электронная
225
18+
Люди по эту сторону. Люди с того края

Бесплатный фрагмент - Люди по эту сторону. Люди с того края

Дилогия

Объем:
868 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-4078-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Люди по эту сторону

Посвящается М., Айре Р., О.К., Н.Н. и другим мудрым, талантливым и смелым женщинам, которые изменили мою жизнь.

I.1. Стена/время/имя

Я всегда жила у Стены. И моя мама, и бабушка. И родители моих друзей. И ветхие старухи со стариками, которые ранним утром выползают на площадь делать тайчи… Кроме тех, кто к нам переехал. Но и там, в других местах, за горизонтом и дальше, знали: Стена была всегда. Читали про неё в книгах. Слышали от тех людей, которые бывали у нас. Странники, торговки, бродячие лекари и переписчицы — даже если они просто проходили через нас, они заворачивали посмотреть на Стену и прикоснуться к ней.

Стена была всегда, и все знают о ней.

Самое главное: здесь жила бабка моей прабабки. Я сама видела — на Стене, если идти от нашего дома, на уровне глаз. Бабка моей прабабки оставила там свою подпись. Её звали Алана Шаддат. Большие разлапистые буквы, словно следы. А над ними — имя её матери. И значок «родила», похожий на бутон или сложенные ладони. Такой значок используют в хрониках, татуировках и подписях. Особенно на Стене.


Каждый может написать на Стене своё имя, или другие слова, или что-нибудь нарисовать. Можно использовать краски, а можно — цветную глину. Конечно, человеческая глина тоже годится. Детишки так балуются. Мы с друзьями покупаем краску в Сухих Ветряках и мастерим кисти из меха и палочек. И конечно, изучаем Стену, чтобы выбрать лучшее время.


Раз в неделю или две по Стене проходят судороги, она делается горячей и сразу же резко холодеет, а ещё из неё начинает сочиться едкая дрянь. Но это не из-за нашей мазни, разумеется, хотя рисунки пропадают первыми. Ссохшаяся глина отваливается по кусочку, краска покрывается трещинами. Рисуй хоть по чистой поверхности — рано или поздно, вибрация, перепады температуры и дожди разрушат всё.

Но чистой Стена бывает недолго. Там всегда-то кто-то живёт — лишайники, древесные грибы, жуки и улитки. На Стену падает солнце, и она нагревается, а всякая жизнь любит тепло. Если бы не чистки, уже через месяц Стену скрывала бы толстенная корка… Но Стена постоянно отряхивает свою шкуру — как корова, которая избавляется от слепней. Наши рисунки исчезают вместе со всем, что налипло. И становятся видны знаки, оставленные нашими предками.

В школе говорят, что это послания. Для нас. Из прошлого — в будущее. Глупость, конечно. Разве важно, кто будет потом? Пишут для себя. И наперекор Стене. Если она не может залечить свою шкуру, то как будто побеждаешь её…


Такую вечную подпись сделать непросто. Во-первых, ни краска, ни кисть тут не помогут. Нужен трафарет. И не простой — металл для него находят редко. Приходится заказывать мастерам, которые живут у Мёртвых Ям. И ждать, когда они отыщут нужное.

Но мало найти железку — надо ещё вырезать её правильным образом. Значит, идти в кузню, а там дерут втридорога!


Во-вторых, нужна формула. Составов, которые способны подъесть Стену, несколько видов — зависит от доступности ингредиентов. В принципе, всё можно купить или обменять… Кроме самих формул. Потому что хранят их мудрицы из деревенского совета, и они никогда не расскажут, если у тебя нет детей. Должен быть хотя бы один. А лучше три. Родишь троих — и нет проблем.


