электронная
180
печатная A5
566
18+
Люди с того края

Бесплатный фрагмент - Люди с того края

Вторая книга дилогии

Объем:
496 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-4485-5
электронная
от 180
печатная A5
от 566

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Потому что мы никогда не пробовали

по-другому.

Мария Кувшинова

Часть 1

1. Совершеннолетие

«Не сплю», — подумала я, и так поняла, что проснулась. Следующим порывом было пошевелить пальцами рук и ног, чтобы ощутить их. «Ура! Чувствую! Есть!» — ликовала я, сжимая и разжимая кулаки и крутя стопами. Очень хотелось поёрзать всем телом, но я ограничилась сгибанием конечностей в запястьях и щиколотках, как нас учили на тренировках. «Проверяйте чувствительность и подвижность». Через пару минут мой детский страх проснуться парализованной окончательно растаял.

Сквозь веки пробивался щадящий мягкий свет. Я осторожно открыла глаза, подождала, пока зрачки приспособятся. Можно было скомандовать: «Ярче!» — но программа так и так сделает ярче через пятнадцать минут. Ну, если всё будет в порядке.

Мысли текли ручейком, становясь всё шире и глубже. Важное вперемешку с пустяками: «Мой ID? А пароль? А ногти сильно подросли? А какая кухня в этом месяце в столовке? Груди, наверное, опять стали больше, эх… Голова болит? Не болит. Лёгкие болят? Нет, всё нормально. А что болит? Ну, вот грудь и болит — получается, точно выросла! Пора за новой комбой, потому что старую больше не увеличить» — и тому подобное.

Привычное состояние после гиперсна. Но этот раз был особенным, потому что это было моё последнее детское пробуждение. Ещё немного — и я стану совершеннолетней. А если всё сложится, это будет вообще последнее пробуждение, и мне больше не придётся нырять в гиперсон! И не только мне — никому! Потому что этот прыжок должен был стать последним — после долгих месяцев одинокого межзвёздного странствия от умирающей Земли к новому дому человечества.

Символично, что всё так совпало: моё совершеннолетие и конец поисков. «Симметрия божественна», — говорил папа Джо, когда указывал мне на такие параллельные штуки. Как огромная тропическая бабочка, невесть откуда залетевшая под купол тренировочного лагеря первым летним днём. Или песня по радио, в которой звучали те же слова, которые я только что произнесла. «Божественная, — как объяснял папа Джо, — означает красивая сама по себе». Папа Саид это слово не любил и называл такие штуки иначе: «Момент синхронизации». Но он тоже считал это самым красивым, что только может быть. Они оба учили меня замечать такие моменты — и радоваться им.

И я радовалась: что мне целых четырнадцать лет, и наш «Альбейн» наверняка уже встретился с остальными кораблями Второй волны колонизации, а впереди у нас Новая Йокогама, которая станет нашей новой Землёй.

«Немножко осталось», — эта мысль как выскочила поверхность, так там осталась, словно яркий красный карп на заставке в японском стиле. «Совсем скоро», — пробивалось сквозь скучные цифры идентификационных номеров и ответов на контрольные вопросы, которые выстраивались у меня в голове. Вот-вот должен был начаться когнитивный тест, и чем лучше я его пройду, тем выше шанс избежать муторного обследования в медкапсуле. Чего я совершенно не хотела: у меня было, чем заняться.

Если честно, меня должны были перевести из семейного отсека ещё перед гиперсном, потому что предварительные экзамены на социальную и персональную сознательность я сдала на «А» с плюсом. Мне должны были изменить статус на «достигшую действительного совершеннолетия» — и выпинать в спальную секцию для неквалифицированных! Потому что у меня и папы Джо обычные билеты, а золотой только у папы Саида, и то по льготе.

