18+
Магаюр

Бесплатный фрагмент - Магаюр

Рассказы

Объем:
160 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-2141-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Аукцион

Почти все в зале — мужчины. Среднего возраста, в рубашках и пиджаках, очках. У одного кожаный портфель шириной полметра — видимо, решительно настроен. Кто-то пьёт вино, свет ламп отражается в бокалах.

— Присаживайтесь, пожалуйста, мы начинаем аукцион. Итак, первый лот — Мережковский, имеются заочные биды… Восьмой лот — Бальмонт, «Тишина» (две секунды ведущая — девушка по имени Агата — ждёт) — снят!… Одиннадцатый лот — Бунин, «Полевые цветы»! Восемнадцать тысяч, девятнадцать, двадцать, двадцать один — раз! Двадцать два! Двадцать три! Двадцать три — раз! Двадцать четыре! Двадцать пять! — Считает до сорока. — Продано!

— Лот шестнадцать — «Азбука в картинах Александра Бенуа»! Есть заочные биды, озвучиваю самую большую цифру — сто пятьдесят тысяч!

Кто-то сзади во весь голос:

— Забирайте, у всех она есть!

— Продано заочно! …Лот двадцать девять — Бальмонт, «Жар-птица»! Продано за семь тысяч, спасибо! Лот тридцать… о, опять «Жар-птица»! Только с автографом автора! Пятьдесят! Шестьдесят! Восемьдесят! Сто! Сто двадцать! Сто сорок! Сто шестьдесят! Сто восемьдесят!.. Продано за триста сорок покупателю под номером семь, спасибо! …Лот пятьдесят — Брюсов, рукописи стихотворений! Двадцать пять! Двадцать шесть! Продано за двадцать восемь, спасибо!

— Халява какая… — бормочет сосед.

— Лот шестьдесят один! Четыре тысячи! Пять!

Поднимавшему руку друг говорит:

— Давай борись, сражайся, я тебе одолжу!

Хохочут.

— Лот шестьдесят четыре — Каменский, «Землянка»! Тридцать! Сорок! Пятьдесят!

— Очень хорошая книжка, — комментируют сзади.

— Шестьдесят! Семьдесят!

— Да хватит уже! — слышится где-то слева.

— Продано за восемьдесят пять! Спасибо! …Лот шестьдесят семь — Ахматова, «Вечер», с автографом автора! Четыреста! Пятьсот! Шестьсот!

— Семьсот даёте? Восемьсот даёте? — шепчет Агата в трубку.

— Восемьсот! Девятьсот, чтобы выполнить свои обещания! Девятьсот — раз! Девятьсот — два! Миллион! Миллион — раз! Миллион — два… Продано за один миллион, спасибо!

Мой сосед тяжело вздыхает и утирает пот со лба.

— Лот восемьдесят один — Цветаева, «Волшебный фонарь», есть заочные биды, поэтому сто восемьдесят тысяч! Двести! Двести двадцать!.. Триста!

— Кто же это торгуется? — мужчина, сидящий впереди меня, поворачивается и всматривается в задние ряды.

— Продано за триста сорок, спасибо! …Лот сто один — Блок, «Стихотворения»! Восемьдесят! Сто! Сто двадцать! Сто сорок!

— Смотри, смотри, кто-то повёлся, — ухмыляется один друг другому.

— Лот сто пять — Мандельштам, «Камень»! Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать! Продано!

— А, погодите, мне тоже надо!

— Лот сто сорок один! Ахматова! «У самого моря»! Сорок! Пятьдесят! Семьдесят! Девяносто!

— Господи Иисусе!

— Не поминайте всуе!

— Продано за девяносто пятьдесят тысяч, спасибо! …Лот сто шестьдесят пять — Бальмонт, «Марево»! Шестьдесят! Восемьдесят! Сто! Сто двадцать!.. Двести! Триста! Четыреста!

— Пятьсот даёте?.. — тихонько говорит девушка в телефон.

— Агата, прекрати! Агата, перестань! — кричат ей из зала.

— Пятьсот, чтобы выполнить свои обещания!

— О каких обещаниях она всё время говорит? — озадачено спрашивает мужчина с тросточкой.

— Продано за шестьсот тысяч, спасибо!

Сосед оборачивается назад, и ему кто-то говорит:

— Это не я! Ты что!

