электронная
179
печатная A5
480
18+
ЛЮБОВЬ к быстрой езде

Бесплатный фрагмент - ЛЮБОВЬ к быстрой езде

Ночное чтение

Объем:
376 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-5980-2
электронная
от 179
печатная A5
от 480

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

КОЛОКОЛ

как фигура высшего пилотажа

1

В возрасте одного года будущий блестящий элитный офицер Алексей Орлов был извлечен из–под воды посреди великой русской реки. А до того, вероятно, имел совершенно другие фамилию и имя, так никогда и не открытые.

Ослепительно ясной ночью в борт праздничному белому пароходу ударила ведомая пьяным рулевым тяжелая баржа, груженная отходами со скотобоен. Переломленный пополам, пароход пошел ко дну меньше, чем за десять минут. Раскаленные цветные лампочки иллюминации, гирляндами украшавшие палубу, эффектно лопались, едва касаясь черной воды.

Баржа, которая также получила пробоину, стала зарываться носом в воду, и груды желто–сизых хребтов, берцовых костей, рябоватых лопаток, копыт и сухожилий погрузились в волны и рассеялись по реке.

Народу утопло множество. Несколько матросов — в том числе и пьяный рулевой с баржи — долго ныряли среди жестких и скользких коровьих мощей к скрывшемуся в водах пароходу, вытягивая на ощупь все, что еще двигалось.

В частности, удалось спасти и неизвестного младенца.

2

Власти, всячески замалчивавшие подобные чрезвычайные происшествия, особого усердия в розысках родных и близких младенца не проявили, а желающих его усыновить не нашлось по причине того, что своим личиком он как будто бы походил на «дауна». По этой же причине его, не долго думая, определили в воспитательный дом для детей–сирот с замедленным психическим развитием, где директрисой была очень толстая и добрая женщина, которая называла сирот в честь любимых артистов. Таким образом малютка и был записан Алексеем Орловым.

3

Убого нищий, однако вполне идиллический воспитательный дом находился на окраине глухого провинциального городка, жители которого вели непритязательный и как бы патриархальный образ жизни, довольствуясь одним православным храмом, одной баней, одним рынком, одним универмагом и одним райкомом партии. Впрочем, нет: райкома там, кажется, вообще не было. А может быть, храма или бани?.. В общем, чего–то там точно не было… Своры запаршивевших бродячих собачонок кружили в яблоневых садах около заброшенной пожарной каланчи. На ветвях деревьев курлыкали, перекликаясь, дикие голуби, а высоко в небе парило несколько ястребов.

Подрастая в обществе слабоумных ребятишек, Алексей Орлов долго не знал того, что он отнюдь не «даун» и даже не умственно отсталый — какие бы внешние, якобы патологические признаки не находили в чертах его лица. Впрочем, с течением времени, надо полагать, он совершенно уподобился бы прочим воспитанникам интерната, не открой он вдруг для себя одну вещь. Скорее подсознательно, чем явно, в его душе отпечаталось то, что ценой всемерных и постоянных усилий ему, может быть, дан будет шанс преодолеть некую роковую предопределенность, которая все отчетливее проступала на его еще младенческом челе, словно страшные огненные знаки. Это стало не только наиважнейшим убеждением, но и практическим руководством к действию.

Самое страстное стремление достичь, вопреки всему, высшей человеческой полноценности укоренилось в нем в тот самый момент, как счастливое обстоятельство позволило на короткий миг вырваться из страшной животной стихии, которая медленно засасывала его и грозила поглотить совсем. Именно такой трясиной было отупляющее прозябание в воспитательном учреждении для слабоумных, где–то в огромных дистанциях русской глубинки.

4

Однажды интернат посетила с инспекцией какая–то расширенная комиссия. Инспектировать, в общем–то, было нечего. Допускать над сиротами жестокость, воровство и другие злоупотребления никому тогда и в голову не приходило, — особенно в провинции. Поэтому, отобедав в сиротской столовой, инспектирующие устроились отдохнуть под яблонями, сочувственно поглядывая на умственно отсталых ребятишек, которые маячили тут же — тихие и задумчивые, как цветы.

