электронная
180
печатная A5
549
16+
Левентик

Бесплатный фрагмент - Левентик


Объем:
436 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-0885-6
электронная
от 180
печатная A5
от 549

Часть первая. С бала на корабль

КАРАМАТИ — особая ветвь человеческого рода. Немногочисленны по сравнению с атми (см.), легко узнаваемы по внешнему виду, т.е. чёрной коже и белым волосам (т.н. метка К.). Оттенок может незначительно меняться в зависимости от климатической полосы региона проживания.

Внешность не обусловлена генетически. Столь резкое различие между представителями одного биологического вида объясняется тем, что в телах К. перевёрнут баланс энергий.

Вследствие этого каждый имеет одну способность, не поддающуюся научному объяснению (в просторечии «магия»). Стать К. нельзя, можно только родиться. У кого родится ребёнок-К., заранее никогда не известно. Обычно это случается в семье атми и новоявленного К. забирают у родителей в возрасте шести лет. Также его принимают в касту кахини (см.) независимо от прежней принадлежности.

Исследования и расчёты внятных результатов не дали. Науке пока мало известно о феноменах и загадках окружающего мира, и чем обеспечивается метка, остаётся неясным.

Навалаар и Хоарву

Maarakitani kmini, т. 37

Общество и воспитание требуют от нас уже быть к семнадцати годам серьёзными людьми. Но временами, святые бессмертные, это так сложно!

Кейми-кхуно Гибриир,

военный советник и соратник первого вану объединённого Самавати

1

Я пересчитывал слоги на пальцах, выводил буквы отдельными мазками и одновременно восхищался. Прямо-таки раздувался от гордости за себя, талантливого и великолепного. Отлично. Замечательно!…

На самом деле я себе льстил, в основном за тем, чтобы избавиться от смятения и взволнованности перед грядущей защитой.

— Ты так и не сказал мне, для чего нужно это заклинание.

Я чуть не выронил кисточку, наделав клякс, и повернулся на голос.

Карак с невинным видом сидел у себя на насесте. Непривычный человек вряд ли подумает, что это существо с обликом большой чёрной птицы умеет осознанно разговаривать.

Обычно лучший друг не мешал, пока я сочинял, а тут нарушил наше негласное правило: нити плелись вместе со словами, и если внезапно заговорить или как-то ещё помешать, тонкая «ткань» рвалась.

— Помнишь, как ты облез? — Я положил кисточку и обеими руками зачесал волосы за уши.

— Удивительно, что я, а не ты. Накрыть должно было тебя.

Когда ещё не была выявлена эта исключительно милая особенность моей силы, Караку вздумалось посреди работы сунуть клюв в писанину. Заклинание лопнуло, как ветхий невод, а у воронида половина перьев выпала — ему до сих пор стыдно вспоминать.

— А ты хотел посмотреть, что будет, — закончил я. — Ну, а если бы я покрылся шерстью?

— Это было бы забавно.

Полностью человеческий голос с имитацией человеческой выразительности — неизбежное следствие интеграции в наше общество — не позволял усомниться, что Карак говорит серьёзно и действительно видит что-то забавное.

— Зачем ты меня провоцируешь? — поинтересовался я.

— Чтобы ты перестал мотать себе нервы, — сообщил Карак. — Сам знаешь, что ничего плохого с нами не случится.

То есть он догадался, что я не работал, и решил отвлечь. Мне следовало бы понять это раньше — ведь он не мог и не хотел бы подвергнуть меня опасности, по крайней мере намеренно.

И он, пожалуй, прав — следует взять себя в руки.

Я с волнением скосил взгляд на большие напольные часы. Маятник мерно качался под стеклом, а стрелки показывали, что назначенное время неумолимо приближается и скоро ученики и преподаватели соберутся для защиты.

Стук механизма отдавался эхом от стен из монолитного гранита — гора Синяя Башня являлась чем-то вроде города внутри громады сплошного камня. Похожая на изъеденный жуками-древоточцами пень, она представляла собой бесконечные лабиринты, созданные с помощью магии и достраиваемые в течение целых веков.