Неквалифицированных поднимают в первую или последнюю вахты, когда корабль только что прыгнул или готовится к прыжку. То есть в зевотнейшую скукотищу. И простых пассажиров поднимают по очереди. Был шанс закрыть глаза в Солнечной системе — и проснуться прямо перед колонизацией! Про это даже шутят, что, мол, плохо быть «бриллиантовым» — быстрее стареешь. «Бриллиантовых» обязаны поднимать у каждой планеты, потому что, кроме всяких допов и улучшенных меню, у них есть голос в принятии решений. Разумеется, решают не всякий раз, но возможность есть, поэтому они бодрствуют. Будить вообще дорого, поэтому тратятся только на «бриллиантовых» и на специалистов. Ну, и на детей специалистов.

А «безголосые» пассажиры в основном спят. Не всех и разбудить успели, ведь у нас было только два прыжка и вот третий. А очерёдность вахт устанавливает компьютер, и никто не может на это повлиять. Поэтому никто не обижается. С компьютерами всё честнее и проще.

Мы с папами воспользовались известной хитростью: не стали менять мне статус. Так тоже можно. Когда удобнее остаться в «детях», то родители не подтверждают результат предварительных экзаменов, а ты не подаёшь на апелляцию. И если остаться ребёнком, которого нельзя оставлять одного, то поднимут с родителями. Оба моих папы — инженеры, они просыпаются в каждую планетную вахту. И я с ними. Как будто я «бриллиантовая»!

И как бы мне ни хотелось наконец-то получить настоящий статус — потому что ученический фигня-фигнёй — я согласилась потерпеть. Ведь если бы я переехала до гиперсна, меня вообще могли держать спящей прямо до высадки! Поэтому-то я и проснулась «маленькой девочкой».

На Земле меня бы задразнили — и на Земле я бы никогда не согласилась отказаться от результатов. А так… Я уже почти три года сидела одна. Конечно, по личному времени выходило меньше, ведь был ещё гиперсон. Но всё равно: ни с кем из друзей не виделась — как раз из-за чехарды с вахтами. Пока корабли отходили на безопасное расстояние от Земли, чтобы сделать первый прыжок, мы переписывались в межкорабельном чате. А потом меня стали поднимать посерёдке, а их — в начале или в конце. По времени выходило внахлёст, но повидаться не получалось, потому что встречи с другими вахтами разрешены обладателям полновесных золотых билетов и выше. Так что я лишь получала отложенные сообщения — и отправляла свои.

И до кучи я стала старше. Потому что планетарные вахты тянулась одна девять месяцев, а вторая вообще четырнадцать! И всё это время я не спала, в отличие от них.

Обидно, потому что ровесниц и ровесников у меня было всего ничего! Их обычно больше, если судить по фильмам или книгам — школа, соседи, родственники. На остальной Земле. Я же росла в изоляции, потому что это было одним из условий тренировочного лагеря: никаких контактов с внешним миром. Взрослым было ещё ничего, потому что у них уже всё было. А я даже представить не могла, что может быть сто или даже тысяча детей одного возраста в одном месте! Конечно, нас, малышню, собирали вместе, учили и водили по разным интересным местам. Ну, и в вирте можно было играть и чатиться с ребятами из других лагерей. Но мы уже были как бы в инопланетной колонии. Правильно, конечно, но иногда грустно.

Были ещё и детки «бриллиантовых». Их было даже побольше, чем нас. Детский билет стоил как взрослый, а ещё можно было брать только тех, кому на время отлёта исполнится хотя бы шесть, а лотереи разыгрывались только между совершеннолетними — в общем, проще завести ребёнка уже там, чем оплачивать его место. Ячейка для эмбриона была намного дешевле! Но у кого были деньги — те, конечно, могли себе позволить. Я-то с «бриллиантовыми» не тусила ни в лагере, ни на корабле. То есть это они со мной не общались, а мне и не хотелось. Лучше толкаться среди взрослых и терпеть сюсюканье, чем чувствовать себя вторым сортом!