— Лот двести восемнадцать — Маяковский, «Париж»! Семьдесят! Восемьдесят!

— Книжка же максимум тыщу стоит!

— Раньше стоила.

— Да… Толь, а Рахманинов был вчера хорош…

— Настя, — говорит муж жене, — опусти руку, опусти!

Она держит руку и выигрывает «Париж» за сто тридцать тысяч. Многие одновременно вздыхают, и этот общий вздох гулко разносится по залу.

— Лот двести восемьдесят восемь — Шагинян, «Тайна трёх букв»!

— Какая же там тайна, в трёх буквах-то?

— Так это же она Сталину, Сталину написала! Про три буквы!

— Ох…

— Ахматова, «Стихотворения»! 1946 год! Уничтоженное издание! Есть заочные биды, называю самую большую цену! Восемьсот тысяч! Девятьсот! Миллион! Миллион сто! Миллион двести! Миллион триста! Четыреста! Пятьсот! Миллион пятьсот — раз!

— Миллион шестьсот даёте? — бормочет Агата в трубку, раскрасневшись.

— Эх, — сосед опускает руку и в изнеможении разваливается на стуле.

— Миллион пятьсот — два! Шестьсот! Миллион шестьсот — раз! Миллион семьсот! Миллион семьсот — раз! Миллион семьсот — два! Миллион семьсот — три, продано! Спасибо!

— Ох, не могу, пойду покурю, — сосед слева берёт куртку, оставляет на стуле полуметровый чемодан и уходит.

Через пятнадцать минут:

— Аукцион окончен, всем спасибо! — говорит ведущая и кладёт молоток из красного дерева на обтянутую чёрным бархатом подставку.


***


Когда все разошлись и в зал проникал только свет уличных фонарей, в коридоре меланхолично мыла мраморный пол пожилая уборщица с двумя высшими образованиями. Из-за тяжёлых дубовых дверей аукционного зала послышались вздохи, смешки и звон бокалов.

— Раздавайте, Анна Андревна!

— Ох, Иван Алексеевич, что ж вы делаете…

— Вам, дорогая, сегодня грех жаловаться, сорвали куш! Сколько процентов-то берёте?

— Стесняюсь сказать…

— Что вы, здесь все свои! Да, Валерий Яковлевич?

Брюсов согласился.

«Неужели сидят ещё? И так уже всю Россию купили», — подумала уборщица и со всей силы принялась выжимать половую тряпку.

Зазвучали другие голоса, будто за покерный стол сели новые игроки.

Магаюр

Снег еще не выпал, был поздний ноябрь. По платформе бродила собака, которую кассирши звали Собакой и не давали ей последнее время спать у батареи.

Ира замёрзла. Темнело, фонари пока не горели. Со склада стройматериалов неподалёку доносились скорбные звуки бензопилы. Слева темнело здание вокзала, за ним возвышалась водонапорная башня. Прогрохотал товарный поезд, подняв ветер. Ира сосредоточилась на летящих мимо надписях на цистернах и не заметила, как из-под платформы вылез человек в валенках и длинном тулупе, с бородой до пуза, известный местным как Магаюр.

— Дочка, нужна твоя помощь.

— Что случилось? — насторожилась Ира.

— Пошли, пошли.

Ира послушно двинулась за Магаюром, отгоняя нехорошие мысли. Они спустились с платформы на тропу, ведущую куда-то на задворки вокзала. Ира растерянно смотрела на мусор в пожухлой траве под ногами: обёртка от шоколада, бутылки, пакет из-под чипсов. К ветке куста была привязана чёрная тряпка — будто кто-то оставил предостерегающий знак.

Они подошли к водонапорной башне, Магаюр достал ключ и отпер деревянную дверь. Войдя внутрь, Ира осмотрелась: под огромным резервуаром для воды, к которому вела металлическая лестница, было утроено жильё: стол, буфет, кровать и табуретка. Наверху блестели узкие окна. Магаюр усадил Иру на табуретку, включил свет и обогреватель. Снял шапку, сел напротив. В башне пахло щами, чаем и хлебом, сверху тянуло сыростью.

— Вот, живу здесь, — сказал Магаюр и уставился на Иру.

Лампочка над столом мигнула.

— А это разрешено?

Магаюр не ответил.

— Я как-то от дождя здесь прятался и услышал её, — задумчиво сказал он.

— Кого?