Под воздействием энергии тело горы крошилось, плавилось и застывало — вот почему все поверхности здесь такие гладкие, а если бы не ковры и правила приличий, по полу можно было бы кататься, как по замёрзшей речке.

Подойдя к окну, прорубленному в толще камня, я залез на подоконник, раскинул руки крестом и немного свесился наружу, потому что высоты я никогда не боялся. В воздухе пахло мёдом и носилась золотая пыль — цвели стеклянные деревья.

Почти сразу прищурил глаза — лес, расстилавшийся на километры вокруг, остро сверкал в лучах полуденного солнца, и глядеть было больно. Деревья были лучше видны у подножия горы, их кроны казались действительно вылитыми из стекла.

Стеклянный Лес, который охраняют карамати. Эх…

Наши с Караком вещи уже были собраны, так как выдвигаться к месту начала практики нужно в тот же день — защита должна закончиться до обеда. Всё необходимое, чтобы не много было тащить, а там уже можно будет забрать остальное в следующий визит.

— Может, на корабль? — со слабой надеждой предположил я, забираясь обратно в комнату. Отсюда, кстати, очень удобно запускать бумажных змеев — прямо из окна.

— Мечтай, — немного насмешливо оценил мою мысль Карак. — Я тоже помечтаю.

— Пессимист. — Я пожал плечами.

— Я реалист.

Он прав — скорее гауры начнут летать, чем нас распределят на приличное место. Всё из-за моего дара, который очень нелёгок в обращении и, честно говоря, обычно бесполезен, правда, мой учитель Реллан с таким же считает иначе — говорит, надо просто знать, как использовать.

Что ж, Эйлидани говорит почти то же самое, но про несколько другие вещи.

В дверь постучали, заставив меня обернуться, но сказать я ничего не успел — она отворилась на пару сантиметров, и в щель нахально заглянул мой давний соперник Кенафин:

— Привет, неудачники.

Не нужно было отпирать так рано.

— Исчезни, — посоветовал Карак.

— Куда вы, интересно, попадёте, ребята? — притворно заинтересовался парень. Наши лекари умели чинить, и на смазливом, почти девичьем лице у него не осталось даже шрамов. — Я мечу прямо во дворец к вану.

— В качестве шута? — Я не полез за словом в карман. С места не двигался, но, кажется, мои кулаки непроизвольно сжимались. Врезать бы наглецу, да мы уже не дети, это скверное поведение для благовоспитанного герена.

— Вам обоим, вместе взятым, и до шутов — как до неба, — дерзко выпалил Кенафин и, чуть ли не показав язык, смылся. Дверь гулко хлопнула.

— Детство, — произнёс я, успокаивая сам себя.

Удалось ему меня задеть, только никому не сознаюсь, конечно же. Удалось во многом потому, что он был прав: перспективы открывались не лучшие, прямо скажем.

— Он тебя побаивается, — заметил я со зловещей усмешкой.

— Ещё бы ему меня не побаиваться. — В ответе друга также слышался смешок. — Хватит обращать внимание на этого убогого.

— Согласен.

Я упрямо стиснул зубы и вышел в коридоры, договорившись с Караком, у которого были собственные дела, встретиться позже, когда мы уже будем свободными людьми.

Тут же пожалел, что забыл попить — внезапно очень захотелось, однако возвращаться я не стал, чтобы не давать себе лишнего повода тянуть время до последнего.

По дороге к учебному блоку я встретил группку из нескольких малышей под предводительством воспитателя-атми. Уже новеньких привезли, что ли? Пока они крутят головами по сторонам, пытаясь рассмотреть всё и сразу, но очень скоро привыкнут — среди чудес Синей Башни им предстоит провести много лет.

Карак волнуется за нас обоих, но лучше меня понимает, что бояться, скорее всего, нечего — если к защите допустили, это может означать, что сама защита всего лишь формальность. Тем не менее, я не мог избавиться от спазмов в желудке: мало ли какая случайность подстерегает? возможно, где-то вкралась ошибка? что будет, если зададут каверзный вопрос?