Правда, была одна «бриллиантовая», с которой мы задружились — и она ни разу не подколола меня своим статусом. Патси Янг её звали. Мы познакомились у диетической стойки на кухне, уже на «Альбейне». Там выдавали экстра порцию клетчатки и всякие другие добавки для примитивных желудков — то есть для тех, кто не умел нормально питаться синтезированной пищей. Я считала, что среди «бриллиантовых» таких нет: если нашлись денежки на самый дорогой билет, то наверняка оплатили всякие генетические апгрейды. А «умный желудок» ставят по умолчанию — об этом в уроках по истории показывали! Оказывается, имелся процент тех, кому такие модификации были противопоказаны, и Патси была среди них. То есть её кровный отец был — следовательно, ей с братом приходилось стоять в очереди с другими «отсталыми». Правда, он-то никогда не стоял: она брала для двоих.

Патси была на четыре года старше меня, но это даже не ощущалось! Мы потом несколько раз ходили в рейды на пару и всегда набирали много очков. Но потом они с братом перевелись с «Альбейна» на «Зевс», и с тех пор мы не общались. Я собиралась через кого-нибудь из взрослых передать ей привет, но застеснялась. Слишком это было бы странно…

После когнитивки пошли медтесты. Пока у меня брали кровь и замеряли давление, я не переставала думать о приближающейся взрослости.

Разумеется, пятнадцать — это ещё не совсем взрослая, как в девятнадцать или в двадцать пять. Но хоть что-то! Базовый школьный сертификат уже есть, а со специализацией можно не спешить. С одной стороны, это хорошо, потому что можно спокойно попробовать, что нравится, и повыбирать. Можно даже взять академ — всё равно стипендия не зависит ни от оценок, ни от учебных курсов. И при этом родители за тебя не отвечают. Ну, почти. Если бы я захотела, я бы вообще могла переписаться на другой корабль и найти себе там замещающего родителя! Я, разумеется, не собиралась, потому что любила своих пап и считала «Альбейн» лучшим во Второй волне. Но знать, что ты что-то можешь, приятнее, чем вовсе не иметь свободы.

С другой стороны, уже можно встречаться с теми, кто старше. Ну, не старше, чем на три года, но всё равно. А с семнадцати можно даже пробную семью. Правда, детей до двадцати пяти всё равно нельзя. В смысле, заказать нельзя. Конечно, я могу сама забеременеть и родить — операцию-то мне ещё не скоро будут делать! В смысле, перестать предохраняться и уговорить кого-нибудь, чтоб тоже перестал. Но после такого индекс Юдины сразу упадёт до «единицы». А детей растить даже с «четвёркой» нельзя. Короче, это безответственно — когда ты рискуешь безопасностью ребёнка, вынашивая в себе да ещё и рожая, не говоря уж про вред собственному здоровью… «Если вы нарушаете правила, зная о последствиях, вы, прежде всего, вредите себе». На занятиях по гражданскому праву нам про это постоянно твердили. Не про детей — вообще про поступки. И с девятнадцати я начну отвечать за всё на сто процентов. Никаких поблажек. Но это не пугало — наоборот.

Короче, мне жуть как надоело моё несовершеннолетие. Для меня оно было несовершенством.

Не сказать, что мне что-то запрещали — просто я ни разу не захотела чего-то такого, чего было бы совсем-совсем нельзя. Но даже если ты никогда не заходишь за границу, ты всё равно её чувствуешь. Есть всякие формальности, условности, «наличие родительского разрешения», без которого мои собственные желания — пустышка.

Скоро это должно было кончиться. Во всяком случае, начнёт кончаться. Мой аккаунт посветлеет и будет с белой подложкой для имени и остального. А идентификационные браслеты на правой руке обновят — на них будут узкие белые и жёлтые полоски, а не сплошняком жёлтое. И другие люди будут смотреть на это всё. И воспринимать меня будут соответствующе.