— Музыку водонапорной башни. Воды уж нет, а музыка осталась. Вот я сюда и перебрался. И шум поездов люблю, пение рельсов, гудки электричек. Понимаешь, у меня есть слух, но нет музыкального образования, не учился я. А башня эта старая, я её на довоенных фотографиях видел…

— Вы говорили, помочь надо.

— Да, да… Видишь ли, музыка пропала. Больше не слышу. Нужно возобновить. Ты же на гитаре играешь?

— Откуда вы знаете?

— Видел, как ты её с собой таскала. Значит, должна мне помочь.

— Как?

Сначала Магаюр учил её настраиваться: «забудь что знаешь», «противься времени», «прерывай инерцию», «говори с Богом». Потом они сидели и прислушивались. Но ничего не происходило. Ира слышала объявления о прибытии поездов, голоса прохожих, тиканье своих наручных часов, но в этом не было ничего, связанного с водой. Магаюр вдруг встал, наклонился к ней, будто принюхиваясь, а потом резко выпрямился.

— Ясно! — сказал он и стал ходить вокруг Иры, бормоча: «Исчезни, демон нечистый и скверный, льстивый, безобразный, слышать музыку не дающий, или сам Вельзевул, или змеевидный, или звероличный, или в смехе скачущий, или злосмрадный, или звездоволхвующий…»

Ира закрыла глаза и услышала, как где-то над ней текут ручьи, ухают совы и шелестит лес. Пробежал заяц, перепрыгивая через лужи. Скрипнуло дерево. Утка взлетела с поверхности круглого озера посреди болота. Журчание тысяч ручьёв стало громче, они слились в бурный поток, а потом всё стихло, и это внезапное безмолвие испугало Иру.

— Что случилось? — спросила она.

— Видать, бобровая плотина… — ответил Магаюр. Он весь обратился в слух, глаза его были закрыты, а голова запрокинута, и борода торчала горизонтально, как антенна для приёма всех мелодий земли.

Снова зажурчал ручей, закапал дождь и защёлкали белки. Упал в воду камень, заворчала лягушка. По камышам прошла волна от сильного ветра. Вдалеке завыла сирена, предупреждая о затоплении. Крупные рыбы били хвостами по воде омута. Вой сирены усилился и заглушил остальные звуки… Дверь открылась, и чей-то командный сухой голос спросил:

— Девушка, всё в порядке? Дед, ты зачем её сюда привёл?

Ира и Магаюр открыли глаза и недоумённо повернулись к полицейскому, который осматривал помещение, силясь оценить обстановку.

— Всё нормально, — сказала Ира, — мы музыку слушаем.

— Что-то я не слышу никакой музыки…

— А ты иди сюда, сынок, иди, — поманил его Магаюр. — Исчезни, демон нечистый…

Послышался всплеск воды и шелест листьев.

Случай на почте

 Девочки, вы знаете, кто это был?

— Кто?

— Победитель «Битвы экстрасенсов», Нар… Нар… как его там…

— Ой, точно…

— А я ещё подумала, что похож на него…

— Нарзабаев! На конверте же написано! И адрес.

— У-у, и чё? Где он живёт?

— Да вообще Нинкин сосед! Слышь, Нин, сосед твой, прикинь!

Давно работницы почты не были в таком хорошем расположении духа в разгар рабочего дня. Но что же делать с этой информацией? Когда все отсмеялись, наступила тишина, прерываемая постукиванием клавиатуры и разговором двух тётушек в очереди — вполголоса — о рассаде.

Нина, молоденькая, заворачивала посылку и думала о том, что бы подкинуть Нарзабаеву в почтовый ящик. Такой колоритный мужчина. Может, открытку с трогательными пожеланиями без подписи? Или высушенные лепестки азалий? Или бумажку с номером её телефона? Она стала представлять, как он входит к ним на почту и громко так спрашивает:

— Кто положил в мой почтовый ящик засушенные азалии? Я хочу пригласить эту чудесную женщину на тарелку домашних хинкалей!

Она бы подняла руку и, залившись краской, пропищала: «Это мои азалии!» Потом, уже у него дома, она бы рассказала, как заказывала эти цветы из Японии, как волновалась, дойдут ли они и будут ли такими же красивыми, как на картинке.