Поэтому на Стене не было и не будет мужских имён. Только женщины, и то не всякие. И не формуле дело. Бездетным просто не добыть нужного и не подкараулить Стену, чтобы выбрать момент для прижига. А после третьего ребёнка времени хватит на всё! Никто не назначит тебя на общественные работы, не пошлёт с поручением к соседям, не поставит никого заменять. Даже на деликатесы или украшения не надо зарабатывать — приходишь в торговый шатёр и выбираешь, что нравится, а деревня оплачивает.


Но главное — свобода. Кроме вечной подписи у бабки моей прабабки столько всего было! Она ходила искать край Стены — исчезла на пять лет, её уж и не ждали. Видела Закатное море. Поднималась на Белую Гору, которая торчит на юго-западе и мигает по ночам. Она родила четверых, и трое были девочками. Всякий раз, когда я вижу женщину, у которой на шее три вертикальные полосы и один треугольник, я вспоминаю про Алану Шаддат.


Однажды я тоже сделаю трафарет, вызнаю формулу, приготовлю губку и вязкую глину, и в одну из тёмных безлунных ночей прилеплю многослойную «подушку» к гладкой тёплой поверхности. Стена не сразу ощутит жжение. Когда она примется стряхивать глиняный ком, кислота уже навечно запечатлеет моё имя и имя моей мамы. А сверху я повторю «Алана Шаддат» и поставлю пять бутонов, чтобы никто не сомневался, кто из нас двоих жил раньше, а кого назвали в честь великой прапрапрабабушки.


Я всегда жила у Стены. И Стена всегда будет здесь.

Карта известной части мира. Высокое разрешение www.russelldjones.ru/lpes-map.jpg

I.2. Принадлежности для письма

После обеда должен был прийти старший сын Брунги, и управиться с ним следовало до сумерек… Ру предупреждала об этом трижды! Безрезультатно: Сальва кивала с понимающим видом, однако оставалась сидеть. Наливала себе ещё чаю. Аккуратно отрезала кусочек пирога, обсыпанного орешками. Сосредоточенно жевала, стараясь не потерять вставную челюсть. Проглотив, собирала крошки подушечкой пальца… И в очередной раз заводила свою любимую песню «зачем отпускать — вдруг с ним что-нибудь случится?»


Когда она сама была молодой, это звучало как «зачем идти всем — я дома подожду».

Никто и ни за что не мог выманить её за ограду! Про соседнюю деревню и речи не шло… Это стало темой шуток среди друзей-ровесников. Сальва смеялась громче всех. И продолжала домоседствовать.

С годами поводов не выходить за ворота становилось всё больше. Помогать младшей сестре. Поддерживать престарелую маму. Дочери и племянницы подросли — их тоже не бросишь. Когда кровельщик Шамф сломал обе ноги, кто-то должен был ухаживать за ним. А кто справится лучше? Только заботливая Сальва, уютная Сальва, домовитая Сальва, Сальва, которая печёт самые вкусные пироги и лучше любого знает, какие опасности поджидают в дороге!


Всегда она была такой. И теперь, когда из того круга друзей не осталось никого, кроме них двоих, знакомые причитания совсем не раздражали старейшину Ру. Скорее, успокаивали. Она уже успела переговорить с будущим путешественником и убедиться, что он подготовлен и обо всём осведомлён. И мысленно отмечала пункт за пунктом. «Ничего не забыла? Ничего».

Перечислив все болезни, от мозолей до простуды и от переломов до отравлений, всех ядовитых пауков, ос и ползучих гадов, все случаи нападения бешеных обезьян за последние триста лет наблюдений, покончив с погодными стихиями и ударами молний, Сальва начала повторяться и терять мысль. Даже самый свирепый ливень однажды утихает! А поскольку никто не возражал, не получалось и поспорить.


— Пора мне, чего рассиживать, — пробормотала она, надеясь на ответ, зацепку, повод задержаться.

Старейшина доброжелательно улыбнулась. И Сальва поставила на поднос давно опустевшую чашку.

— Не буду вам мешать!

Ру не прекращала улыбаться. Молча.