«Ничего, осталось немного». Пока что все видят предательский цыплячий жёлтый цвет на акке и на браслетах. И плевать, что цветовая дифференциация, как объясняли на уроках безопасности, должна помогать в критических ситуациях. Жёлтый воспринимался как клеймо.

Я проснулась рядом с папами — и это тоже было в последний раз. Конечно, мой предстоящий переезд будет правильным: самостоятельность выглядит именно так! Другая секция, другие соседи… И когда я представила это, мне вдруг стало грустно. Не только потому, что я привыкла просыпаться рядом с папами. Но спать как бы под одной крышей — это и значит быть семьёй. Моё отселение сделает нас меньше семьёй, чем раньше. А ведь когда-то у нас был свой общий отсек в палатке тренировочного лагеря!

Они лежали в соседних выдвинувшихся капсулах, слева от меня: папа Джо и папа Саид. А справа от меня начиналась гладкая белая стенка защитной камеры. Капсулы были упакованы в один «вагон». У нас была секция на сорок человек. У обычных пассажиров — на сто двадцать. «А у „бриллиантовых“, как рассказывала Патси, на двенадцать и даже на три!» — вспомнила я.

После того, как у меня взяли анализы, руки уже ничто не держало, и я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть. Папа Саид ещё приходил в себя, но, судя по датчикам в изголовье, с ним всё было в порядке. Ничего красного и никакого мигания. У папы Джо тоже было всё чисто, но его самого я не видела с моего места — только панель капсулы.

Мне нравилось проверять родителей. Это была игра, которую папа Джо придумал, когда мне было лет пять. Я была страшно деловая и с мотором в попе, так что они ни на минуту не упускали меня из вида. И когда я заявила, что это «нечестно», и что я уже «взрослая», папа Джо сказал мне по секрету, что это не они меня проверяют. Это я должна проверять их: всё ли хорошо. «А то вдруг с нами что-нибудь случится!» Мне это ужасно понравилось. И какое-то время я была невыносимо прилипчивым хвостиком… Потом переросла эту игру, но привычка осталась. «А то вдруг что-то случится с ними!» — улыбалась я, глядя на спящего папу Саида.

Его грудь еле заметно поднималась. Из-за проймы белой футболки выглядывали чёрные кучерявые волоски, а густая борода, выросшая за время сна, закрывала всю шею. У него был ген повышенного роста волос, как-то связанный с кожей. Поэтому этот ген не отключали, как другим мужчинам: чтоб не рисковать. Из-за этого папа Саид выглядел как традиционно рождённый — с бородой и волосами на груди и вообще везде, на плечах и даже сверху на пальцах!

Всякий раз, замечая его волосатость, я радовалась, потому что вообще-то я была традиционно рождённая. Мои гены совсем не корректировали, поэтому я была толстая и с прыщами. И я не могла питаться как все, потому что мне требовалась дополнительная порция клетчатки. И, конечно, как у всех дикородных, у меня был синдром Ярвинен — болючие первые дни цикла. Так что с папой Саидом у меня получалось как бы родство, потому что про него тоже часто думали, что он не из горожан.

Я им с папой Джо была не биологическая, и какое-то время я здорово переживала из-за этого. Потому что сразу было видно, что они мне не кровные: папа Джо высокий мулат, а папа Саид европеоид. А я строго афро, другой комплекции, и на лицо тоже другая. Конечно, никто меня не дразнил… Только очень давно, в подготовительной группе перед школой, один мальчик сказал, что я росла у мамы в животе вместе с какашками. Это было ужасно! Меня сразу принялись утешать. И потом этого мальчика перевели от нас. И больше никто и никогда не говорил ничего такого, но я помнила тот случай. Я-то видела разницу — и переживала! А потом одна школьная консультантка в лагере подсказала мне, где мы с папами похожи — где мы с ними родные. С папой Джо у нас общие воспоминания, потому что он чаще возился со мной. А с папой Саидом нас объединяли отличия от остальных «чистых» людей.