Лежал под яблоней и один инструктор из райкома, человек душевный и простой. Томясь окружающим его ущербным детским обществом, он усадил около себя толстую директрису и, расположив на большой, сильной ладони коробочку с карманными шахматами, склонял директрису к этому древнеиндийскому развлечению, объясняя, какие фигуры и в каких направлениях способны функционировать и проявлять себя в опытных руках. Ласково пригревало красное солнышко. Директриса лишь непонимающе улыбалась и осторожно отодвигала от него свои телеса, как бы не поощряя его дальнейших объяснений. В отсутствии партнера инструктор заскучал до такой степени, что уже собрался убрать свое древнеиндийское развлечение подальше, как вдруг один из мальчиков робко попросил научить его, воспитанника сиротского учреждения, заверив, что уже успел запомнить через плечо все изложенное ранее.

— Ну что ж, — удивился инструктор, — давай, брат!.. — И принялся растолковывать мальчику правила игры, которая почему–то была некогда особенно любима профессиональными революционерами, как большевиками, так и прочими эсерами.

Его удивление возросло беспредельно, когда выяснилось, что мальчик не только усвоил, как ходит каждая фигура, но даже оказался способен ориентироваться в шахматной стратегии и тактике.

— Да как же ты, брат, эдакий умница, — вдруг спохватился и ужаснулся инструктор, — в эдакой богадельне маринуешься?!.. Да тебе, брат, ведь учиться надо! Учиться, учиться и учиться, ты, брат, это твердо себе запомни. И не позволяй судьбе себя гнуть. Человек, брат, должен властвовать над обстоятельствами… Ты дерзай, а уж я за тебя обязательно похлопочу, — горячо пообещал он и, растроганный, даже подарил просиявшему мальчику шахматы. — Не такая, брат, у нас страна, чтобы не помочь ребенку человеком стать!..

5

Душевный инструктор действительно изрядно похлопотал где следует, и Алексея Орлова перевели из воспитательного учреждения для слабоумных в специальный интернат — для особо одаренных детей. Даже и некоторое время спустя инструктор интересовался существованием мальчика и присылал подарки, пока не спился совершенно и не затерялся в неизвестности.

C этого момента Алексей Орлов обнаружил недюжинную волю к самосовершенствованию, постоянно работал над собой и всячески развивал свои положительные задатки. Причем не только в смысле физическом и интеллектуальном, но в смысле, так сказать, нравственном.

Последнее он культивировал в себе особенно ревностно, и это потребовало от него мужества исключительного и героического, коим обладал далеко не каждый взрослый.

Дело в том, что с годами черты его лица видоизменялись, делаясь все более определенными. И то, что сначала, казалось, указывало на «дауна», теперь с абсолютной определенностью проступило как нечто пугающе жестокое и неординарно брутальное.

Уже в детстве, всякий раз взглядывая на себя в зеркало, он отдавал себе отчет, какого рода природное тавро он принужден носить на своем челе… И именно мужество требовалось, чтобы преодолеть отчаяние, — постоянно ощущая на себе это несправедливо позорное клеймение, которое как бы кричало каждому встречному и поперечному о якобы исходившей от него опасности из разряда самых мрачных, зоологически–грязных отклонений… Даже людям, прекрасно его знавшим — сверстникам, воспитателям и учителям, — знавшим, что на самом деле в нем живет душа нежная и предельно деликатная, — даже этим людям приходилось день за днем доказывать свою безобидность.

Можно лишь удивляться, как, будучи еще ребенком, он так стойко противостоял этому развращающему, вечно обращенному на него ожиданию зла, которым окружающие его буквально магнетизировали. А может быть, именно эта всеобщая подозрительность, а затем и откровенный страх в отношении его персоны, и питали его стойкость, — хотя обычно принято считать, что определенное ожидание со стороны окружающих как раз и провоцирует соответствующее поведение.

Поистине удивительно, как, не имея перед глазами никаких видимых примеров особенно высоконравственного поведения, ему удавалось двигаться именно в этом направлении. Как будто с младенчества он имел в себе какой–то нравственный камертон… Впрочем, возможно, любой человек, как бы он не поступал и что бы не говорил, все–таки в первом движении сердца всегда с абсолютной точностью отличает злое о доброго, — и в этом смысле всегда вменяем и может отвечать за свои поступки.