Посопев, Сальва осторожно встала с топчана, прошаркала до ступенек. Осторожно спустилась с веранды, крепко держась за перила, и направилась к своему дому.

Шла Сальва не спеша, с достоинством, задрав маленький упрямый подбородок. Широкие поля шляпы бросали тень ей под ноги. На каждом шагу тихонько тренькали бусины ожерелий, браслеты и серьги. Им вторили стеклянные подвески на широком ярко-синем поясе.

Идти было недалеко — на другую сторону площади. Сальва аккуратно обходила подсыхающие лужицы. Перед подозрительными участками, где могла быть скользкая грязь, медлила, пробовала ногой. Мостки уже убрали — сезон дождей близился к завершению, и солнечных деньков становилось всё больше. Но упасть можно и в такую погоду!


После обеда на площади было малолюдно, и за Сальвой следили все, кто оказался поблизости — школьницы, возвращающиеся из библиотеки, дорожный смотритель, зашедший за припасами, помощник поварихи с приятелями. Стоило попросить… «Но разве она признает, что уже не может сама?»

Глядя на грузную фигуру подруги, Ру не в первый раз подумала, что Сальве давно уже пора ходить с тростью, а лучше дать ей помощника, чтоб поддерживал.

Следующая мысль была ещё неприятнее: ведь они ровесницы! «Что же, я смотрюсь так же?» Но думать об этом вообще не хотелось!


Вздохнув, старейшина доела кусок Сальвиного пирога — как всегда, слишком вкусного, чтобы оставлять на потом. Смахнула крошки с лакированного подноса, на котором стоял опустевший чайник и чашки. Можно было позвонить в колокольчик, чтобы пришла внучка и забрала поднос, но зачем её беспокоить?

«Спит или читает, ну и пусть», — решила старейшина.

Достала из-под стола ларчик, предусмотрительно принесённый на веранду, поставила его на топчан, но крышку открывать не спешила.


Такие ларцы — резного чёрного дерева с инкрустациями из ярко-жёлтого янтаря и нежно-кремовой с прожилками кости — делали у Закатного моря. Обычно их привозили странники. Редко когда продавали… Старейшина вспомнила, как заволновалась её мама, услышав цену.

Лишь с возрастом Ру стало понятно, почему мама колебалась. Одно дело — серёжки, шёлковый шарф или южное лакомство. Большие покупки следует оплачивать из своего кармана. И не важно, сколько у тебя детей.

Но мама нашла решение.

— Я для работы! Нам нужно! — громко заявила она, поглядывая на других покупательниц, и без промедления отнесла сказочный ларчик своей тётке — тогдашней старейшине.

И не просто отнесла: втихаря переложила туда чернила, краски, тушь, татуировочные иглы, стилосы и перья. Все принадлежности для письма, которые раньше лежали в разных коробках, враз оказались вместе.


Вечером тётка осмотрела приобретение, постучала ногтём по глянцевитому листу вагги, на котором торговка указала кредитные покупки, посопела — но так ничего и не сказала. Да, дорого. Но глаз радуется. А главное, записи делают не для себя, а для всей деревни. Значит, этот как бы общественная трата.

…Но пользовалась прекрасным ларчиком хитрая племянница: она служила писаркой, помогала с иглами, разводила тушь. Со временем стала татуировщицей, а потом и дочь свою научила. И вместе с навыками передала привычку любоваться инкрустациями и резьбой.


Старейшина привычно погладила круглую пластинку на крышке. Зрение у неё было не такое как в молодости, но вблизи она по-прежнему различала каждую мелочь. В бугристом янтаре застыли крошечные пузырьки воздуха и комариные крылышки. И ни единой трещинки в дереве или скола на костяных пластинах!

От золотистого круга расходился асимметричный орнамент из ромбов, переходящих в лепестки, а потом в капли, а потом опять в геометрически идеальные ромбы. Если пристально смотреть, можно заставить орнамент ожить…


Она так увлеклась, перебирая воспоминания и яркие мелочи из ларчика, что не заметила его прихода. Старший сын Брунги стоял внизу у перил, переминаясь с ноги на ноги и не решаясь потревожить старейшину. «Хороший мальчик», — в который раз подумала она.