Алла Федоровна, внося данные отправителя в новую почтовую программу, доводящую всех до белого каления, вспоминала, как на неё посмотрел Нарзабаев. Прямо, с интересом. Может, он что-то увидел в её прошлом? Как она чуть не погибла в молодости, провалившись весной под лёд? Как почти выиграла конкурс красоты? Когда же это было… Да лет тридцать прошло. Как бы узнать? Какая уникальная возможность пообщаться с таким человеком! Может, позвонить ему и сказать, что он забыл расписаться на квитанции? А потом пригласить на чай в их каморку, провести для него экскурсию по отделению? А что, запросто сработает. С той певицей же получилось. Потом за пятьсот рублей её автограф толкнула подруге — бизнес, не кот в тапок написал, как говорит её муж.

Вера Анатольевна, начальница отделения, сидела за второй кассой. Январь, эпидемия гриппа, и ей пришлось трудиться за оператора, который слёг. Но вот как прелюбопытно получилось — Нарзабаев пришёл. Какой-то он щуплый, а по телевизору мощным таким мужиком казался. Бороду сбрил… Интересно, это всё постановка или он правда слышит голоса с того света? Вот бы с Анькой поговорить, рассказать ей, как живётся, а то застрелили её случайно молодой совсем, муж-то бандитом работал в конце девяностых. Она общительная была, ей бы понравились социальные сети и телефончики без кнопок. Как они на выпускном веселились! Платья сами шили! У Ленки, дочки, тоже скоро выпускной будет. Иностранный язык учит, не пропадёт. Платье ей купим…

Нарзабаев шёл по улице и думал: «Собачий холод, ну ё-моё, машина ещё не заведётся. Сорок минут проторчал на почте, не видят, что ли, человек известный, нет, бред про рассаду слушал, зря, что ли, по телевизору показывали. Та молодая вроде ничего, может, вернуться, сказать, что расписаться забыл, позвать куда… Нет, там эта очередь, ну их к чёрту».

Внутри куклы

14 ноября здравствуй Прасковя Ивановна и Анна и Люся и вся её семя с приветом я и Виктор и желаем всего хорошего письмо мы твоё получили за которое большое спасибо.

Прасковя Ивановна отдавления надо пить лимоны и ещё пить рыбий жир при таком зреньи пить обезательно. Приежала тёти Нюшина Нюра с мужем он даже нидал поговорить значит вотки нет и разговаривать нечива. Когда мы были молодые нитак пили вотку например я скажу до войны асейчас вотку пют как воду даже молодеш уних нистыда и нисовести никакой. Сама тётя Нюша жива или нет напиши мне.

Расскажи про Дусю.

На новом месте всё хорошо ток бурилом влесу и кроты. Прасковя Ивановна ты мне пишеш что пришлёш деньги ну мне ето ненравится ты нетак меня понела ну не ты последний кусочик отсибя будеш отнимать ето неправильно.

20 декабря тётя Паша привет письмо твоё получили сердечно благодарим и желаем вам всего хорошего в жизни асамое главное здоровя.

Прасковя Ивановна ты пишеш что боисся когда Дуся на тебя ночю смотрит. Я думаю зря ну что она может сделать у ниё даже волос нет. Если ты замажишь ей глаза как хочишь то она будит привлекать внимание а ето ненужно. Спряч кудайнить допары довремени.

Я приглашала напоминки нашей деточки Колю и Ивана, Маруся мне присьлала ответ письмицо ответила почиловечиски пишет Елена извени приехать неможем я приехала избольнице мы получили квартиру написала адрес но дом номир ненаписала наверно забыла пишет Коля неработает сем месецов ходит накостылях сейчас его папросил деректор покораулить гараж ночю пишет Маруся извени.

13 января Прасковя Ивановна дорогая здравствуй. Сообщаю что мы все живы печкой спасаимся холод собачий.

Ето ты с Дусей хорошо придумала. Посылычкой пришлю для ниё платьицо надеюсь падойдёт. Ночю апять приходил Володя пяный взю-зю колотил кулаком вдверь мы сидели тихо ниаткрывали ион ушел. Ох тётя Паша тежело. Волки воют сабаки лают тимно еды мало я как будто в тёти Нюшиной страшной скаске ну ты знаишь о чём ето я. Жалко мама умирла а тобы придумала что. Соседи хотят искупатся в крищение итак ума нет. Помиреть бы да рано и муж без миня пропадёт. Работку нашла вышываю для городских вот пиши жду пока досвидание.