Ноги сами вывели меня привычным путём, которым я ходил каждое утро, и я осмотрелся по сторонам только возле аудитории, где проходила защита. По коридору, освещённому магическими лампами — от огня давно отказались, — разбрелись ребята из моего класса. Кто-то стоял, прислонившись к стене, кто-то сел на пол, кто-то беседовал — негромкие звуки разговоров наполняли коридор. Возле дверей я заметил своих приятелей. Уже сегодня расстанемся — отправимся, кто куда. Я подошёл, поприветствовал, и узнал — к облегчению и сожалению сразу — что остальные точно так же тратят время на мандраж, как и я.

Кто-то должен был быть уже внутри зала, то есть лица, возглавляющие дома — два патриарха и матриарх, — а также наставники рангом пониже. Белокожих атми непривычно много.

Я тоскливо взглянул на настенные часы — через пять минут можно будет войти. Длились эти пять минут мучительно медленно, мне казалось, что меня перетянули верёвкой поперёк туловища, а чтобы руки не дрожали, я сначала сжал их в кулаки, а потом сцепил в замок на животе.

Двое из троих, входящих в высокую комиссию, были моей приёмной семьёй. Как так получилось, стоит рассказать в другой раз, когда будет подходящее время и благодарные слушатели, а не теперь, когда я вот-вот забуду, как меня самого зовут.

Несмотря на это, никаких поблажек и никакого снисхождения ждать не приходилось — покровительство в моём случае заключается разве что в том, что в моём жилище есть окно, а не магические рисунки на стенах, как у многих других. Соседями моими в жилом блоке были ученики из богатых семей, в том числе Кенафин, однако сам я, в отличие от подавляющего большинства, не знал ни своей родовой фамилии, ни родных отца и матери.

Наконец подошло время, и мои соученики потянулись к входу. Зал без окон с друзами кристаллов на стенах понемногу заполнялся людьми. Парни и девушки занимали парты, опасливо поглядывая на преподавательский стол в конце зала, покрытый лазурно-синей скатертью с вышитой серебряной звездой.

Там нас ждала аттестационная комиссия: Мивенар Халья, Талавару Реллан и Алиеру Ноквуфин — все соответственно «-рохо», то есть карамати. Других людей здесь практически и нет, мы видим их относительно редко — если только это не преподаватели общих предметов да каази, то есть слуги. Но все они живут в отдельных кварталах и часть времени их не видно и не слышно.

О, и Кенафин здесь, разумеется. Хотелось бы, чтобы у него были неприятности, но, к сожалению, он не дурак и не двоечник.

Стрелка часов над входом щёлкнула. Ноквуфин и Реллан прекратили перешёптываться, развернулись, выпрямили спины. Халья перестала теребить кисточку для туши и подняла голову, так что стали полностью видны сделанные красной и белой краской ритуальные узоры на лице, показывающие статус замужней женщины. Раздался скрежет отодвигаемых стульев — все присутствующие повставали со своих мест, чтобы поприветствовать таким образом комиссию. Я тоже: у нас классическое учебное заведение и традиций здесь придерживаются даже более строго.

— Всем доброго дня, — начал Реллан. — Садитесь. Надеюсь, вы понимаете, что решается ваша судьба, а потому подошли к защите ваших квалификационных работ со всей ответственностью…

Мы с благоговейным ужасом внимали, но про себя я — и вряд ли только я — немного досадовал. Возможно, правдив слух, что это нагнетание напряжения, официальная атмосфера — лишь пустые формальности, а результаты тестов и проверки работ уже давно известны. Значит, эта троица тратит здесь время только в качестве дани обычаям и за тем, чтобы мы, без пяти минут выпускники, до последнего момента не расслаблялись (изуверы…).

Это было бы неудивительно: за годы о каждом ученике становится известно много — что умеет и чего от него ожидать.

Реллан был краток и объявил, что теперь аттестационные испытания можно начинать. Он любил выглядеть грозным, но не всегда таковым являлся.