6

Итак Алексей Орлов постоянно работал над собой.

Подобно тому, как в чем–то ущербный человек, вопреки своей ущербности, иногда достигает замечательных высот в самосовершенствовании, так и Алексей Орлов, вопреки написанным у него на лице жестокости, грубости и необузданности, с юных лет стремился проявлять в отношениях с окружающими безмерную терпимость, скромность и добродушие.

Более того, там, где его товарищи–сверстники ударялись в начальные шалости и даже разврат, он стойко воздерживался от дурных влияний. Он не только не приобретал дурных привычек, но даже по мере сил и пользуясь особым к себе отношением, предотвращал некоторые эксцессы, — ведь волны порока, надо заметить, периодически захлестывали и одаренных детей, которые содержались в изолированном интернате, и, подобно сезонным эпидемиям, среди воспитанников вдруг распространялись то азартные игры, то мелкое воровство, то угнетение слабых, то рукоблудие и курение, а то еще и кое–что похуже.

В качестве своеобразного талисмана хранил Алексей Орлов маленькую коробочку с карманными шахматами, подаренную душевным инструктором и напоминавшую о внушенной инструктором уверенности не поддаваться судьбе и желании, несмотря ни на что, стать человеком.

Впрочем, в отличие от обычных детских домов, условия в специальном интернате для одаренных были созданы самые благоприятные. Со временем мальчик сделался одним из лучших учеников. Не то чтобы он проявил себя гением или вундеркиндом, но был, безусловно, умница и подавал самые большие надежды во многих отношениях.

Особенно он навострился в точных науках, отдавая предпочтение практическим дисциплинам — электронике, кибернетике и механике, — и вообще всему, что касалось техники.

Не с меньшей увлеченностью занимался он физической подготовкой. Здесь он предпочитал наиболее жесткие и мужественные спортивные единоборства — как бокс и борьбу, так и технические виды спорта. Будучи широк костью, хорошо сложен и высок, он превратился в закаленного атлета, обладающего незаурядной ловкостью и физической силой.

Что касается внешнего вида, то свои тело и одежду он всегда содержал в исключительном порядке и чистоте и заботился об этом, можно сказать, почти с суеверной страстностью.

Отличался он также чрезвычайной дисциплинированностью, инициативной исполнительностью, смелостью и решительностью.

Ему безусловно удалось внутренне и внешне раскрепоститься и распрямиться и силой натуры выработать презрительный, снисходительный, даже иронический взгляд на мрачные черты своего лица, которые, увы, нельзя было стереть или изменить никакими упражнениями. Он уже прочел и принял к сведению учение о так называемых антропологических стигматах Ломброзо, якобы указывающих на соответствующую психическую конституцию, — но по сути дела лишь определяющих отношение к человеку окружающих.

Он никогда буквально не формулировал для себя те основные принципы, которые сделал основой своего характера и благодаря которым успешно нейтрализовывал свой единственный изъян, — и главным тут, конечно, была его осознанная постоянная готовность поступиться любыми личными желаниями, обидами, амбициями, если только ради своего удовлетворения они хоть в малой степени побуждали к применению силы и жестокости, грозивших перерасти в неуправляемую стихию. Таково было главное правило, которому он неукоснительно следовал.

7

Алексей Орлов являлся одновременно и ваятелем и произведением, и к моменту выхода из интерната был изваян самим собой с такой тщательностью, гармонией и достоинством, что, пожалуй, мог бы украсить любое жизненное поприще. Однако принимая во внимание все вышеперечисленные его качества, идеальным местом, которое бы прибавило ему последний штрих и придало бы ни с чем не сравнимые блеск и лоск, была, вне всяких сомнений, военная служба.

Не секрет, что специальные кадровые отделы внутри громадной армейской машины занимались отслеживанием, выуживанием и, в дальнейшем, интенсивным курированием сверх одаренных мальчиков, имея исключительное первоочередное право отбирать их из общей массы одаренной молодежи во всех уголках могучей державы и проводить соответствующую работу по привлечению их для приспособления к нуждам своего ведомства, где перед ними открывались практически неограниченные перспективы служебной, научной и государственной карьеры. Со временем из этих мальчиков выковывались мужи, наделенные исключительными полномочиями влиять на судьбы целого государства.

