодосий», а в книге «Пока Бог улыбается» маленький психологический шедевр (не побоюсь этого слова) «История Луизы». Оба рассказа вошли в книгу, которую вы держите в руках.

Я начал с краткости. Как не вспомнить гоголевское — редкая птица долетит до середины Днепра! И подумать — редкий читатель дочитывает до середины предисловие.

Я обычно открываю книгу на случайной странице. Читаю. Если заинтересует, смотрю предисловие. Кто автор книги? Что его волнует?

Так кто автор?

Психолог. По образованию. По складу ума — писатель. Со сложившимся кругом тем, проблем, ощущений.

Я бы сказал, что Анна Михалевская исследует не тело, а душу своих героев, а значит, нас с вами.

Никаких «одессизмов», но одновременно это очень одесская проза.

Как я это объясняю сам себе?

Книга называется «Междверье». Помните, Пётр Первый прорубил для России окно в Европу, а Екатерина Вторая, основав Одессу, открыла дверь в Средиземноморье — и смешались здесь итальянцы и греки, французы и поляки, евреи и русские, языки и темпераменты, характеры и религии. Гремучая смесь, рождавшая гениев и злодеев.

Дверь открыта. Просто ли в неё войти? Просто ли преодолеть междверье? Анна Михалевская знает, как много в каждом из нас комплексов. И она убеждена, лечить человека, лечить общество можно любовью. Нужно любовью.

Очень реалистическая проза. И одновременно всё зыбко — между нашим реальным опытом и происходящим в этих историях. Проще всего, отмахнувшись, сказать — мистика. Но если верить в Бога, в существование души, то, признаемся, что мы верим в чудо. То, что абсурдно для одного, для другого — естественно.

Когда-то Гегель сформулировал как закон: всё действительное — разумно; всё разумное — действительно. Но если это и так, то легко построить антитезу: всё действительное — абсурдно; всё абсурдное — действительно.

Вот между этими утверждениями и прячется «междверье».

Мы можем понять, как выйти из него, прочитав эту талантливую книгу. Как начать дышать воздухом Средиземноморья.

Если писательство — учительство, воспитание души, то автор, о ком бы ни писал, делится своим опытом.

Анна Михалевская учит не только летать во сне и наяву, она учит жить.

Пожалуй, всё. Хоть мог бы писать ещё и ещё. Но я поставил самому себе задачу — быть кратким.

Да, и о брате таланта. Думаю, это — УСПЕХ.

Анна Михалевская в своих новеллах достигла краткости. Пожелаем ей, чтобы к книге «Междверье» пришёл заслуженный успех.

От автора

Дверь позади захлопнулась, а впереди ещё не открылась? Поздравляю, ты в Междверье! Казалось бы, с чем поздравлять, куда лучше сидеть в старом кресле и вести разговоры на проверенные темы с людьми, от которых не ждёшь разочарований. А в коридорах неуютно, там гуляют ледяные сквозняки и давно забытые страхи. Но именно в этих мрачных тоннелях тебя ждёт Мечта, слишком слабая, чтобы добраться до двери самостоятельно, она выйдет только с тобой. И ты — слишком уверенный в своей правоте, чтобы увидеть свет — найдёшь дверь только с её помощью.

В этой книге двадцать две истории или, другими словами, двадцать две дороги от одной двери к другой, — есть покороче, есть подлиннее, — выбирай любую!

Существует несколько способов ходить между дверьми: напрямик — от истории к истории, читая их друг за другом, как указано в содержании; или в обход — следуя интуиции, выбирая свой порядок, ведь только ты знаешь, каким должен быть следующий шаг.

Перед тем как ступить за порог моего нового Междверья, хочу поблагодарить всех, кто был рядом, кто делил мои радости и беды, помогая пройти прежние дороги. Именно поэтому теперь я могу рассказать о них другим.

Чемодан

Вы на чердаке вдвоём — ты и полосатый чемодан. Тебе семь лет, ему — все сто. Никто уже не вспомнит, откуда он взялся. Ты трёшь грязными кулаками глаза, знаешь, что мальчишки не плачут, но обида сильнее этого знания. На полу валяются разбитые очки, ты их больше не наденешь и потому швыряешь в открытую пасть чемодана. Крышка захлопывается, а в голове эхом звучат выкрики дворовых хулиганов: «Очкарик! Трус!» На щеках горят затрещины, ноет синяк на плече.