— Добрый день, Емъек, — поздоровалась она с неизменно приветливой улыбкой, — давай, поднимайся.

Выложив на поднос всё необходимое, старейшина закрыла крышку и убрала ларчик обратно под стол. Накрыла топчан тонким матерчатым полотенцем с вышитыми звёздочками.

— Ложись на левый бок. Как позавчерашнее? Не кровило?

— Нет, матушка, — церемонно ответил он, выполняя её указание, — вот здесь чесалось, но я терпел, не трогал, — он указал на ключицу.

На вспухшей шоколадной коже просматривались синие и красные знаки, полускрытые засохшей кровью.

Старейшина аккуратно ощупала припухлость.

— Температура не поднималась?

— Нет.

— А ты измерял? — прищурившись, уточнила она. — Или тебе так показалось?

— Конечно, измерял! — возмущённо воскликнул он, но справился с эмоциями и продолжил уже спокойнее. — Каждые три часа, как вы велели. Как колокол пробьет, сразу термометр настраивал.

— Я потом дам тебе порошка — выпьешь перед ужином, — старейшина надела очки, которые принадлежали той самой двоюродной тётке. — Ну, приготовься. Так, где мы остановились?..

Несколько минут она сверяла незаконченную татуировку с листом бумаги, куда заранее выписала все данные. Позже этот лист подошьют в хронику, к остальным паспортам. А копию, запечатленную на коже Емъека, будут переписывать старейшины в других деревнях.


…Сказать начистоту, Ру была согласна с Сальвой. Не стоило отпускать парня! Но не из-за дорожных опасностей. Если жить не по уму, то и за порог идти не надо, чтобы голову сложить. А старший сын Брунги толков и рассудителен, многое умеет и легко учится. Все его хвалят — и всем его будет недоставать.


Люди — главная ценность деревни, и первая задача старейшин — заботиться об этой ценности. Минус руки, ноги и сердце — всегда нехорошо. И пускай работников хватит на запланированное, включая погодные катаклизмы, неурожай и нашествие крыс. Пускай людей прибавилось! Ру не хотела никого отпускать.

Но как Сильву не выгнать за околицу, так и Емъека не удержать внутри деревенской ограды. И ничто его не остановит: ни выплаты, установленные деревенским советом, ни боль от игл…

Ру подтёрла выступившую кровь. Емъек дышал ровно. И молчал.


Отметить нужно многое: родителей до третьего поколения и родичей до четвёртого колена, были ли у них болезни, которые передают детям или внукам, не было ли случаев бесплодности или неудачных родов.

Мужчинам такие татуировки делают, когда они уходят, куда глаза глядят. Иначе хватило бы бумаги — как у мужей по обмену, в чьих паспортах указывают, на сколько можно уйти и в какую сторону. А вот странники ни перед кем не отчитываются. Если же захотелось где-то пожить, оставайся хоть на месяц, хоть на год. А старейшины перепишут всё, что отмечено на коже. Если получится, для новых детей. Или просто — для своих хроник, обновляя старые записи и заполняя лакуны.


Пока Емъек терпел, мечтая, как дойдёт до Закатного моря, услышит песню белых китов и найдёт свой осколок солнца, пожилая татуировщица набивала знак за знаком и думала о той, кто прочтёт её работу.

В деревню Ру приходили ради Стены, и здесь привыкли принимать гостей. А старейшина привыкла изучать чужой почерк — и так знакомиться со своими коллегами. Далёкие земли становятся ближе, когда видишь метки тамошних мудриц… Татуировки на коже Емъека были как ответное послание. Ру улыбалась, представляя свою сестру где-то там, на другом краю света.

«Посмотрит на мою руку и, может, спросит, как меня зовут, и какая я из себя. Я вот всегда интересуюсь».