26 февраля тётя Паша здравствуй как живёш? Уминя хорошие вести когда будит типло мы с Виктором приедим ктибе! Думаю ето вапреле.

Задарма получили муки три кило пеку пирок потвоиму рецепту.

Будим ехать через город что Прасковя Ивановна тибе привести? Привет и целавание от всех.

21 марта Прасковя Ивановна письмо твоё получили скромна ты ничего нипросиш тогда мы сами жди нас в конце апреля.

Наша Ната родила четвёртого тежело повитух всех выгнали говорят ехайте в больницу а на чём мы повезём её бедненькую так мы сами все смазью из заичей желчи крови было много я уж думала плоха ната всё а сийчас румяная сребетём сидит вот дал бог здоровя. От ниё тебе сирдешный привет.

10 мая Прасковя Ивановна мне страшно вам типерь писать после того что мы с Виктором сделали. Клянусь я не знала а только впоизде увидела как он Дусю схватил я хотела уж его бранить да страшно стало сделала вид что сплю. А он с ниё платьице снял, осматрел сголовы доног и потряс. Нинашёл он дырочку и прямо ножом распорол иё и все ваши деньги из куклы достал. Я виновата перед тобой тётя Паша тоже нинадо было иму говорить про Дусю. Я то хотела что сказать какая ты умная что придумали как деньги прятать. Я знаю ето всё что у тибя есть попроси помощи усоседий а я пойду работать пришлю денег прости нас грешных нужны одеяла и обувка Натиным детям и у Виктора долги прости досвидание Прасковя Ивановна бог всё видит тибе поможет нас простит.

Обряд

Для обряда Вероника несла шесть свечей, канарейку в клетке, нож и спички. Кладбище находилось на опушке соснового леса. Было жарко, и слышался треск раскрывающихся шишек.

Протискиваясь между стоящими впритык коваными оградками, она думала о том, что бывает после смерти. Ещё в детстве Вероника иногда представляла, что умерла, и с жадностью смотрела со стороны, как её оплакивают. Ей было уже тридцать пять, но она всё ещё воображала это время от времени.

Если Бог и существует, думала она, то это такой же дух, оставшийся от мертвеца, только наделённый властью вмешиваться в судьбы живых, а раз он был когда-то обычным человеком, то порой истолковывает ситуацию неправильно и помогает не тем людям. Возможно, у него есть даже свои политические пристрастия.

Вероника не была уверена, что сама до этого додумалась. В любом случае, нельзя пренебрегать вниманием духов, поэтому сегодня она попросит одного из них о заступничестве.

Она нашла то, что искала: могила без памятника, с ржавым, поломанным ограждением. В изученной ею книге по оккультизму сказано, что жертвоприношения на безымянных захоронениях более действенны. Вероника опустила сумку на землю. Канарейка заволновалась и стала биться в клетке, жалобно попискивая.

Расставляя свечи, она заметила приближающегося человека. Веронике стало не по себе, она подумала, не лучше ли было совершить обряд ночью. Но в книге написано, что свечи должны гореть, когда горит солнце. Следовало придумать оправдание. Зачем она ставит свечи?

Мужик уверенно шёл к ней. Вероника сделала вид, что не замечает. Когда он приблизился, его тень упала на Веронику. Она подняла голову.

— Ме-мелочи не найдётся? — спросил человек с блаженным лицом алкоголика, и Вероника ему даже обрадовалась. Достала горстку монет. Мужик взял деньги, покачнулся и медленно побрёл дальше. Видимо, остался доволен — Вероника услышала, как он затянул песню.

Вероника торопливо зажгла свечи, приложила ладони к земле, произнесла нужные слова, затем достала канарейку и нож. Прицелилась, зажмурилась и взмахнула ножом. Нож был тупой, и вместо того чтобы отсечь канарейке голову, она нанесла ей несмертельный удар. Птица стала вырываться, и тогда Вероника принялась тыкать её ножом, пока та не затихла. Птичьей кровью она затушила свечи. Перевела дух.

Солнце ушло за тучу, и подул ветер. Вероника встала, отряхнула колени от кладбищенской земли с хвоей и огляделась. Никого не было. Она вышла через восточные ворота, села в машину (мотор завёлся со второго раза) и поехала домой.