Новые очки носить отказываешься. В дневнике плохие отметки, отец сердит, мать расстроена. Но ты усвоил: очки — это слабость, а слабость показывать нельзя. В тёмной подворотне тебя припирают к стенке. Глаза щиплет, но не от слёз — от злости. Надоело убегать, надоело бояться, ты хочешь драки. Худой мальчишка, на голову ниже обидчиков, ты выходишь победителем. Через месяц участковый врач напишет в истории болезни: зрение в норме — и ты забудешь про очки…

Снова придёшь повидаться с чемоданом в четырнадцать. На чердаке хорошо прятаться от родителей и от себя. Первое чувство захлёстывает, это непривычно и страшно. Жизнь не имеет оттенков: она то прекрасна, то ужасна. Чёрно-белая — как полосы на чемодане. Ты комкаешь записку от Марины. Она не пришла на свидание, и ты не знаешь, что делать, — ты же заранее решил, что женишься на ней, у вас будет трое детей и десять внуков. Жизнь летит под откос, ты бессилен, больно так, что невозможно дышать. Открываешь чемодан — он пуст, разбитые очки исчезли. Ты аккуратно кладёшь внутрь скомканную записку и закрываешь крышку. Сидишь на чердаке, пока не стемнеет. Боль утихает, и ты вдруг понимаешь, какой пустяк, в сущности, эта любовь. Смеёшься над собой и пьёшь прямо из бутылки креплёное красное.

Марина забывается быстро. Ты больше не влюбляешься, ты влюбляешь в себя. Поклонницы забрасывают валентинками — теперь тебе решать, кого выбирать…

Учёба даётся легко: престижный институт, практика заграницей. Ты сторонишься шумных компаний, но у тебя есть друг. Он понимает тебя, ты понимаешь его, и даже молчите вы об одном и том же. Но друг уезжает в чужой город, перестаёт писать, вокруг образуется пустота. Ты знаешь, что делать: часы, подаренные другом, соскальзывают в прожорливую пасть чемодана. Дружба ничего не значит, думаешь ты, её просто надо перерасти…

Работа в иностранной компании, руководящая должность, дорогая машина. Подписываешь контракт и мечтаешь, что купишь дом, ведь у тебя скоро родится первенец. Совесть хватает за руку, и подпись выходит неровной. Ты получил контракт, но подставил партнёра, а он немало для тебя сделал. Возвращаешься домой, рассеянно целуешь жену, лезешь на чердак. Долго роешься в пыльном хламе и, уже отчаявшись, находишь чемодан. Конечно же, он снова пуст. Ты с облегчением вздыхаешь, роняешь визитку партнёра, с которым начинал карьеру. Закрываешь чемодан, защёлкиваешь нехитрый замок. Улыбаешься, думая о будущем.

Годы спасаются от тебя бегством, а тебе спасаться не от кого. У тебя личный водитель, название твоей компании мелькает в новостях, жена обожает тебя, сыновья из кожи вон лезут, стремясь заслужить твоё расположение. Любовница — сама покладистость, за два года ни одного скандала. И это беспокоит. Ты не чувствуешь вкуса и запаха. Нанимаешь дорогих поваров, но жаркóе остаётся пресным, а яблоки пахнут целлофановой упаковкой. Увольняешь, нанимаешь новых. Не помогает. Ты смотришь на жену и не можешь различить цвет её глаз. Хочешь позвать старшего сына и не помнишь его имени. Виктор, Виталий, Влад? Ты встаёшь и уходишь посреди совещания, игнорируя удивлённые взгляды директоров. Слышишь слова, много слов, но не способен извлечь из них ни крупицы смысла… У твоего автомобиля тонированные стёкла: лица людей снаружи ничего не выражают, они чёрно-белые, как полоски заветного чемодана.