Пока же, по окончании интерната, взятый под высочайшую секретную опеку еще с тех пор, как был замечен постоянным призером областных и республиканских научно–технических олимпиад и спортивных турниров, Алексей Орлов с восторгом принял предложение попробовать себя на военном поприще и, таким образом, оказался курсантом одного из лучших военных училищ.

Первый раз взглянув на себя в военной форме курсанта, он с удовлетворением отметил, что теперь его своеобразная внешность как бы обрела единственно мыслимую превосходную оправу, — хотя, в то же время, приобрела также предельную рельефность и эффектность.

Четыре года, проведенные в училище, были посвящены познанию военного дела с самых его азов, с самой его тяжелой и грубой стороны, включая казармы, поле и муштру. Частые учебные маневры перемежались участием курсантов во всевозможных локальных боевых конфликтах, где в составе специальных подразделений они причащались запаху крови и пепла. Это была совершенно уникальная индивидуальная подготовка. За каждым из курсантов закреплялась группа постоянных наставников, каждый из которых был ответственен за ту или иную часть тела, души или сознания своего подопечного, а все вместе они осуществляли комплексную программу формирования военного человека экстра–класса. Мельчайшие сведения и изменения, касающиеся внешней и внутренней жизни курсанта, скрупулезно фиксировались в его личном деле, составившем со временем объемистые компьютерные файлы, и всесторонне анализировались, — с тем чтобы контролировать, прогнозировать и регламентировать будущего аса. На каждом этапе проводилось свое функциональное просеивание воспитанников и в соответствии с выявленными показателями — распределение для дальнейшей службы. Лучшие из лучших, и в их числе Алексей Орлов, были направлены учиться на сверхсекретное отделение одной из военных академий, где в дополнение к уже приобретенным практическим знаниям и навыкам, получили всестороннюю теоретическую подготовку в вопросах глобально–стратегических… Словом, к концу своего обучения, свободно ориентируясь как во всех видах вооружений — начиная со стрелковых и кончая новейшими космическими и психотронными системами, — а также виртуозно владея всеми нюансами тактико–стратегического управления и планирования, включая масштабы целого государства, «номерной» элитный офицер, суперинтеллектуал представлял собой ценность, эквивалентную по вложенным в него средствам и, так сказать, по боевой мощи — одному суперсовременному стратегическому бомбардировщику со всей своей электронной начинкой или средней атомной подлодке со всей ее командой и ракетами…

8

О человеческом же облике блестящего офицера Алексея Орлова — как внешнем, так и внутреннем, — о том синтезе которых дало слияние двух его ипостасей: шокирующих черт лица, которые он смиренно нес с детства, и армейской выправки и антуража формы, которые, как уже говорилось, явились завершающим штрихом к личному человеческому идеалу, достигнутому упорнейшим трудом, — обо всем об этом можно было судить по реакции окружающих его людей: мужчины искали его дружбы, а женщины — любви…

Однако ни первые, ни вторые нисколько не преуспели в своих притязаниях. Алексей Орлов не допускал ни с кем иных отношений, кроме подчеркнуто официальных, служебных. В отличие от молодых офицеров–сослуживцев, для которых излюбленным коллективным отдыхом традиционно являлись охота, рыбная ловля и женщины, он предпочел без остатка отдавать себя государственным интересам. Специальный отдел аналитиков–психологов, занимавшийся индивидуально–личностной проработкой элитных офицеров, некоторое время даже находился в затруднении, следует ли рекомендовать Алексея Орлова для участия в осуществлении еще более ответственных операций и проектов, учитывая его замкнутость и эмоциональную независимость. Все усилия отдела по подбору для него близкого товарища или женщины, которые могли войти с ним в тесный человеческий контакт, ни к чему не приводили, — несмотря на то, что женщины, безусловно, подставлялись к нему наиболее подготовленные во всех отношениях, — каковая подготовка виртуозно велась в соответствующих учебных секретных женских подразделениях, и, как правило, никогда не давала сбоя в устройстве естественной психофизиологической стороны жизни личного состава, вплоть до образования супружеских пар… Собственно, из того, что элитному офицеру, как православному священнику, следовало до вступления в настоящее дело в конце концов обзавестись семьей (какой бы неординарной самоотдачей и преданностью нуждам отечества он ни отличался), — особой тайны не делалось, а в случае с Алексеем Орловым начальство не преминуло прямо указать ему на то, что в его интересах и в интересах государства, если бы он как–то прояснил как свои сердечные наклонности, так и планы личной жизни, — иначе перспективы дальнейшей служебной карьеры окажутся под большим вопросом. «Ну какого же тебе рожна, Алеша?» — якобы даже полюбопытствовало начальство на одном из собеседований, огорчаясь его неприкаянности.