I.3. Разумная цена

Я всё поняла, когда перестали брать нитки и жёлтый перец — самый ходовой товар. Из мастерских ничего не заказывали — и не предлагали закупить. Не толпились покупатели у шатра — изредка собиралась жалкая кучка из тех, кому заняться нечем. Подходили поглазеть, с соседями потрепаться, покопаться в ящиках, чтобы под конец расщедриться на самую дешёвую мелочёвку… Но я всё поняла на нитках и перце.

Нагнала я её в Солёных Колодцах.


В центре площади, между обеденными столами и общественной душевой, стоял несобранный шатёр Зейзи — красный с жёлтыми ромбами и знакомой прорехой на боковом полотнище. Прореха издевательски ухмылялась: за год она подросла, но, видимо, ещё не достигла размера, за который стыдно.

Сзади притулилась пустая тележка. Рядом ослик пил из лохани. Я остановилась, отстегнула постромки, чтобы мой серый тоже смог напиться. И обогнула шатёр.


Зейзи даже не начала укладываться.

— Ты нарушила график, — сказала я вместо приветствия.

Покупателей не было — тем лучше.

— Добрый день, Махочка! — как обычно, она выглядела невинно и свежо.

— Ты нарушила график, — повторила я, повысив голос.

— У меня ослик захромал! — сообщила она.

«Знаю я твоего ослика, — подумала я, закипая, — здоров, как бык, и такой же умный. Ни одного смотрителя, небось, не пропустила от Туманных Вздыбей, если не раньше!»

Но попрекать таким глупо. И я в третий раз заявила:

— Ты нарушила график.

Мы обе знали, что это значит. Хорошенькое личико Зейзи подурнело, когда она поняла, что спуску я ей не дам.

— Будет тебе штраф, — пробормотала она, — не ори! Дрянь ты, Маха! Понятно, почему никто тебя не любит!

«Зато тебя — все!» — но она не заслужила перебранки.


— Отдашь штраф и встанешь после меня, — продолжила я.

И пока она не успела возразить, подсластила лекарство:

— Если встанешь после, я не буду подавать жалобу. Всем буду говорить, что у тебя захромал ослик, и поэтому мы поменялись.

— Полштрафа! — Зейзи не могла упустить своего.

Я пожала плечами, соглашаясь. Есть много способов продать побольше. Например, как бы между прочим рассказывать: «Бедная глупенькая Зейзи, она идёт за мной — и у неё захромал ослик, наверное, под дождь неудачно попала, лишь бы товар не попортился!»


Пока коллега собиралась — не особо быстро, но и не настолько медленно, чтобы начать новую ссору, — я достала карту с графиками, присела за крайний стол и стала править.

Шла я чётко, а значит, Зейзи опаздывала больше, чем на двадцать дней. За такое полагался штраф и понижение в рейтинге, так что можно не мечтать о хорошем маршруте… Ну, следующий Сбор не скоро, и я бы не ставила на примерное поведение нашей любвеобильной девочки!

Важно другое: в следующей деревне заждались. Лучше не злоупотреблять их терпением — и прямо сейчас отправиться в путь. Пока солнце не печёт…


Собрав бумаги, я скатала их в рулон, убрала в кожаный тубус и посмотрела на свою тележку. Ослики обнюхивались. Зейзи таскала ящики, бормоча проклятия в мой адрес.

— Уже уезжаете?

Спрашивала девчонка… нет, уже девушка. Совсем молоденькая, юница, но между бровями белела точка, подтверждая начало взрослости.

— Уезжаю, — ответила я, направляясь к шатру.

— Вы же только приехали! — не отставала она.

— Только приехала — только и уеду.

— Хоть до вечера побудьте!

— Там, где вечер, там и ночь, а за ночью утро, — повторила я любимую присказку своей покойной наставницы. — Здесь у меня никто ничего не купит…

— Я куплю! — внезапно заявила она.