Ты приходишь к выводу: кто-то ворует твою жизнь. Перебираешь в голове недругов, вспоминаешь лишь надгробия, а призраки не умеют мстить. Приставляешь частного детектива к жене и любовнице. Тот выясняет, что они ходят вместе по магазинам и делятся тобой, как подруги не по карману дорогим вечерним платьем. Другой бы расстроился, но тебя новость не трогает. Ты просто понимаешь, что взял ложный след. И наконец решаешься навестить родительский дом. На чердаке всё остаётся прежним, изношенные вещи не могут состариться. Чемодан ждёт тебя, скалясь приоткрытой крышкой. Злость — давно забытое чувство — вспыхивает с прежней силой. Ты переворачиваешь чемодан, трясёшь его, будто так можно вернуть потерянное. «Отдай, что забрал, отдай!» — крик разносится по чердаку.

Чемодан, как всегда, пуст. Бросаешь его о стену, ищешь двойное дно — тщетно. В твоих руках лишь старомодный хлам. «Что мне делать?» — спрашиваешь ты, но чемодан молчит. Ты отшвыриваешь его, смотришь в темноту чердака и вспоминаешь: разбитые очки, записка от Марины, часы друга… Ты отказался от себя, предал свои желания, изменил близким. Ты вор, обокравший сам себя. Но прошлого не вернёшь. А в настоящем у тебя ничего нет — только злополучный чемодан. И в этот миг ты замечаешь на чёрно-белой крышке сложенный вдвое лист. Билет?!

Прячешь его в карман и, размахивая чемоданом, проходишь мимо своей машины, водитель тебя не узнаёт. Идёшь на вокзал, щуришься — близорукость вернулась. Но ты снова видишь цвета: небо наливается тёмно-синим, фонари горят золотом, зелёный бок поезда облупился чешуёй краски. Сердце замирает от страха, как в детстве. Ты не знаешь, куда едешь и что тебя там ждёт. Ты не знаешь, каково это — быть собой, ты никогда не пробовал…

У последнего вагона отдаёшь проводнику билет. Он долго изучает его и молча указывает на дверь. Наконец ты входишь в купе. Чемодан остаётся на перроне. Из окна видно — к нему никто не подходит. Пока. Но рано или поздно его обязательно подберут.

Садишься на диван, и поезд трогается.

Разворачиваешь билет — перед тобой чистый лист. Ты сам впишешь туда станцию назначения. Люди толкаются, протискиваясь с вещами в купе. Ты улыбаешься их суете.

Ведь ты едешь налегке, взяв только самое важное.

Междверье

Чувствую порыв ветра, беспокойно оглядываюсь по сторонам. Кого ещё принесло на заснеженный пляж? С моей-то головой давно не всё в порядке — там постоянно обрываются чьи-то жизни, хлопают двери и гуляют сквозняки.

Море замёрзло до волнореза — странное явление для южного города. Или я сам перетащил сюда питерскую зиму, чтобы хоть так быть ближе к Тине?

Пласты льда топорщатся, находят друг на друга, кое-где мелькают голубоватые полыньи. Я подхожу к линии берега, где смешанный со снегом песок превращается в ледяную корку, ступаю на непрочную опору.

Накидываю капюшон, но это не помогает — уши закладывает от ветра, дующего из чужой настежь распахнутой двери. Кто-то сейчас сильно расстроен и вот-вот сделает глупость. Чёрт, почему люди не понимают очевидного: конец старой истории — это начало новой! Одна дверь закрылась, другая открылась. Это же так просто!

Я обхожу очередную полынью, поднимаю голову и вижу девушку. В лёгком пальто и намотанном до ушей шарфе она бредёт в сторону волнореза. Расходятся трещины от шагов, в любую минуту лёд под ней может провалиться.

Скрип петель — дверь дрожит от сквозняка, но пока остаётся открытой. Не теряя осторожности, я ускоряюсь — стараюсь не угодить в ледяную воду. Никогда не слышал, чтобы утопленники кого-то выручали из беды.

Догоняю девушку, замираю, выравнивая дыхание. Помню — насильно тащить к берегу нельзя. Надо, чтобы сама захотела уйти.


— Эй, — негромко зову, — у тебя крема от загара не найдётся?

Она поворачивается, с ненавистью смотрит на меня. Девице не больше двадцати, раскрашена, как невеста графа Дракулы — чёрные тени, стрелки тянутся к ушам, губы истошно красного цвета. Хотела умереть красивой!