Правда, просыпался он, как и все «чистые», медленно. Я-то всегда первой вылезала из своей капсулы.

В одном старом шоу — кажется, в «Стартреке» или в «Космобатах» — людей в гиперсне сравнивали с котами Шрёдингера: мы одновременно были и не были. Но мне больше нравилось, что говорила диджейка ночного эфира на лагерном радио: гиперсон — это как нырнуть глубже во время, а пробуждаться — это всплывать.

На уроках нам рассказывали, что гиперсон не останавливает процессы в организме, а лишь ощутимо замедляет. Мы всё равно росли, менялись. Пробуждения были нужны, чтобы проверять состояние здоровья и корректировать процесс, ну и для обслуживания корабля, конечно — у каждого были свои обязанности, а дети должны были учиться.

Был ещё стасис, или «заморозка». Он был намного дешевле — и опаснее. Рискованная малоизученная штука, которую так и не смогли толком наладить — ну, до положенных трёх десятых процента брака. На уроках нам рассказывали, что в гиперсне отлавливали и этих трёх человек из тысячи, превращая их лишь в сотые процента необратимых патологий, а в стасисе уже ничего нельзя было исправить. Уснул — и как повезёт. Поэтому на наших кораблях его и не использовали.

Как нам объясняли, стасис было технически невозможно отладить. Ведь, кроме последствий заморозки как таковой, влияет технология подпространственных тоннелей. А для подпространственных тоннелей нужен огромный корабль — точнее, целая установка размером с корабль. Одноразовая установка. И для неё гиперсон не годится — требуется что-то более «кондовое», как объяснял папа Джо.

Вообще тоннельники для Первой волны — это совсем не те тоннельники, которые были на маршрутах «Земля — Марс» или «Земля — Титан». Для входа и выхода из этих тоннелей внутри Солнечной системы установили огромные «врата». Они были такие большие, что многие можно было различить с Земли. А вот сделать корабль, который будет для себя «вратами», оказалось в тысячу раз сложнее. Каждый этап испытаний и без того длился по несколько лет, и никто не хотел ждать ещё. Поэтому корабли получились одноразовыми.

У нас, во Второй волне колонизации, всё было намного продуманнее: когда корабли прыгают, не спит только дежурная вахта. За то время, пока мы приближаемся к планете и готовимся к следующему прыжку, успевают смениться три рабочие вахты. А помощь в обслуживании корабля одновременно является проверкой здоровья. Но главное отличие прыжков от тоннелей в том, что мы по-настоящему ныряем сквозь время!

У Первой волны всё было просто: они ушли в сто восемьдесят первом году, пробуравились каждый к своей планете, а когда они вышли, на Земле прошло три года. Столько было затрачено на безопасную дистанцию от нашего Солнца плюс в точке прибытия. И ещё немного «слопал» тоннель. Нам на уроке перечисляли точные цифры, но учить это было не нужно, потому что это вообще не люди считают.

Прыжки устроены хитрее. Установки у нас многоразового использования, и поэтому Вторая волна так и называется: мы должны будем приходить к колониям вторыми — после того, как начнут терраформинг и станет понятно, насколько планета годится для освоения. Причём прыжок специально настроили, чтобы корабли выпрыгивали с пропуском. Первый раз получилось на двадцать девять лет. Прибавить тринадцать лет, прошедшие между двумя волнами, и отнять те три года — получится тридцать девять. Ну, сорок. То есть ровно столько, сколько нужно тоннельникам для полного курса тестов. Всё логично: Первые проверяют, Вторые выносят вердикт. И сообща решают, каким планетам стать «Новыми Землями».

Сначала девять кораблей-ковчегов Второй волны прыгнули к планетам с наиточнейшими координатами, куда тоннельники точно должны были прийти. Чтобы потом, изучив всё, обменяться пакетами информации. «Точь-в-точь такие же отложенные сообщения, которые я отправляла спящим друзьям!» — подумала я тогда. Но не слишком обрадовалась «моменту синхронизации», потому что взрослые вокруг не веселились.