— Купить — не накопить, — вспомнила я другую присказку.

Шатёр Зейзи уже опадал, лишённый опор. Я впрягла серого. Прилипчивая юница держалась рядом и заглядывала мне в лицо.

— Чего ты купишь, чтоб я торчала здесь до завтра? — не выдержала я.

Юница не ответила.


Спрятав тубус, я отвела тележку, чтобы дать Зейзи место развернуться. Она даже не попрощалась! Потащила ослика прочь по дороге — назад. Что ж, мне в другую сторону.

Я хотела прокричать ей что-нибудь вслед — например, посоветовать, чтоб приберегла сэкономленные полштрафа до следующего случая, — как вдруг знакомая тупая боль проснулась внизу живота.

Было это так не вовремя и некстати, что я несколько минут простояла столбом, уговаривая себя, что «показалось» и «это что-то другое».


Не показалось. Не другое. Первый кровяный день. Понятно, почему я так бесилась вчера, и с утра была на взводе…

Тяжело вздохнув, я повела своего серого обратно на торговый пятачок. Разбирать шатёр глупо — ради одного-то дня. Да и какой сегодня из меня работник! В первый день хорошо отдыхать где-нибудь между деревнями, на травке, в тени. Вот ведь не рассчитала — о дорожном графике побеспокоилась, а про свой забыла!


— Значит, остаётесь?

Юница крутилась рядом. Чего ей надо?

— До завтра, да, — я распрягла ослика.

Надо бы его куда пристроить, чтоб отдохнул в тени…

— Я могу отвести к кухне, — угадав мои мысли, юница махнула в сторону обеденных столов. — У нас три осла, но на них сейчас по полям обед развозят. А вашего покормят и всё такое…

Возражать не было сил.

— Давай.

Просияв, она выхватила у меня повод и повела серого — как ни странно, он шёл резво, хотя чужим не особо доверял.

А я занялась собой — достала впитку и зашла в уборную у душа. Едва успела. Начала бы возиться с ослом — запачкало бы трусы, а то бы и на юбку попало.

«Скидку она заслужила, — думала я, глядя в сторону кухни, откуда возвращалась юница. — Что же ей надо? Складной ножик? Лупу?»


Проще было бы отблагодарить помощницу бусиками или другой цацкой — у меня был целый ящик такого добра, их часто приносят для обмена. А я не брезгую: у наставницы научилась. «Мелочь к мелочи, а итогом много», — любила повторять она.

Но не в этом случае! Глаз у меня намётан, и здесь украшениями не обойдёшься. Тем более что юница явно была равнодушна к украшениям. У неё и одежда выглядела по-деловому… Но юниц в мастерские не пускают. Ещё я успела заметить ручки инструментов за поясом. Ссадины на голенях и царапины на предплечьях — такие получают не в драках, а за работой. Можно было побиться об заклад, что она обожает читать…

В общем, известная натура. Из тех, кому не просто угодить. И кто очень чётко представляет, чего хочет.


Можно было опять пойти под навес, но я не хотела отходить от тележки, чтобы сразу выдать покупку нежданной помощнице. Но она остановилась у крайнего обеденного стола, поставила пузатую бутыль из выдолбленной тыквы и призывно махнула рукой. Пожав плечами, я подошла.

— Учти: обратно к своим вещам я сейчас не пойду. Не буду по солнцепёку туда-сюда мотаться.

— И не надо. Вот, угощайтесь, — она разлила ярко-зелёную жидкость по стаканам из толстого стекла. — Это наш…

— Никниковый настой, — закончила я. — Бывала я у вас. Спасибо! Да, больше нигде такого не делают!

— А когда были?

Вот любопытная!

— Пять лет назад, — я допила терпкий напиток и протянула опустевший стакан.

— Я вас не помню, — пробормотала она, подливая.

— Я тебя тоже, — усмехнулась я. — Не тяни — говори, чего хочешь!