Утопиться бы ей никто не дал, конечно, но что-то важное в жизни прошло бы мимо.

— Теперь точно сгорю, — скребу заросшую щёку. — А может, полотенце есть? Решил поплавать, но, боюсь, обсыхать буду долго.

Говорю и сбрасываю капюшон, расстёгиваю куртку. Сквозняк утихает, значит, всё делаю правильно. В кармане жужжит мобильник — пришло сообщение. Уверен, это Тина! Холод отступает — моя Тина рядом, тысячи километров не в счёт. Стаскиваю перчатки, свитер, берусь за ремень джинсов.

Девушка смотрит на меня округлившимися глазами.

— Господи, неужели и полотенца не взяла? Что ж ты на пляже-то делать собралась?

Оставшись в одних трусах, решительно направляюсь к полынье. Притворяюсь, что поскальзываюсь, балансирую у кромки воды.

Девчонка срывается с места.

— Идиот! Дурак!

Отталкивает меня от полыньи, поднимает одежду, тычет в руки.

Уберечь от глупости может только одно — если ктото на ваших глазах совершит ещё большую глупость. Недавно вытаскивал московского режиссёра из пропахшего перегаром творческого тупика. Пришлось самому инсценировать пару пьяных дебошей. Пить Кирилл перестал, когда всерьёз испугался за меня. Или просто испугался? Неважно…

— Одевайся, несчастье… Простудишься, умрёшь… Что потом твоей жене рассказывать?

— Нет у меня жены, — целюсь ногой в штанину джинсов, попадаю с третьего раза.

— Без разницы, родакам, значит.

— И родаков нет, — подбираю куртку, протягиваю девушке свою шапку, — возьми, серёжки в отмороженных ушах не смотрятся.

Она нехотя натягивает шапку. Я разворачиваюсь, иду к берегу. Девушка плетётся за мной.

Сквозняка больше нет — первый порог пройден. Пока опасность миновала. В такие моменты я чувствую, будто беру человека за руку, помогаю сделать шаг и закрыть за спиной дверь в прошлое. Впереди тёмные коридоры — это путь к новой двери. А я тот, кто умеет видеть в сумерках чужих жизней. Связывать конец и начало истории в одну нить.

— Зачем ты это сделал?

Игнорирую вопрос.

— Познакомимся? Я — Денис. А ты… Кристина, Диана, Снежана… — Пристально смотрю в светлоголубые глаза, опускаю взгляд ниже. — Всё, я понял!

Моника Беллу…

— Вера, — тихо отвечает девушка.

Обиделась. Ладно, сейчас успокоим.

— А давай, Вера, чего-нибудь выпьем в тёплом тихом месте, и ты мне всё расскажешь?

Девушка всхлипывает, трёт глаза, немилосердно размазывая тушь.

Обнимаю её за плечи, веду в сторону набережной к одинокому кафе.

— Знаешь, это даже хорошо, что ты Вера. Спорю на десерт, Люба с Надей нас уже разыскивают. Как же мне их не хватает сейчас…

***

Руки греет бокал глинтвейна, за окном затянутое льдом море обманчиво кажется укрощённым. Как и моя скованная молчанием любовь к Тине. Письмо было не от неё — обычный спам с предложением дешёвых туров в Египет. Смешно получать такое человеку, который никогда не сунет нос за границу провинциального городка.

Вера долго не появляется, но девушка не сбежит — мобильник остался на столе. Я даже успел просмотреть последние вызовы — вдруг пригодится? Сквозняк в голове затих — знак, что она не наглоталась в туалете всякой дряни и не попыталась вскрыть вены маникюрными ножницами.

Что будет, если однажды я перестану ощущать сквозняк, если чувство подведёт и человек сорвётся, потеряется в тёмных коридорах? Стараюсь об этом не думать. От нечего делать в сотый раз изучаю визитку Кирилла. Тогда всё получилось и сейчас получится. За двадцать девять лет я научился справляться со своим даром. Или проклятием?