Всё было очень плохо. Из девяти планет ни одна не была готова! То есть из восьми, а девятый корабль, «Шекспир», на связь так и не вышел. Новый Антверпен незадолго до прибытия «Зевса» пережил страшенную метеоритную атаку — непонятно, что там вообще было. Нашему «Альбейну» выпала Новая Касабланка с ядовитым солнцем и непроснувшимися колонистами в разгерметизировавшемся тоннельнике. У «Ганди» был Новый Шанхай со следами неудачного терраформинга, весь усеянный действующими вулканами. И так далее. Колонизировать можно было только Новую Варшаву — спецы с «Нуаду» хором клялись, что она в порядке. Но рядом с ней больше никого не было — и пришлось бы всё начинать с нуля. Зато там даже атмосфера имелась, а внизу дроны обнаружили признаки развивающейся жизни.

И все принялись спорить, не остаться ли там — не стать ли первыми колонистами Новой Варшавы? Девять месяцев мы там торчали, пока пытались разобраться. У нас на «Альбейне» спорили и на других кораблях тоже, хоть мы были в разных точках галактики. И не важно, что право голоса было только у «бриллиантовых» — голосовали и обычные пассажиры. Никто не мог им запретить. И хотя их решение не засчитывалось, вдруг бы они были за высадку, а «бриллиантовые» против?

Я не могла участвовать, ведь никто не стал бы слушать человека с цыплячьим акком! Но я всё равно написала, что готова спуститься и начать терраформинг. Даже если придётся жить в куполе! Папа Саид тогда сказал мне, что «никто не пойдёт против Кита». «Китом» называли компанию, с которой мы все — даже я в мои одиннадцать лет — подписали контракты на перевозку. У неё был кит на логотипе. А папа Джо пошутил: «Кто пойдёт против кита, когда все в ките?»

Итоги голосования оказались похожи: большинство выбрало прыгать дальше. Говорили: «Не повезёт, будет запасной вариант». А ещё говорили: «Не для того мы вложились в Первую волну, чтобы самим пионерить!» И все надеялись, что после следующего прыжка хотя бы один корабль выйдет у обустроенной «Новой Земли».

И всё повторилось по новой.

Новый Гамбург — голый камень под гаснущим солнцем, и опять ни следа людей.

Новая Калькутта — опять что-то пошло не так, или метеорит упал, или активная вулканическая деятельность не дала закрепиться. Остались только обломки спутников на орбите.

Новый Буэнос-Айрес — останки наземных климатических станций и обломки корабля.

А на «Цзы», «Фриде» и «Тринидаде» поймали информационный пакет с «Шекспира». Хотя нам всем всегда твердили, что прыжковые двигатели идеальные, и с ними никогда ничего не случится, оказалось, что может случиться. Потому что после второго прыжка мы вышли не через двадцать девять лет, как в первый раз, а через тридцать пять лет! А «Шекспир» вообще выпрыгнул на двенадцать лет позже положенного, поэтому мы и не могли с ним связаться. А ещё координаты его выхода оказались смещены, и его стало утягивать в чёрную дыру. Весь пакет от него был заполнен прощальными сообщениями…

Это было очень грустно, хотя на «Шекспире» ни у меня, ни у пап не было никого из знакомых. Ну, из близких знакомых… Но нам оказалось не до того.

Наш «Альбейн» вынырнул у Нового Сиднея. Планета-то была пустышкой, но на орбите обнаружили передатчик с сообщениями от колонистов Новой Йокогамы. И как раз папа Джо изучал этот передатчик. Папа Саид тоже изучал, но папа Саид — научный инженер по программному мутагенезу, и он оказался не нужен, потому что передатчик работал, как надо. А вот папа Джо — технический инженер, он занимается «железом».