— Я вызову по списку или есть желающие начать? — поинтересовался секретарь-атми.

В ответ на это первая из защищающихся нетвёрдым шагом вышла вперёд и встала за кафедру. Молчать и мяться не рекомендовалось, всё-таки это значимое события для каждого молодого карамати и торжественное мероприятие — ведомости на государственном флаге лежат, можно сказать. Цветочные гирлянды по стенам тоже синие, национальных оттенков.

Девушка по имени Холана представилась и пустилась в пространные объяснения того, что собой представляет её работа, при этом делая размашистые жесты руками и шаря по сторонам широко раскрытыми глазами. Настолько широко, что они казались белыми.

Халья вежливо кашлянула — самопрезентация затягивалась. Я отчётливо услышал, как Ноквуфин негромко сказал Реллану: «Может быть, я пока пойду пообедаю?»

Холана поняла намёк, завершила рассказ в двух словах и поспешно удалилась на своё место. Вместо неё за кафедру в качестве руководителя проекта встал Ноквуфин и выступил со своими выводами о дипломе. Я попытался расслабиться и унять мандраж — все нервничают, и ребятам я в основном сочувствую. В основном.

Студенты потянулись друг за другом, а я сказал себе, что это такой экзамен, только слишком популярный и серьёзный. Как-нибудь проскочим — сразу после защиты каждому нужно взять направление и оправиться сегодня же к месту практики.

Сама защита шла гладко, моих соучеников не мучили лишними дополнительными вопросами, и я почти расслабился. Однако, когда поднялся и встал за кафедру, почувствовал, что язык норовит отняться.

— Ну… Я…

Да что такое? Я не раз делал доклады и выступал публично, к взглядам привык, поэтому не дал себе смутиться. Речь пошла складно. В конце я кивнул, сказал «всем спасибо за внимание» и сел на свой стул.

Моим собственным руководителем был Реллан, который сейчас и встал за кафедру. Я часто посещал его практикумы и дар у нас был схожим — кому же ещё брать на себя мой проект?

До этого дня мы не обсуждали рецензию на мой диплом, но я, кажется, угадал, выбрав из уже составленных заклинаний самые, по собственному мнению, лучшие, переписал начисто и покрасивей и переплёл заново. Сошлись во взглядах.

— …это действенно, даже господин Алиеру-рохо со мной согласен…

Ноквуфин, сидевший молча, медленно кивнул, как во сне, но ничего не сказал. Главное, чтобы на меня не смотрел. Его сканирующий взгляд никогда мне не нравился.

— Вонючий подлиза, — буркнул Кенафин себе под нос.

Я проигнорировал этого болвана. Скоро он исчезнет из нашей с Караком жизни.

Ещё десяток страдальцев, то есть студентов, и главное событие года достигло кульминации. Реллан, Халья и Ноквуфин собрали ведомости и не сговариваясь ушли в дальний кабинет на закрытое совещание. Зал тут же наполнился шумом — ребята принялись обсуждать защиту, явно наслаждаясь тем, что теперь говорить можно.

Прошли томительные десять минут, и наконец члены комиссии вновь появились в зале. Мы затаили дыхание.

— Мы, высокая комиссия, — объявила Халья, — признаём вас всех в полном составе пригодными к службе на благо общества согласно традициям и действующему указу вану свободного и объединённого Самавати.

Вздох облегчения вырвался у дюжины человек. Нас опять начали вызывать — теперь для вручения документов.

— Сообщаю от имени всех, что ваш диплом успешно засчитан, — сказал Реллан, церемонно, по обычаю кахини, кивнув и держась официально, как сейчас и подобает. — Вот ваше направление и символ братства.

Кажется, эмоции никак или почти никак не отразились у меня на лице — с большими усилиями и к моему счастью.