Родители погибли в железнодорожной катастрофе, когда мне было шесть. Всё время я проводил с дедом, известным в Севастополе художником-портретистом. Иногда он наотрез отказывал посетителям — говорил, что те слишком долго простояли на пороге и сквозняк сдул их истинное лицо. Над дедом посмеивались, а я знал, что он прав — ведь сам чувствовал сквозняки, видел пороги и открытые двери. Дед был отличным учителем, но портреты мне не давались. Зато росли пачки карандашных набросков мостов, дорог, улиц и поверх них — связанная узлом нить. Сперва я верил, что так верну родителей — соединю их оборванную жизнь со своей. Потом научился различать, откуда дует сквозняк, и бежать туда, где мог ещё что-то исправить…

— Чего вытаращился, Нео?

— Это у меня взгляд такой. Привыкай.

Веру не узнать — смыв макияж, она стала казаться разумнее и симпатичнее.

А на Киану Ривза я действительно похож. Только само по себе это героем не делает.

Придвигаю к Вере блюдечко с тирамису, наливаю чай из заварника. Девушка даже не смотрит на десерт. Сидит, опустив голову, соскабливает с ногтей красный лак.

— Ты же не собираешься меня жалеть?

— Да это меня пожалеть надо! Искупаться ты не дала, крем для загара — тоже!

— Давай так, — Вера упрямо поджимает губы, — откровенность за откровенность. Выкладываем грязные истории по очереди.

— Слушаюсь и повинуюсь!

Напускаю шутливый вид, но ощущения внутри бродят странные. Всю правду я никому не рассказываю, даже себе. Но если эта игра поможет довести девушку до новой двери, надо соглашаться.

Вера берёт зубочистку, крутит в пальцах.

— Я загадала, что если сегодня ничего не случится, то либо уеду, либо… — она кивает в сторону замёрзшего моря. — В общем, ты понял… Отец меня ненавидит и мать против настраивает. Вчера пригрозил из дома выставить, проституткой назвал. Я решила не ждать предложения, сама ушла.

Долгое молчание. Всхлип. Зубочистка ломается.

— А ты проститутка?

Никто меня ещё не одаривал таким уничтожающим взглядом. Ничего, пусть лучше злится, чем расстраивается.

— Нет! — кричит Вера так, что закладывает уши.

Немногочисленные посетители кафе смотрят на нас, как на придурков.

— Да нет же! Я только хотела повесить в комнате календарь с обнажёнными мужчинами. Отец не дал. Ударил меня. Ладно, повешу в другом месте…

Едва сдерживаю улыбку, кошусь на рюкзак у стула. Так и есть — из бокового кармана торчит скрученный в рулон календарь. Взяла с собой самое дорогое.

— Теперь ты!

Вера протягивает мне новую зубочистку. Неожиданно теряюсь и начинаю так же нервно, как и она, перебирать пальцами острый клинышек.

Девушка берёт ложечку, отламывает кусочек десерта, отправляет в рот.

— Живу в квартире деда, он умер два года назад. Пишу картины, часто знакомлюсь с людьми, но друзей у меня нет. Никогда не мечтал о календаре с обнажёнными мужчинами. Похоже, ни черта в них не понимаю.

— Это точно, — серьёзно говорит Вера, — ты и в себе ни черта не понимаешь. Я душу открыла, а ты что? Извёлся же от одиночества. Ни жены, ни родителей, даже дед умер.

Хочется крикнуть: «Я не один! У меня есть Тина!» Но слова застревают в горле. Иногда кажется, что лучше было влюбиться в инопланетянку.

— Твоя очередь! — вручаю зубочистку Вере.

Мрачный коридор междверья немного светлеет. С удивлением замечаю, что не столько я веду человека, сколько меня самого подталкивают к новой двери.

Девушка медленно ставит чашку на блюдце.

— Меня бросил парень. Это из-за него отец орал всё время. Саня — фотограф, я позировала ему… ну, без ничего… Мы планировали жить вместе, приходилось подрабатывать, чтобы скопить свою долю на съёмную квартиру. Но так и не съехались. Он сообщил, что встретил другую и она как цветок. Как цветок! А я, выходит, поганка?!

Глаза Веры становятся влажными, она шмыгает носом и хватается за ложку, яростно расправляясь с остатками десерта.

— Я, конечно, не ботаник, но выглядишь ты лучше любого цветка. Во-первых, не завянешь через неделю. Во-вторых, у тебя есть длинные ноги и… — задержав взгляд на глубоком вырезе свитера, делаю большой глоток глинтвейна.