На следующий день она проснулась в хорошем настроении. Сделав домашние дела, надела вечернее платье и поехала в центр. Переулками прошла к зданию консерватории и, войдя внутрь, спросила у вахтёрш: «Девочки, уже началась репетиция?» Они посмотрели на неё с недоумением и ответили: «Да». Вероника вошла в зал и, направляясь к сцене, внезапно остановилась — в оркестре не было ни одного знакомого лица. На её месте, за роялем, сидел холёный, похожий на иностранца человек. К ней подошёл пожилой дирижёр.

— Концерт через два часа, приходите позже, пока идёт репетиция.

— Да, я знаю, — ответила она. — Но я должна сегодня играть.

— А кто вы?

— Руманова Раиса Васильевна, — твёрдо сказала она и выпрямила спину.

Дирижёр ухмыльнулся.

— Вы шутите. Руманова Раиса Васильевна работала здесь, но она умерла больше сорока лет назад.

Повисла пауза. Вероника заплакала, и дирижёр взял её под руку, ведя к выходу: «Ну-ну, милочка, будет вам».

Когда вахтёрши поили Веронику чаем, приехала женщина, смутно знакомая Веронике. Она утверждала, что является её сестрой, но этого никак не могло быть.

— Нет у меня никого, все умерли в блокаду, — твердила Вероника. — Я Руманова Раиса Васильевна, проверьте, вы что-то перепутали…

Веронике была оказана помощь, о которой она просила накануне. Может быть, её просьба была истолкована не совсем верно, но в этом не было ничьей вины.

Только что приобретённая сестра повела её прогуляться. Повсюду были открытые магазины и кафе, и в них кипела жизнь. Гуляя по городу, они дошли до Исаакиевского собора. И Вероника спросила у сестры, помнит ли она, что здесь был засаженный капустой огород, который сторожил боец с автоматом.

Неизвестная земля

Вечернее солнце било в окна электрички; Алексей I Велеречивый прохаживался по вагону в поиске безвольной клиентуры. Заметив свободное место возле девушки в блестящей рубашке, он приземлился, как старый потрёпанный истребитель (чем и был в пространстве Вселенной), и начал разговор: «Здравствуйте».

Девушка дёрнулась, как во сне (врачи называют эти внезапные судороги гипногогическим миоклонусом), и посмотрела на Алексея, как испуганная кошка. «Да, здравствуйте, прекрасная дама, — продолжил Алексей. — У вас такая красивая рубашка, словно всё серебро Перу, Испании и Чили переплавили, чтобы придать ей такой изумительный оттенок». Видя, что не удивил, Алексей решил говорить понятнее: «Куда едете?» Девушка ехала в Москву. Алексей обрадовался: теперь было за что зацепиться. «В Москве все наряжаются — столица! А у меня вот специально для вас, для самой чудесной девушки в вагоне, нет, во всём поезде, а может, и во всей Москве, есть прекрасные украшения». Алексей достал полиэтиленовый пакет и вынул оттуда браслеты. «Вы ведь знаете, что такое Шамбала?» Девушка покрутила головой. «О, ну как же не знаете! Ничего, я вам расскажу, ежели изволите. Шамбала — царство, полное спокойствия, любви и радости. Но дело в том… как вас зовут?» — «Катя». — «Дело в том, Катенька, что в него сложно попасть, хотя находится оно совсем рядом. Знаете, где?» — «Где?» — «В сердце, Катенька, — доверительно шептал Алексей. — Но чтобы попасть туда, нужно познать себя. Браслет поможет в этом, главное — правильно подобрать. Подумайте хорошенько: какой цвет вам нравится?» Он выложил браслеты так, чтобы Катя их лучше разглядела. «Сиреневый», — пискнула девушка и схватила браслетик. «Он подарит вам гармонию, моя милая. Посмотрите, он совершенен: эти жемчужинки, верёвочки, перевязанные между собой тибетскими монахами, кристаллики… Лапочка, — продолжил Алексей, накрывая ладонью ручку Катеньки, — с вас сто пятьдесят рублей, и да снизойдут на вас, сударыня, чудеса и дары благодатные».