Я машинально взял протянутые запечатанный конверт и чёрный бархатный мешочек, благодарно поклонился. Вышел в коридор и плюхнулся на скамейку в стенной нише. Дрожащими пальцами надорвал конверт — у меня не хватало терпения идти к себе на квартиру и рассматривать всё там. Подписанный диплом. Даже не верится…

Достав сопроводительную записку, я пробежал глазами аккуратные строчки. В бумаге говорилось, что сегодня, первого числа луны трав мне необходимо отправиться в город, где найти человека по имени Эльглот-кхуно Ниттар. Вьяпар, садовник. У него надлежит трудиться следующие три года, нужен помощник в саду…

Что? Целых три года?! Какая там «служба на благо общества»?

Радость и облегчение испарились в один миг. Что я должен делать в хозяйстве у члена касты торгашей? Поверить не могу, что мои родители непредвзяты… настолько.

Оказалось, Карак уже ждал на квартире и, похоже, с нетерпением.

— Ну как? — поинтересовался я из чистой вежливости, ещё не отвлёкшись от мыслей о скорбном будущем.

— Замечательно! — довольно воскликнул друг. — Только…

— Только тебе сообщили то же, что и мне? Тяжёлая работа.

— Прорвёмся, — попытался успокоить меня он. — Нужно же с чего-то начинать.

— Не тебе спину гнуть.

— Как знать.

Не ответив, я ещё раз осмотрел наше обиталище — не забыл ли чего. Создавалось необычное и не очень приятное ощущение, будто стены глядели на меня и прощались.

Часть своих рисунков я оставил висеть — может, повезёт сюда вернуться, а если нет и в мою квартиру заселится незнакомый маленький мальчик, пусть получит подарок от своего знаменитого предшественника.

Может быть, знаменитого. С голоду бы не умереть.

Так, у меня же ещё мешочек. Стоя лицом к свету, я раскрыл его и достал массивный серебряный перстень с сапфиром. Не отрывая взгляда от знака дома, сел на стул. И в это тоже всё ещё поверить не могу.

Надев драгоценность на безымянный палец правой руки — я рядовой член дома, — присмотрелся. Крупный сапфир окружали четыре направленных остриями наружу миниатюрных серебряных клинка, бывших частью орнамента. Всегда тонкая работа и качественные материалы.

Мы с Караком одновременно посмотрели друг на друга, рассмеялись и обменялись поздравлениями с теперь официальным совершеннолетием. Тут дверной колокольчик звякнул, и мы вздрогнули, оборачиваясь. Кто там ещё?

— Открыто, — сказал Карак.

Смазанные петли провернулись бесшумно, и мы увидели Халью. Я поспешно поднялся навстречу.

— Я зашла специально, от нас с отцом, — сказала она, плотно закрыв дверь, чтобы никто не услышал, но не двигаясь дальше передней. — Удачи тебе, сын. Ты всегда сможешь вернуться к нам. Ты знаешь, как мы к тебе относимся.

— Мам… — обречённо начал я. — Это что, правда? О распределении к вьяпар в сад?

— Правда. Работай усердно — сам не заметишь, как время пройдёт, — «успокоила» меня Халья. Я даже слов не нашёл, так и остался стоять с приоткрытым ртом.

— Он давний знакомый общины и постоянный клиент, — сказала мама, — и он прислал запрос на молодого карамати, для помощи — предпочтение отдаётся людям с твоим вариантом силы.

Альтруист, наверно. Согласен содержать бесполезных людей и платить им.

Постойте. Я прав, значит? Я должен буду, получается, вкалывать, как простой батрак? Какой-нибудь каази? Отлично. Просто замечательно. Нет, я понимаю, что это необходимо, что нашу молодёжь после выпуска отправляют послужить немного у каст, стоящих ниже — чтобы не задирали нос, как Кена. Но работа слуг…

Вот тебе и «свободные люди» — всё только начинается.

Эта пара усыновила меня, когда я только здесь появился в бессознательном возрасте. Не в шестилетнем, как большинство — потому что до этих шести лет жить было не с кем. Я почти всю жизнь провёл в Башне.