Она нахмурилась, вздохнула, сжав узкие губы.

— Пообещайте, что ответите на мой вопрос. Что расскажете, о чём я спрошу, и чтобы честно! Всё, что знаете!

Голос у неё стал строгий, почти взрослый. А я впервые по-настоящему удивилась. Выходит, ей нужна не вещь, а информация.


Что это могло быть? О чём она хотела узнать?

О чём хотят узнать в её возрасте? Наверное, что-то про секс.

Может, у неё был неудачный первый раз. Или наоборот, чересчур удачный. Может, ничего ещё не было, но она что-то такое непонятное видела, свою маму, например, и теперь ищет объяснений. А может, ей не нравятся мальчики, одни девочки, и она не знает, что будет дальше. Поэтому и обратилась ко мне — у меня метка подходящая. А знакомым рассказать стесняется…


— Обещаю, — просто сказала я и сделала хороший глоток.

— Хорошо, — кивнула она, — теперь моя часть сделки. Я пошлю брата к бабушке, и она не продаст этой свою пряжу, — юница кивнула в ту сторону, куда укатили Зейзи. — Бабуля уже два раза пропустила, когда скупали. С этой договорилась, что вечером к северным воротам подвезёт. Я упрошу, чтоб продала вам. Бабуле всё равно, кому. А мне…

— Идёт, — я встала, — зови брата. Я сейчас…


Хотя живот продолжал побаливать, я не поленилась сходить к тележке и кое-что захватить. Когда вернулась, юница уже инструктировала худого бритоголового мальчишку. На нём была только обтрёпанная юбчонка да скромный школьный нашейник из деревянных бусин. Но подвески там были знатные: «грамота», «арифметика» и даже «астрономия». Значит, лучший в своём круге…

— …И передай, что я смешаю ей новую краску, — застала я конец фразы.


— Держи, — я протянула посыльному длинный цилиндрик конфеты, завернутой в лист вагги, — это тебе, — отдала такую же юнице, — а это мне, — и присев, я начала разворачивать потемневший, но не утративший гибкости лист.

Мальчишка поблагодарил и вмиг умчался, мелькая розовыми пятками. Угощение он прижимал к груди обеими руками.


Юница свою конфету положила на стол.

— Не любишь такое? — спросила я, откусывая кусок медовой карамели с перемолотыми орехами и цукатами. — Или бережёшь для удобного случая?

Юница загадочно улыбнулась.

— Как знаешь, — я пожала плечами, — но сделка что надо. В вашей деревне делают отличную шерстяную пряжу — ради такого расскажу всё, что попросишь. Ничего не утаю.

— Расскажите мне всё, что вы знаете о Стене, — попросила она.

И снова удивила! Я чуть не подавилась лакомством и спешно отхлебнула никники.

Юница из деревни, которая к Стене ближе всех, просит пришлую торговку рассказать ей об этой самой Стене!


— В хрониках собрано…

— Да читала я всё! — перебила она. — Что вы сами видели? Не с чужих слов, а сами?

— Всё, что я видела, уже описано, — закончила я мысль, — тысячу раз.

— Не может быть, чтоб всё, — она покрутила на столешнице конфету, стараясь не смотреть мне в глаза, — должно быть что-то ещё.

— Может, и есть, — вздохнула я, — но я ничего такого не видела. Ничего, что не видели другие. Если издалека, всё покрыто туманом. Ночью огоньки, разноцветные или красные. Вблизи — стена как стена. Везде высоченная, везде с наклоном. Везде немного загибается. Вдоль не посмотреть, потому что деревья с кустами мешают. Дрожит иногда. Всё, как записано в хрониках! Бывает горячей, бывает холодной. Деревья не растут ближе пяти-шести шагов. Животные не подходят. Что ещё…

— Сколько вам было, когда вы впервые её увидели?

Я почесала затылок, припоминая.

— Лет двадцать где-то. Я тогда ещё с наставницей ходила.