Однако Алексей Орлов отнюдь не собирался ни огорчать начальство, ни тем более ставить под большой вопрос служебную карьеру, перспективу которой он видел во всемерной самореализации, — а именно, как раз в постоянном пребывании в такой профессиональной готовности, чтобы блестяще выполнять задания любого уровня сложности и ответственности. Более того, как оказалось, у него уже была на примете девушка, которая, как он полагал, вполне удовлетворяет его представлениям, которые до сей поры он таил так глубоко в душе, что никаким аналитикам–психологам не было позволено совать в них нос.

А между тем ничего сверхъестественного он не желал. Те же аналитики–психологи недоуменно развели руками, когда к ним, наконец, поступила информация о его выборе. Они–то уже готовились к тому, чтобы, может быть, разработать для него какой–то особый, пикантно–экстравагантный вариант и, в интересах дела, потрафить даже самым неожиданным интимным потребностям, — лишь бы он остепенился и его личная жизнь вошла в какое–то понятное им русло, а следовательно, могла подлежать контролю или, по крайней мере, быть прогнозируемой в смысле своего влияния на то, как он соответствует возложенной на него государственной ответственности. В сущности, ему нужна была самая обыкновенная «боевая подруга» (которых–то в первую очередь и готовили секретные подразделения) — простая и душевная, — и главное, одинаковой с ним судьбы (т.е. одинокая), — так чтобы они стали друг для друга единственно близкими людьми и ему уже не надо было бы желать ни с кем никаких других интимных отношений — будь то любовь или дружба. Тогда уж он целиком посвятит себя службе.

Словом, в данном случае аналитики перемудрили, упустив из виду самый естественных вариант для Алексея Орлова, и, когда его намерения прояснились, успокоились и занялись своим обычным «анализом» и «контролем».

9

Хрупкая, светловолосая девочка с наивными голубыми глазами была, тем не менее, очень красива.

Будучи по учебно–тренировочным делам проездом через тот самый тихий провинциальный городок, где в воспитательном доме протекло его раннее детство, он импульсивно пустился гулять по яблоневым садам, шумевшим вокруг заброшенной каланчи… Впрочем, может быть, это был совершенно другой городок — а ему вдруг забластилось, что тот самый.

Был поздний вечер. Слегка накрапывало. Он был в походной плащ–палатке с поднятым капюшоном. Он поднялся на каланчу и обнаружил, что на самую верхотуру набилась для времяпрепровождения молодежь из соседнего интерната, в котором, может быть, давно уже сменилась толстая добрая директриса, и атмосфера была отнюдь не идиллической. Компания диких зверьков враждебно воззрилась на него из–за перегородки. Однако никто не осмелился пошевелиться. Не говоря уж о том, чтобы поинтересоваться «закурить». Вопила дешевая магнитола. Попахивало какой–то самопальной дурью. Непрерывные отблески зарниц хорошо освещали смотровую площадку пожарной каланчи. Девочка лет семнадцати не отрываясь смотрела на него. Ее глаза необыкновенно блестели. Он не видел, что сидевший рядом явно дебильный мальчик с сигаретой, глубоко запустив руку ей под юбку, машинально продолжал перебирать пальцами.

— Как тебя зовут? — глуховато осведомился Алексей Орлов, пристально вглядываясь в ее чистое лицо.

Она пролепетала свое имя.