На пожелание удачи я не ответил. Да, я не любил своё имя, но поскольку нос не дорос придумывать всякие пафосные прозвища типа «Грозного Поэта» или «Острого Языка», требовал называть себя по фамилии. Обычно молодые карамати, пока учились здесь, носили и фамилию дома, и свою родовую, а для тех, чьи родители не были известны, полагалось именование «Нджалу», то есть «найденный». Если таких учеников в классе было больше одного — добавлялось «старший», «младший» или «первый», «второй», «третий»…

Так часто звали и меня, кроме того, было и прозвище «Тала». Только родители звали «сыном».

Следует заметить, что у тех же Реллана с Хальей с наибольшей вероятностью рождались бы самые обыкновенные дети — темноволосые и бледнокожие, поэтому таким парам своих детей иметь не то что настоятельно не рекомендовалось в связи с возможными проблемами, а запрещалось. Но не запрещалось усыновлять сирот вроде меня.

— Тала, идём, — сказал Карак. Он называл меня так — прозвище своего рода. — Нам желательно оказаться в городе засветло. Халья, мы тебе благодарны…

— …И я не забуду, — закончил я.

Всё-таки пройдя в комнату, мать обняла меня, я сомкнул руки в ответ — маленькая женщина, сам на две головы выше, потому пришлось склониться. Перед лучшим и практически единственным другом (не считать же друзьями кучу приятелей?) я подобного не стеснялся — ворониды в отличие от значительной части моих единоплеменников спокойно относились к проявлениям семейной ласковости при свидетелях.

— Главное, — с улыбкой сказала бывшая наставница, — это смелость, а она у тебя есть.

— Не чета моей рассеянности, — также улыбнулся я.

Мать ушла, напоследок растрепав мне волосы, но выдвигаться мы собрались рано — похоже, настал черёд прощаний, потому что на этот раз пожаловала карамати лет восьми. Мивенар-рохо Дангауна, она же — моя сестра. Тоже, значит, сирота — все её родные по крови мертвы, как и мои. И она такая же противница традиционных уменьшительных имён, как и я — требует называть себя не Дан, а Дани.

Белые, такие же, как у меня, волосы, заплетены в две короткие косички, аккуратно свешенные на грудь, руки заложены за спину, словно там зажата кукла. Склонив голову на бок и кусая верхнюю губу, сестрёнка молча созерцала нас. Её нелюдимая и вздорная по причине возраста рафи Марна с ней не появилась.

Дани подошла нерешительно — она не могла поверить, что мы уходим, — а я подхватил девчонку на руки, подбросил к потолку и тут же поставил на пол.

— Братец, ты ведь вернёшься, правда? — заглядывая мне в лицо и держа мои руки, так что мне приходилось сгибаться в поясе, спросила Дани с молящими нотками. — И ты тоже?

«И ты» подтвердил своё намерение, ненадолго отвлекшись от изучения адреса, по которому над следовало прибыть. Девочка скосила глаза на мой свежеполученный перстень и завистливо вздохнула — она сама ещё нескоро станет полноправным членом дома.

— Вернусь обязательно к празднику Укариби, да ещё с подарками, — пообещал я.

Конечно. Хотя бы для того, чтобы по традиции праздника пообещать ей защиту.

— Я буду очень-очень ждать! — восторженно пропищала девочка, подпрыгивая и обхватывая меня за шею. — Карак, тебя тоже!

Дани всё-таки попрощалась, как ни хотела потянуть время, и мы с Караком решили более не откладывать, иначе за прощаниями мы так здесь и заночуем, подведя ожидавшего нас Эльглота-кхуно. Более не говоря ничего, я подхватил вьюки, Карак забрался мне на плечо и мы отправились в путь, сами не предполагая, как скоро придётся вернуться.

Опустившись на подъёмнике к подножию горы, мы оказались в хозяйственной части, где нас ждали китихонду, точнее, только один.

Исполинская нелетающая птица в полтора моих роста, с клювом, похожим на лезвие широкого загнутого меча, угрюмо сверкнула небольшими глазками из полумрака стойла. По идее, эти птички опасные хищники. Дикие — хитрые и злобные, домашние же вполне доброжелательны, если не провоцировать.