— Расслабься, у неё тоже есть грудь.

— Я хотел сказать, отзывчивое сердце!

— Откуда знаешь? — Вера насмешливо улыбается.

— Например, сегодня ты спасла моржа-самоубийцу.

— Думал, я купилась, да? Мне просто жаль тебя стало. Это каким надо быть отмороженным, чтобы неизвестно за кем по льду бежать?

— При минус десяти любой отморозится.

— Так ты не снаружи, ты изнутри промёрз… Давай, рассказывай дальше!

Не дожидаясь Вериной подачи, беру зубочистку сам.

Как же хочется соврать, спрятаться в крепости привычного молчания, закрыться. Но нельзя. В любую минуту Вера может вырваться, потеряться в темноте коридора и навсегда остаться маленькой обиженной девочкой. У меня нет права на ложь.

— Её зовут Тина. Познакомились, когда обоим было тяжко, но смогли понять и поддержать друг друга. Никогда не виделись и, скорее всего, не увидимся — она живёт в Питере, а любое расстояние для меня непреодолимо. Я пробовал, покупал билеты. Но каждый раз терял сознание, а в таком виде — ни в поезд, ни в самолёт…

Стоит оказаться в аэропорту или на вокзале, вижу оборванную нить родительской жизни, и двери — мои двери! — захлопываются перед носом. Кажется, мой путь здесь и закончится. Никто не почувствует сквозняк от моей двери, никто не возьмёт за руку, чтобы провести к новой.

Вера молчит. Наверное, думает, что связалась с психом. В чём-то она, конечно, права. Но мне ничего не остаётся как продолжить:

— Я не говорил Тине о своей любви. У нас достаточно тем для разговоров, мы оба художники, — грустно улыбаюсь. — Понимаешь, весь полностью я ей вряд ли нужен. Пока я друг, но если признаюсь, потеряю и это…

Жужжит мобильник. Я лихорадочно шарю в карманах, забыв, что выложил телефон на стол. Вера хватает мой смарт, быстро проводит пальцами по экрану.

Замирает, хмурится. Тут же прячет телефон за спину.

— Тебе нельзя это читать!

Я подрываюсь с места, перехватываю её руку. Вера подчиняется, разжимает пальцы и быстро-быстро говорит:

— Она ничегошеньки в жизни не понимает, она дура! Могла бы сама приехать, могла бы помочь, могла…

— Замолчи!

«Денис, милый… догадывалась о твоих чувствах…

прости… не нужно было заводить всё так далеко… через месяц выхожу замуж…»

Строчки двоятся перед глазами, в ушах нарастает шум. Забываю о Вере, сквозняках и дверях. Хочется, чтобы рядом никого не было.

— Эй, Нео! — Вера теребит рукав моего свитера. — А давай я ей позвоню? И подробно расскажу, что она потеряла? Давай?

Смотрю на девушку невидящими глазами, смахиваю со стола горку зубочисток — все мои признания. Наша игра в искренность кажется такой глупой. Имеет смысл лишь одна истина: от меня ушла Тина.

И вдруг снова чувствую сквозняк. Лицо Веры сереет, губы дрожат. Окружающие этого не заметят, но я-то знаю — плохой знак. Её снова оттягивает назад, к вновь открывшейся двери в прошлое. Рука Веры вот-вот выскользнет из моей…

Делаю глубокий вдох, собираюсь с духом. Проклятая откровенность превратила меня в рохлю. Пока не закончил с Верой, о Тине нужно забыть. И вообще забыть.

— Одевайся! — командую. — Пойдём искать твоего Саню.

***

Оказывается, мороз для фотосессии не помеха. В парке недалеко от набережной Саня самозабвенно снимает средневековых принцесс. Модели то и дело пудрят посиневшие носы, но шубы на открытые плечи накидывать не спешат.

Вера поднимается на цыпочки и шепчет, что вторым пунктом после утопления было сорвать Сане съёмку. М-да, неудавшиеся утопленники — люди опасные!

— Александр, — громко говорю фотографу в спину, стиснув Веру в объятиях.

Парень нехотя опускает фотоаппарат, оборачивается. Красив, стервец. Но надменное выражение лица убивает всё обаяние.