Наша новость затмила и остальные пустышки, и даже гибель «Шекспира»: на Новой Йокогаме был закончен базовый цикл терраформинга, то есть установлены климатические станции, и они работали. И там как раз переходили к следующему циклу, о чём и докладывали. Вообще-то все колонисты Первой волны были обязаны сообщить о таком, но когда раньше у других планет не находили никаких сообщений, говорили: «Просто не дошло» или «Что-то с оборудованием».

Все так обрадовались, что единогласно проголосовали: встречаться у Новой Йокогамы. Потому что и без того сидели больше года у планет, проверяя и разыскивая признаки хоть чего-то стоящего. Конечно, оставалось ещё пять необследованных планет. Или шесть — считая ту, до которой так и не смог добраться бедный «Шекспир». Но уже никто не хотел рисковать. И на двигатели уже не было такой надежды, и на Первую волну. Папа Саид вспоминал поговорку о синице в руке, а папа Джо вздыхал, что синица покамест виртуальная: «Мы ж её не видели и не щупали!»

Он показывал мне репортаж с остатками древних кораблей на орбите Нового Сиднея. Его не транслировали широко, но посмотреть разрешалось. Было страшно представлять, как всё происходило! Как они вышли из подпространственного тоннеля — и обнаружили непригодную для терраформирования планету. Непригодную и нестабильную: там даже не было возможности развернуть стационарные купола, как на Марсе или Титане.

Такое случалось. «Не все расчеты, сделанные в Солнечной системе, верны», — объясняла папина коллега тётя Индрани. Иногда планета оказывалась не такой, как надо, иногда звезда. А иногда тоннельники выходили совсем не там — и застревали в глубоком космосе. У них не было запаса топлива, чтобы долететь до планеты, а солнечных батарей хватало только на поддержание систем жизнеобеспечения.

И потом сотни лет они плавали в ледяной тьме… На тоннельнике с орбиты Нового Сиднея были записи о том, что люди благополучно вышли из стасиса и сумели продержаться полсотни лет. А в корабле у Новой Касабланки что-то случилось с оборудованием, и команда даже не смогла проснуться! И противометеоритную систему вырубило.

Я всё чаще слышала, что с Новой Йокогамой нам «повезло». Это слово пугало своей неправильностью. «Везёт» — так говорили о том, что не гарантировано, что подвержено случайностями. Но как такое может быть, когда Компания обещала нам Новую Землю?..

Папа Саид ещё сонно моргал, когда папа Джо вылез из капсулы — и я подскочила к нему для обнимашек. Но не успела я вместе с приветствием повторить его шутку о «виртуальной синице», как на нас обрушились новости. И папа Саид сразу проснулся и вылез, даже когнитивку не прошёл. И шутить вообще расхотелось.

Главная новость: когда корабли выходили из прыжка, что-то случилось, и «Фриду» утянуло назад. «Ситуация расследуется», — сообщили всем проснувшимся — сразу после слов о том, что «было зафиксировано повреждение внешней обшивки корабля». А шедший следом за «Фридой» «Кецалькоатль» просто исчез со сканеров.

Вторую новость передавали друг другу в очередях и чатах: оказывается, в день подъёма планетарной вахты только-только сняли режим повышенной готовности. Что мы его не застали — это уже было приятно, потому что при таком режиме вообще ничего нельзя. Но зачем его вводили?

Третья — хорошая — новость, как положено, пришла последней. И вместе с родителями я с разинутым ртом смотрела записи с разведботов. Это было как в виртуальной симуляции: зелень, воздух, вода, жизнь. Но только всё настоящее. Птицы! Животные! И люди.

«Лучший подарок!» — так я и сказала папам. Лучший подарок, потому что самая потрясающая синхронизация, какая только может быть! Я праздную совершеннолетие — и все люди радуются. И я продолжала считать это подарком месяц спустя, пока мы продолжали висеть на орбите. И даже через год.