Девушка расплатилась. Алексей заметил, что электричка проезжает последнюю станцию, и решил расслабиться: вытянул ноги, продолжил беседу. «Как думаете, Катенька, сколько мне лет?» Катя подумала и сказала: «Тридцать». Алексей рассмеялся. «Я такой моложавый! Мне уже тридцать девять. Катенька, выходите за меня замуж!» — сказал он и проводил глазами проплывающий за окном гигантский моток оцинкованной проволоки. «Не хочу, — сказала Катя, — у меня парень есть». — «Да я лучше любого парня! Я ведь, Катенька, и массажист, и поэт, и философ, — ответил Алексей и вздохнул. — Не хотите — не надо. Главное — душевная гармония». Алексей гордо встал и пошёл в другой вагон.

Когда поезд с Катенькой и Алексеем подъезжал к Ярославскому вокзалу, Авдотья Владимировна с Розой Сергеевной возвращались домой после посещения известной московской больницы. Там они настоялись в очереди, наболтались о лекарствах с такими же тётками, как они, и теперь, уставшие, стояли на эскалаторе рядышком, как колоски на фонтане «Дружба народов», и двигались наверх со станции метро «Комсомольская» к пригородным электричкам.

Неожиданно мужчина, стоявший сзади, что-то сказал Авдотье Владимировне и Розе Сергеевне. Они повернулись и увидели плешивого мужика в кожаных брюках, смотревшего на них со злостью, если не сказать с яростью. Авдотья Владимировна и Роза Сергеевна с бьющимися от испуга сердцами ждали, когда эскалатор наконец закончится.

Модест III Безумный сошёл с эскалатора и продолжал бормотать, грозно поглядывая вокруг себя. Юбки, приторные запахи духов, губы разных цветов, неестественно блестящие, будто их смазали маслом, — от всего этого Модеста бросало в дрожь. Но нельзя было никуда деться от ненавистных женщин. Только в своей квартире он мог укрыться от них, но теперь и квартиры у него нет. «Надо решить этот вопрос», — думал Модест, выходя к Ярославскому вокзалу.

На том же поезде, что и Алексей I Велеречивый, ехала Ульяна Николаевна. Кокетливо подсаживаться к людям она уже не могла — недавно ей исполнилось восемьдесят. Она делала то, чему её научили ещё в детстве: распевала молитвы, чтобы собрать денег на пропитание. От таких прогулок по вагонам Ульяне Николаевне становилось лучше: она чувствовала себя бодрее от движения и счастливее, когда кто-то говорил комплименты её проникновенному голосу. Как правило, пела свою любимую: «Красуйся, Богородица, покрой нас от всякого зла честным твоим омофором, радуйся…» В тот вечер она собрала больше, чем обычно, и решила зайти в привокзальное кафе.

В то же кафе направились Алексей I Велеречивый и Модест III Безумный после трудов своих, разумеется, не сговариваясь. Некоторое время они сидели за разными столиками, и даже пластиковые стулья у них были разного цвета. Но в какой-то момент Алексей доел свою сосиску с гречкой и заметил Модеста, мрачно сидевшего с кока-колой, и Ульяну Николаевну, ковырявшую безобразный сырник. В силу своего характера он не смог усидеть на месте и пошёл знакомиться. Взял Модесту и Ульяне по гречке с сосиской и усадил за свой столик. Немного налил в стаканы. Стал интересоваться: «Куда едете, мои великодушные друзья?» Друзья никуда не ехали и друзьями называться не хотели; но благодаря содержимому стаканов языки у них стали понемногу развязываться. «Женщины — язвы», — сказал Модест. «Бросили меня все, старуху древнюю», — пролепетала Ульяна Николаевна. «Главное — душевная гармония, господа, — ответил на это Алексей. — Вот вы, Модест, когда вы успокоитесь душой, то перестанете раздражаться при виде женщин…» — «Отравить всех», — вставил Модест. «Да-да, — продолжал Алексей, — они будут для вас как деревья, растущие у дороги, или собаки, бегущие по своим делам. Может, вы даже сможете посмотреть на них как бы с неба, как бы с высоты птичьего полета и увидеть красоту в этом хаотическом движении… Ульяна Николаевна, а вот вам чего жаловаться? Сидите с двумя роскошными мужчинами, улыбнитесь». Алексей подумал, не подарить ли бабульке браслетик, но вместо этого неожиданно добавил: «А поехали ко мне на дачу! Погуляем, шашлыков поедим. Модест, старина, никаких баб, кроме нашей лапочки Ульяны Николаевны, там не будет».

И поехали они на электричке до платформы «Челюскинская», отворили ржавую оградку и сели за низкий столик. Слышно было, как неподалёку кричат вороны.