— Верочка мне столько о вас рассказывала! — Широ-кая американская улыбка. — Вот захотел познакомиться! Кирилл! — Сую в руки визитку режиссёра.

Саня изучает визитку и переводит недоумённый взгляд на девушку.

— Хочу дать ей роль в новом триллере. Название ещё не придумал, будет что-то вроде «Фотографы исчезают поодиночке». Верочка очень талантлива. И красива!

Цветы от зависти вянут!

Девушка играет свою роль с достоинством и апломбом, ни дать ни взять — восходящая кинозвезда. Только сейчас замечаю: а Вера действительно красива. Засматриваюсь на неё и будто издалека слышу вопрос Сани:

— Может, как-нибудь увидимся?

Вера поджимает губы и, не моргнув глазом, отвечает:

— Пока не могу. Роль надо учить, скоро съёмки начнутся.

— Извините, спешим. Но если разрешите, немного полюбуемся вашей работой.

Саня кивает, долго смотрит на Веру, пока замороженные — или отмороженные? — принцессы не начинают его раздражённо окрикивать.

Я веду девушку в обход места съёмки, останавливаюсь чуть поодаль, но чтобы Саня нас видел. Подмигиваю Вере, прижимаю её к сосне.

— Так надо, потерпи… — осторожно касаюсь губ девушки.

И ожидая встретить сопротивление, проваливаюсь в тепло. Мы долго целуемся. Я закрываю глаза и представляю, что держу в объятиях Тину…

Бродим по парку, держимся за руки. Глупость, конечно. Оба в перчатках, это не сделает нас ближе. Но мне так спокойнее. Сейчас ответственный момент — подходим к новой двери.

— Можешь мне кое-что пообещать?

Не смотрю на Веру, но знаю, что она внимательно слушает.

— Вернись сегодня домой. А календарь у меня повесишь. Будет повод приходить в гости.

Вера резко высвобождается, вырывается вперёд, возвращается, подходит вплотную. Я невольно улыбаюсь. В ней роста метр с кепкой, а окажись в руках самурайский меч, точно не поздоровилось бы!

— Только в обмен на твоё обещание! Первым же рейсом ты летишь в Питер!

— Нет, Вера, так не пойдёт…

— Испугался? Для хлюпиков сделаю одолжение — затолкаю бесчувственное тело в самолёт.

Чёрт, никогда ещё дорога в междверье не была такой тяжёлой!

— Ладно, по рукам! — Стараюсь, чтобы голос звучал бодро. — Проведу тебя домой…

Девушка отдаёт мне календарь с голыми мужиками, чмокает в щёку и направляется к подъезду. А я достаю мобильник, набираю подсмотренный на телефоне Веры номер, подписанный «старый козёл». Сомнений, кто это может быть, нет никаких.

— Здравствуйте! — В ответ скомканное приветствие. — Я целый день общался с вашей дочерью — не потому что хотел переспать с красоткой, просто не мог позволить замечательной девушке испортить себе жизнь. Сегодня Вера едва не утопилась. Пожалуйста, не обижайте её. Она вас любит и верит, что вы её тоже. Да, и если что — с Александром покончено. Не в прямом смысле, конечно. Но к Вере он больше не подойдёт.

Слушаю тяжёлое дыхание и бесконечно долгое молчание.

— Спасибо…

Голос отца дрожит, и я знаю, что сейчас в его голове что-то меняется. Слышу мелодичную трель дверного звонка, — успел до прихода Веры! — нажимаю отбой.

Мы стоим на пороге, путь почти закончен. Остаётся лишь открыть новую дверь.

Я делаю последний звонок на сегодня — в аэропорт, бронирую билет. Вылет через три дня.

***

В зале аэропорта обычная суета. Сижу на пластиковом стуле, нервничаю, жду Веру. Регистрация уже началась, у меня слишком мало времени.

А в голове вереницей мысли. Ведь я не сумею и шага ступить за стойку регистрации. Но если всё-таки доберусь до Тины, изменит ли это что-либо? Она хотела видеть во мне героя, а я псих, который бродит между невидимыми дверьми и боится сесть в самолёт. Ведь Тина сейчас с тем, кого выбрала сама, и с кем, наверное, счастлива.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 320