Год, если считать по земному. По местному было меньше года — восемь месяцев и несколько дней. При том, что у них в году было десять месяцев, но по тридцать три дня каждый. А сутки были длиннее земных. И все спорили даже об этом: переходить на новое время или нет? Вообще — это новый дом или очередная зряшная остановка?

Я так толком и не поняла, почему мы сразу не спустились. Места всё равно бы хватило! Всем пассажирам со всех кораблей! Ведь там была огромная территория, где уже жили люди. Причём людей было всего ничего — учёные рассчитали, что их около двухсот тысяч. Или двести пятьдесят — невелика разница! Деградировавшие потомки колонистов Первой волны. А нас было шесть миллионов. Если с генетическими банками, то намного больше, но мы же не собирались сразу, ну, расти.

Вообще, это был сценарий, жить по которому хотелось мне с друзьями. И многие взрослые тоже были «за». «Одичавшие внуки переселенцев Первой волны на планете с завершённым терраформингом» — столько старых книг было про это! Мы в лагере даже ставили пьесу по мотивам Хайнского цикла Ле Гуин. Точнее, по мотивам виртуалки, которая была по мотивам Хайнского цикла, но это мелочи.

А ещё, тоже в лагере, студентки из старшей учебной группы сделали совместный проект, где был показан вариант магического переосмысления всего привычного нам. Техника, корабли, история, даже одежда! Читалось это как фантастический роман… Потом их включили в группу, которая высаживалась на Новую Йокогаму.

Но проблема была не в местном населении. С ним всё было просто — у нас почти сразу и словарь составили, и переводчиков настроили, и карту загрузили. Им явно было хорошо внизу, а значит, и нам всем будет хорошо, ведь мы и они — одинаковые люди. Обжитый участок изучили досконально: воздух, почву, воду… Но только его.

Остальная планета была с сильными магнитными аномалиями, из-за которых отказывали дроны. Разведботы туда не долетали, и с выпущенных спутников шли сплошные помехи. Доступной и открытой была только «земная» зона. Мы даже не знали толком, что там! И даже не знали, почему мы не можем выяснить!

Аномалию разгадал папа Саид. Вначале её сочли природной, потом подумали на инопланетян — на них всегда думали, когда было что-то не так. А он взял — и всё объяснил. Это была система противометеоритной обороны, как на кораблях Первой волны колонистов, только изменившаяся, с испорченным программным кодом. Как будто та система скопировала себя, и так несколько раз, поэтому накопились ошибки. То есть не ошибки, а мутации, потому что система продолжала работать и даже развиваться. Но связаться с этой системой никак не получалось — она стала как бы чужой для нас.

Мутация такого масштаба всегда оставалась теоретической. Папа Саид называл её «поэтической». Это звучало приятнее, чем «абсурдная», как говорили другие. Папа Саид занимался как раз такими мутациями, а его оппоненты считали, что масштабных длительных мутаций не может быть — «система коллапсирует». Всё равно никто не мог просчитать, то там может быть: для этого нужны были такие же мощности, как для гиперпространственных прыжков.

С папой Саидом спорили. Но в итоге его версию приняли за основную. Папа Саид говорил, что это была приятная версия. У него имелась другая разгадка — но её даже не записали. Что каким-то образом искусственный интеллект системы противометеоритной обороны обрёл сознание. «Почему тогда ИИ на наших кораблях не эволюционировали?» — спросили его, когда он озвучил эту мысль.

В общем, взрослые опять принялись спорить. Технические инженеры спорили о том, что именно ослепляет технику. Научные инженеры спорили, спонтанные это мутации или индуцированные, а если индуцированные, то чем. Социопсихологи спорили об общественном устройстве в деградировавшей колонии. Даже простые пассажиры кораблей никак не могли прийти к общему соглашению — что делать, как относиться к аномалиям, опасны они или нет… А ведь разбудили очень многих! Разумеется, еды нам хватало, но вкусностей стало так мало, что неквалифицированным пассажирам разрешалось заказывать расширенное меню только раз в пять дней.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 566