Алексей развёл огонь, принёс из погреба бутылку. Нарезал брауншвейгскую колбасу. Ульяна почёсывалась и смотрела на огонь. Модест тоже как-то обмяк и помалкивал. Чокнулись. Подул ветер. Листва шумела то сбоку, то где-то наверху.

Скоро всех одолела усталость. Ульяну Николаевну положили в углу, а Алексей с Модестом вытянулись на широком грязноватом диване и вполголоса разговаривали о том, как обрести покой.

Утром сторож помогал некой посетительнице найти дорогу к Архиповой Ульяне Николаевне — тридцать девятый ряд, крайнее место справа. Они долго бродили и наконец нашли — плющ оплёл всё так, что имён почти не было видно. Рядом были ещё два памятника: на одном — Викторов Алексей Михайлович — вызывающе висела гирлянда из ярких пластиковых цветов, а перед самым старым — Коновалов Модест Константинович — была насыпана щебёнка, чтобы не росли сорняки.

Красные паломники

Говорят, под белым небом места знать надо.

Старший в отряде, мой брат Григорий, трижды побывал там и всегда возвращался умиротворённый и полный сил. Каждый раз весь путь он проделывал пешком. Остальные смотрели на него с благоговением, переживая и зависть, и гордость, что идут рядом с ним.

Григорий сказал, что раннее утро — самое безопасное время для начала похода. Поэтому мы встали затемно, позавтракали и отправились. Шли друг за другом, дорога то расширялась, то становилась очень узкой.

Через несколько часов свернули с тропы и остановились отдохнуть на прохладных камнях. Зоя и Фёдор опустились на колени у замшелого пня и стали вполголоса молиться об удачном исходе нашего путешествия. Фёдор имел привычку обращаться к Всевышнему в стихах. Наверное, надеялся, что так больше шансов. Он бормотал: «Пусть минует нас смерть, пусть минует нас боль, дойдём до конца и вернёмся домой». Зоя твёрже верила в то, что Господь её слышит, и просила по существу: «Нам надо было взять с собой больше еды, но мы не знали, где её достать, помоги нам, Боже, чем скорее, тем лучше; а ещё Фёдор мучается желудком, с этим тоже нужно разобраться».

Я достала из рюкзака шоколадку и протянула её Зое. Она восприняла угощение как доказательство Его величия. Размышляя над этим, я смотрела на белое небо, где солнце всегда стояло в зените, а появлялось и гасло внезапно.

Спустя некоторое время мы вышли на открытое место. Подул ветер. Порыв был такой силы, что нам пришлось распластаться в пыли и переждать. Вскоре мы поднялись. Фёдор стал ворчать, что этот путь не для его ног. Зоя так на него посмотрела, что он умолк и даже прибавил шагу. Слева показалась высокая стена. Григорий обернулся к нам и прокричал, показывая на неё: «Туда!»

Вдруг на обочине мы заметили тело. Видно было, что погибший — из наших, но брат велел не сходить с тропы, и мы прошли мимо. Стало страшно. Парня убили недавно, там, где находились мы. Видимо, все об этом подумали и перешли на бег. В таком темпе добрались до стены быстрее, чем рассчитывали, и Григорий предложил снова устроить привал.

Солнце позолотило пространство, которое мы пересекли. Труп отсюда уже не был виден, мы забыли о нём и успокоились. Хотелось погреться под солнцем, но выходить из тени, которую отбрасывала стена, было небезопасно. Мы сидели, жевали бутерброды, напряжённо смотрели перед собой. Ноги гудели, но надо было идти дальше.

Теперь предстояло двигаться вдоль стены. Григорий, как обычно, шёл первым. За ним Фёдор, потом Зоя, замыкала вереницу я.

Зоя запела, и все подхватили. Песня была о том, как храбрый юноша вернулся домой после сражения и увидел, что его родная деревня разорена. Погоревав, он пошёл в соседнее поселение и встретил там девушку, самую прекрасную на свете. Он взял её в жёны, и они вернулись туда, откуда он родом, построили дом, навели порядок и наладили хозяйство. Тогда туда приехали и другие, деревня снова разрослась и стала ещё краше, чем прежде. Дети в ней рождались здоровее своих родителей, росли в любви и не знали горя, пока любопытство не заставило их покинуть деревню.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.