— Я скоро приеду за тобой, — пообещал он и, мгновенно выйдя вон, скрылся в садах, словно призрак — в своей шелестящей плащ — палатке с капюшоном… Он уже спешил к отправлявшемуся самолету.

10

Что и говорить, он стал для нее кем–то наподобие сказочного принца, которого дожидается — но, увы, всегда тщетно — каждая девочка–сирота, на всю жизнь осужденная быть закупоренной в своем темном царстве глухого захолустья, — и даже никогда не в состоянии осознать, что она, может быть, награждена редкостной красотой.

Правда, в их первую встречу на каланче ей почудилось, что за ней прилетел какой–то свирепый ангел смерти, — когда он предстал перед компанией в черном армейском плаще, мрачно поглядывая из–под своего капюшона. У него было такое лицо, словно он только что сбежал не то с галер, не то с урановых рудников. Ей показалось, что обещание скоро вернуться за ней — означает обещание убить. Ее коротенькая жизнь уже была, вероятно, переполнена изрядными грехами — вследствие пребывания в дурной компании, — а может быть, и не такими уж изрядными…

Так или иначе, второе его появление искупило все волнения и страхи — когда при свете пронзительного летнего дня, в парадном мундире офицера военно–воздушных сил Алексей Орлов подкатил за ней на новеньком, до блеска отдраенном армейском джипе — подкатил прямо к порогу их убогого воспитательного дома. Садясь в машину, она почувствовала, что уже никогда не вернется в эту грубую сонную жизнь, где ей, пожалуй, пришлось бы выбирать между местными паханами, заезжими мандариновыми князьями–кавказцами и милицейскими сержантами.

11

Посаженым отцом на их свадьбе был непосредственный начальник Алексея Орлова — покрытый боевыми шрамами поседелый генерал. Посаженую мать, однако, так и не подобрали.

Свадебный пир закатили сразу в нескольких лучших залах старой доброй «Праги». Этот день запомнила надолго даже видавшая виды закаленная ресторанная братия. И не столько воистину гусарским разгулом и, увы, таким же беспримерным свинством, — сколько невиданным ранее изобилием блестящих пар — десятки молодых офицеров, сплошь в безукоризненных парадных мундирах, поражающие прекрасной выправкой и статью, — в большинстве своем, несмотря на молодость, уже высшие офицеры с раскинутыми по обеим сторонам груди сверкающими «иконостасами» орденов и медалей, а главное, — рука об руку с такими же жизнерадостными и блиставшими туалетами боевыми подругами.

Невеста была так невероятно хороша, что каждый мужчина (независимо от возраста, материального достатка и состояния здоровья), видевший ее в тот момент, не мог удержаться от того, чтобы не пожелать эту «жену ближнего своего» — одновременно и благоговейно, и с дьявольским пылом. Впрочем, переводя взгляд с невесты на жениха, каждый мужчина тут же понимал, что не стоит желать подобного обладания не только себе, но даже и своему врагу… Единственное, чем каждый из гостей безусловно не преминул воспользоваться — так это тем, чтобы пригласить ее на один невинный танец, допускавшийся свадебным обычаем. Но и тут все–таки едва не приключилось несчастья. Один молоденький лейтенант после такого невинного танца был обнаружен в оранжерее летнего сада пробующим попасть себе в сердце из табельного пистолета, — только чудом удалось отнять у него оружие.

Словом, погуляли прекрасно. Одного шампанского выпили столько, что жители близлежащих домов не спали всю ночь, потрясаемые батарейным хлопаньем открываемых бутылок, похожим на нескончаемый юбилейный салют. А на следующий день еще нестарый уборщик, вытаскивавший из помещения огромный мешок с пробками, надорвался и даже, едва не расставшись с жизнью, был экстренно оперирован в Склифосовского по поводу грыжи.

12

Не будет натяжкой утверждать, что среда, в которую провинциальная девочка попала в качестве супруги блестящего элитного офицера, была высшим светом современной армейской аристократии — той ее истинно профессиональной, отборной частью, которая являлась действительно реально–практической силой, действующей и осуществляющей, что называется, волю громадной державы в последней инстанции.