Рыжее чудище почуяло дорогу и было радо наконец размяться. Я вложил удила ему в клюв, вывел из денника и, привязав к опоре, оседлал и навьючил. Всё это время Карак сидел на балке и благоразумно молчал: если китихонду испугается — только успей от клюва увернуться, отец одно время с распоротым плечом ходил. Мог и без головы остаться.

Птица спокойно ждала, пока я закончу и мы двинемся, а её товарищи выглядели обеспокоенными — ещё бы, они же остаются.

Одну ногу в стремя, другой с силой оттолкнуться от земляного пола — ай да я! Благо дело, ростом не обижен.

Высоченный, покрытый резко и сладко пахнущими цветами и длиннющими шипами кустарник плавно, незаметно глазу расступился, позволяя покинуть заколдованное место. Он растёт перепутанными сплошными зарослями, и проникнуть в место обитания карамати без их ведома обычно не представляется возможным. Как и выйти отсюда.

На нас же не пострадало ни лоскутка, ни пёрышка, однако китихонду нервно дрожал под седлом и «собирался», явно опасаясь за свои глаза — прижимал к груди короткие лапки и притягивал шею к туловищу, пока мы не выбрались из чащи на дорогу.

После Башни, которая была, по сути, городом, я был рад подышать лесным воздухом. Даже голова немного закружилась, и я на всякий случай сел ровнее.

— Крылья размять не желаешь? — невинно осведомился я у рафи, который сделал плавный круг над лесом и вновь угнездился у меня на плече.

— Разбойничков боимся, что ли? — не упустил своего Карак.

— Дураков, конечно, на свете хватает, — не стал спорить я. — Но я всего лишь хочу узнать, что с дорогой.

Он с деланной неохотой отлепился от плеча и взмыл повыше, а я зажмурился и прижал ко лбу кулак. Китихонду продолжал шагать по просёлку, даже не вздрогнул — наши птицы давно привыкли, что хозяева колдуют прямо на спине.

Чем отличаются карамати от атми, так это не в последнюю очередь гибкостью предметного и прочего восприятия — обычного человека зрение воронида, который видит каждым глазом в отдельности, давно бы свело с ума.

Сначала я увидел лес с высоты птичьего полёта. Жёлтой змеёй извивалась дорога, стеклянные деревья искрились, как хрустальная крошка. Карак спланировал ниже, и стала видна жирно блестящая глина, размокшая и превратившаяся в грязь.

Город мелькнул где-то на периферии, но я успел заметить, что до него не близко. Открыл глаза и задумался, опершись обеими руками о луку седла. Чего же ещё ожидать, раз под утро прошла гроза? Само собой, дорогу размыло. Таким образом, на месте мы будем к ночи. Потрясающе, конечно, но что поделать. Я разобрал поводья и цокнул языком, слегка толкнув китихонду башмаком в пушистый бок. Птица-скакун уже не пошла, а побежала неторопливой рысцой.

В этот раз во время сеанса я толком не успел уловить ощущения рафи и немного жалел об этом. Ничего, будет время в другой раз.

Дорогу сильно развезло — гроза была над лесом, ближе к городу, а не над Башней. Вскоре скакуну из-за дополнительного веса стало трудно выдёргивать ноги из жёлтой грязи, я аккуратно, чтобы не запачкаться сильно и не поскользнуться, спрыгнул с седла и зашагал рядом.

Вымазался чуть ли не по колено, более того, взмок и измотался — почти весь этот участок пути пришлось идти пешком. Попутно я то и дело доставал фляжку с водой и раздумывал, где бы по дороге попоить китихонду — меня немного беспокоило, как такой длительный переход отразится на его здоровье.

Через два часа реликтовый лес уступил место зеленеющим и уже колосящимся хлебным полям, и мы сели немного отдохнуть, прежде чем выходить на открытое пространство — погода сулила жару. Несмотря на стоящее над головой солнце, двинулись дальше, поля сменялись перелесками, но и я, и Карак воздерживались от идеи частых привалов — весь путь до Генгебагара занимает больше семи часов, нам надо было успеть к нанимателю сегодня. Башня город богатый, но в силу определённых причин вокзала у нас нет и все пользуются обычной дорогой — если была нужда куда-то ездить. Зато у нас есть прочая инфраструктура и собственный почтовый индекс.