— И как?

— Да никак! — рассмеялась я. — Это тебе не на Белую Гору вознестись или Призрачную Луну увидеть! Интересно, но что такого? Стена. Подходишь, прикладываешь ладонь — ну, как бы здороваешься — и всё, идешь дальше, куда шла.

Она приуныла. Видно было, что надеялась на что-то особенное.

— А что тебе Зейзи рассказала? — осторожно поинтересовалась я. — Та, которая была до меня?

— Ничего! Сказала, что ничего не знает. Потом сказала, что если я куплю у неё все иголки, то откроет страшную тайну. Понятно, что издевалась…

— Это да…

Иглы — швейные, татуировочные и особенно медицинские — были самым дорогим товаром.


Я честно рассказала всё, что мне было известно. Да и как я могла знать больше юницы, с рождения живущей у Великой Стены? Тем более что она явно умела добывать информацию!

Но она заплатила мне за ответ гораздо больше, чем он стоил. И поэтому я чувствовала знакомый зуд — как всегда, когда сделка складывалась нечестно, с перекосом. С этим нужно было что-то делать, я себя знаю, иначе не будет мне ни покоя, ни удачи.


— Меня Маха зовут, — я протянула руку ладонью вниз.

Она удивлённо посмотрела на меня — взрослые, да ещё из бродячих семей, не часто предлагают дружбу школьницам.

— Инкрис, — она положила свою руку на мою, ладонью вверх — как это делают при первом знакомстве, — Инкрис Даат.

Розовая кожа была покрыта чёрными шрамиками и следами от ожогов. Такие ладони бывают у взрослых, которые работают в мастерских. И у школьниц, которые знают химию лучше всех.


— Может, от меня и будет толк, — решилась я, — уж слишком хорошая у вас деревне шерсть!.. Значит, так. Сама я не видела. Только слышала. От моей наставницы, лёгкой ей дороги. И она сама тоже… только слышала.

— Что? — жадно спросила Инкрис, наклонившись поближе.

— Мне кажется, такое нельзя записывать, — и я выразительно посмотрела на юницу.

— Я не буду, обещаю, — и она нетерпеливо прикусила губу, очевидно разрываясь между правилами хорошего тона и желанием меня поторопить.

— Великую Стену нельзя обойти, нельзя найти её край, невозможно подкопаться под неё или перелезть — это все знают, — голос наставницы звучал в моих ушах, и я старалась повторять слово в слово. — Чтобы попасть на другую сторону, нужно действовать иначе. Есть особый способ. О нём невозможно прочитать, но можно услышать вечером у костра, где собираются люди бродячего племени. И если ты услышала и запомнила, то должна будешь сама однажды рассказать кому-нибудь ещё… Были те, кому удавалось перебраться на ту сторону. Неявным способом они проделывали это, и не они находили этот способ, но он сам находил их. Далеко от Стены, в неожиданных и странных местах перед ними открывалась дорога, в которой они нуждались. И ещё кое-что…


Я вспомнила обстоятельства, когда услышала эти слова. Тогда мне показалось, что наставница говорила не о Стене.

Тогда мы хоронили людей из её родной деревни — той самой, которую погребло под селевым потоком на юге Юольских гор. Месяц не могли раскопать… И каждый день рыли новую яму в местном Лесу Памяти. А потом, когда всё закончилось, наставница попрощалась со мной и осталась с мёртвыми — следить за молодыми деревцами и вспоминать.

Не о Стене была эта история! Но информация есть информация. Если Инкрис так важно знать всё, пусть знает и это.

— Если ступить на эту дорогу и пройти её до конца, можно оказаться на другой стороне, — продолжила я после долгой паузы, — но обратно уже не вернуться.


…Вечером я грузила в тележку тёплые, пахнущие лимонными корками мотки яркой шерстяной пряжи. И всё думала об Инкрис, которая собирала крупицы знания, как собирают пух с коз.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.