Соответственно, и вся внеслужебная сторона той жизни, в которую окунулась новоиспеченная боевая подруга, имела все характерные черты высшего света — со своим особым шиком, богемной беспорядочностью, определенного рода снобистской замкнутостью и высокомерием, великолепной обеспеченностью быта и, естественно, своеобразностью интриг и внутренней иерархичностью… Хотя, пожалуй, можно сказать и так. В основе своей подобное существование имело ту же основу, что и существование любого закрытого армейского гарнизона, где за внешним однообразием и даже скукой кипят всевозможные страсти, источником коих служит, естественно, женская половина маленького сообщества. Однако материальные, имущественные возможности (особенно, в глазах женщины) отличались от какого–нибудь заштатного гарнизонного «бомонда» несоизмеримыми размахом и претензиями.

Мгновенно захватившие и закрутившие молодую красивую женщину прелести высшего света разлились нескончаемым разнообразием проявлений: изысками «столичного» обращения; удобствами просторной ведомственной квартиры; служебным и собственными авто; чудесами бытового и медицинского сервиса; дачей, похожей больше на среднее поместье; элитарным армейским клубом с развлекательными и спортивными мероприятиями; торжественными приемами, банкетами и прочими застольями по поводам, о которых ввиду их государственной секретности ей чаще всего даже знать не полагалось, — и главное (вкупе со всем вышеперечисленным) — тем стремительно растущим весом и авторитетом, которые приобретал ее молодой супруг и которые ощущались не столько непосредственно, сколько через то, с каким любвеобилием в высших сферах холят, балуют и почитают своего избранника и защитника и в каковом любвеобильном угождении достается обычно купаться не самому избраннику и защитнику, а его родным и близким…

13

Если и существуют какие–то высшие стандарты человеческого благополучия, то им, без сомнения, совершенно соответствуют первые годы семейной жизни Алексея Орлова и его молодой подруги.

Эти так внезапно соединившиеся мужчина и женщина были действительно готовы друг на друга молиться. Особенно преизбыточное излияние любовного меда казалось поразительным для Алексея Орлова, — еще недавно отличавшегося монашеской холодностью и сдержанностью и которого невозможно было даже заподозрить в такой безоглядной привязчивости к кому–либо и в таких неисчерпаемых запасах душевной и плотской нежности и преданности. Если бы кто–то посторонний услышал, какими своеобразными ласково–интимными прозвищами он наделял супругу, то, пожалуй, не поверил своим ушам, — да и как поверить, что с уст этого твердокаменного воина, олицетворявшего мужественность, могут слетать умильное сюсюканье и приторно–сладкая любовная чепуха. Впрочем, о подобных сердечных «слабостях» никому и не было известно, — за исключением тех, кому было положено об этом знать по долгу службы.

Что же касается молодой жены Алексея Орлова, то она, несмотря на субтильное сложение, оказалась вполне в силах удовлетворить пыл супруга, с энтузиазмом и без остатка поглощая все расточаемые им нежности. Со своей же стороны, она с любовью, но в то же время с какой–то странной снисходительностью, всякий раз заставляла его содрогаться в своих объятиях и своим абсолютным пониманием самого нерва плотских утех неукоснительно доводила до исступления и детского лепета.

К чести сказать, она без надрыва перенесла мгновенную перемену в образе жизни, ознаменовавшую счастливое вхождение в привилегированный слой общества. Она совершенно спокойно избегла двух крайностей: с ней не случилось весьма частого в таких ситуациях пошлого помешательства на «аристократизме», а также не привился чахоточный «кухаркин комплекс», довлеющий вечным ощущением своей неполноценности, забитости и униженности.

Сохранив светлое провинциальное простодушие и живую любознательность, она была всегда весела, энергична и общительна. Со здоровой увлеченностью и постепенно вырабатывавшимся вкусом она пользовалась всеми представившимися возможностями познать радость жизни. Благодаря своей искренности и легкому нраву, она приобрела множество подруг, — причем, не только в замкнутом кругу «высшего света» (то есть офицерских жен и дочерей), но также среди так называемого обслуживающего персонала. Даже прежние ее подруги по интернату иногда объявлялись у нее и бывали всячески обласканы, — но, смущенные и потрясенные «атмосферой» и новым ее «положением», недолго погостив, бесследно исчезали.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 179
печатная A5
от 480