Когда палящая жара ушла, на горизонте показалась сосновая роща — сюда местные горожане в конце октады ездили на прогулки, а также снимали дачи на лето. Дорога шла напрямик, и успевший измучиться под солнцем, я был рад деревьям и воздуху рощи, пропитанному запахами хвои и смолы.

Только-только закончилась весна, но кто-то уже отдыхал — с одного из дворов столбом поднимался дым, раздавалось потрескивание огня и протяжное женское пение на несколько голосов. На заборе сидели двое мальчишек лет восьми. Они прекратили болтать и во все глаза уставились на диво, шагом ехавшее мимо. Заляпанного глиной карамати, вялого полосато-рыжего китихонду, прикорнувшего на луке седла чёрного воронида. Мне следовало сделать знак приветствия, и я апатично поднял руку повыше. Теперь у ребят впечатлений на октаду вперёд.

Хутора, пастбища и другие следы присутствия человека попадались всё чаще. В той стороне, где лежало море, что-то слабо отражало небо — поля орошения, обслуживающие ближайшие городские районы. Когда я был младше, я упросил сводить меня посмотреть, и это сооружение с загадочным названием произвело на меня впечатление поделённого на квадраты болота, где-то покрытого ряской, где-то лужами и чахлыми кустами. Как отец мне объяснял, очищенные сточные воды сбрасываются в приток Нагаритары.

До города оставалось все ничего — он вырастал прямо впереди, как ещё один лес. Дорога немного уходила под уклон, и я слегка откинулся назад, чтобы меньше нагружать спину китихонду. Тот шёл медленно, он устал, как и я, а Карак вообще заснул, проведя полдня на крыльях. О том, что надо сориентироваться ещё и в городе, я старался пока не думать.

К счастью, мы добрались до северной заставы ещё при свете дня, а прибытие не стало приключением с досмотром и прочими формальностями только из-за моего лица — карамати реже имеет необходимость доказывать, кто он такой.

Как потенциальных преступников нас боятся не больше, чем атми, ведь причинить вред невинным с помощью силы мы не можем, даже если бы захотели. За преступлением незамедлительно последует воздаяние, и это будет отнюдь не смерть, а то, что способно испортить остаток жизни.

Было время, атми считали нас чуть ли не посланниками Маиши, а сейчас мы просто пользуемся уважением, без священного страха и трепета, как более сильные.

В чём-то, возможно, и сильные.

Казалось бы, принадлежим к высшей касте из-за непостижимых для рационального разума сверхъестественных сил, но кто в основном строит дома и корабли, кто управляет государством, кто торгует с соседями и кто, наконец, выяснил, что гребной винт производительней колеса? Всё атми, а мы только помогали, да и то потому, что смогли приспособиться. Не люди, а слуги народа почище мивали, которыми являются монархи и высшая знать.

Городские стены давно утратили стратегическое назначение, часть их разобрали и разбили на этом месте сады. Каменная кладка кое-где осталась, но лишь потому, что некоторые представители моей касты возмутились тому, что город лишают культурного наследия.

Миновав украшенные колоннами в античном стиле северные ворота и уйдя с проезжей части, я залез обратно в седло и попытался вспомнить, что мне говорили про адрес и то, как ехать. После леса и прошедшего дождя город показался мне неимоверно душным, затхлым и далеко не ароматным, но притерпелся я быстро.

Карак восседал на луке седла и молчал, ожидая, что пока я вспомню, и иногда демонстративно посматривая на небо. Улица, на которой мы оказались, точно являлась относительно новой — намного шире и светлее улочек Старого города. Дома здесь преимущественно деревянные, на одну семью, с наглухо огороженными сплошным забором дворами и глядящими на улицу окнами, в которых уже зажигались первые огни. Сумерки наползали со стороны гор, к заливу — вслед за уходящим солнцем.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 549