электронная
126
печатная A5
767
18+
Легенды о Шагающем камне

Бесплатный фрагмент - Легенды о Шагающем камне

Курс выживания для наблюдателя

Объем:
794 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-8787-6
электронная
от 126
печатная A5
от 767

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Всякое использование текста, оформления книги — полностью или частично — возможно исключительно с письменного разрешения Автора. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами. For information address: Copyright Office, the US Library of Congress.


© S. Vesto. 2009

© S. Vesto. graphics. 2009


senvesto.com


0619


сторонним наблюдателям

историкам отдаленного будущего

Претекста

Если воин кидает убогому и ворующему золотой, то это не чтобы сделать ему приятное. Блеск его хотя бы частью укроет прошлое. И найдет другого воина.

— Кутта Мл.

Здесь предлагается не совсем обычный футурологический прогноз, по форме и содержанию он будет несколько отличаться от того, чем пользовались обычно в таких вещах до сих пор. Я хотел бы сделать одно предварительное условие: при известной независимости взгляда рукопись можно рассматривать как легкое чтение. Правда, мне не хотелось бы, чтобы предложенное ниже воспринималось как еще одна новая работа на тему «я всем расскажу, до чего они довели планету», но тут уж как получится. Ни одно из высказываний, конечно, не будет иметь претензий на обладание космическим всезнанием — хотя рукопись оставляет за собой право, чтобы, вслед за перелистыванием последней страницы, сохранить у читавшего о себе такое подозрение. Вместе с тем, кое у кого, быть может, вызовет интерес удобный случай взглянуть на себя и на то, что его в этот момент окружает, глазами третьего лица — или, лучше сказать, глазами постороннего.

В меру отпущенных сил, я собираюсь показать, насколько непростой задачей бывает иногда оставаться добросовестным приверженцем принципа стороннего наблюдения. Лишь некоторые из приглянувшихся следствий хотелось бы предложить тоже. В обоснование же этих следствий было сочтено уместным чуть-чуть соприкоснуться со сферами довольно скользкими, говорить о них пока на сегодняшний день слишком громко не принято и лишь взглядом, как бы вежливым умолчанием давая понять, что понимающим к сведению принято. Пояснения будут придерживаться того частного мнения, что, загнанные в тень, сферы эти могут быть опаснее и что излишняя тишина именно по данным аспектам этногенеза привела бы к результатам скорее неожиданным, негативным и озадачивающим. Осмотр на месте продолжит наиболее простой ряд напрашивающихся аналогий. Одна-две из приближенных иллюстраций — чем бы всё предположительно могло закончиться — будут приведены в заключение. Каких-либо фактических подтверждений предложенным аналогиям и иллюстрациям, ввиду либо их известности самой широкой аудитории, либо в силу не зависящих от автора исходящих, не приводится.

Если повезет, то я немножко выступлю в роли историка и где-то попробую свои силы в качестве Геродота — не в смысле прилежного собирателя фактов для современников, но единственно лишь в рамках скромного учетчика для тех, что в конце концов всегда когда-нибудь приходят следом. Я не Хронист из Галикарнасса и у меня другие цели, и я могу позволить себе чуть меньше ясности в деталях и чуть больше добросовестности в смыслах. В рукописи обобщение «этнос» будет нести несколько более расширенное толкование, чем только как исторически сложившаяся этническая общность людей. Уверен, неспециалист легко проживет без такого рода тонкостей.

Вставлю еще раз тот же оборот, чтобы сообщить, чего мне не хочется — на этих страницах и дальше будет отведено особое место тому, что принадлежит к сфере моих пожеланий. Мне не хотелось бы прямо от порога сразу брать слона за бивни, а, насколько позволяет время, вначале осмотреться и совершить ряд обычных ритуальных движений.

Помню, первые попытки дискуссий на данную тему делались мной еще когда я ходил в детский садик, сидя на горшочках в тесном окружении товарищей по одной группе. Но тогда общий корпус умеренных замечаний не сумел вызвать понимания, не говоря уже о сочувствии. И даже более того, вернувшись совсем недавно издалека с высоких гор и вновь отдав дань обряду стороннего наблюдения, я увидел, что ничего тут не изменилось, что едва ли не все тут осталось тем же, чем и было всегда, прежним. Я не знаю, в чем здесь дело. Меня иногда посещает нехорошее чувство, будто я вновь один и передо мной — только тесный круг товарищей по одной группе. И уже нет никаких надежд на благополучный исход.

Синдром неопределенности не знает ограничений вселенной. У него свои представления о физике измерений и пределах возможного, и если тут хоть что-то еще делается, делается именем его. Насколько получается судить из наших космических далей, по поводу введения латинской графики в одном из этнических доменов нового каганата, точнее, его там запрещения было приведено уже столько правильных, обоснованных и нужных слов, что кажется назревшей необходимость произнести также и пару новых. И даже не столько в его поддержку, сколько в качестве скромной попытки отразить возможность иного взгляда — по другую сторону от взглядов заинтересованных, в старании лишь избежать их стандартной дихотомии. Сегодня ведь часто принято исходить из соображений гармонии в обсуждении.

Прибегая к языку формальной логики, квантовая реальность не имеет решения кроме того, которое еще не состоялось. В смысле известного боровского принципа дополнительности, существует определенная корреляция между тем, кто чего хочет, и тем, чего никогда не получит. И зависимость здесь прямая, а не обратная (вопреки общепринятой мудрости). В данной связи, совершая сколь угодно глубокий ретроспективный обзор, попробуем для себя вывести первую аксиому и склонимся к мнению, что все неприятности конкретного этноса, вся бросающаяся даже постороннему застойность этногенетической эволюции данного домена оттого, что он, так сказать, всегда слишком мало хочет. То же соотношение касается и этноса башкир, равно как и остальных представителей алтайской семьи языков. Исторически это вполне объяснимо. Разумеется, в жизни все как обычно выглядит несколько сложнее, и всегда есть некий крайний предел желаний, но он сегодня в такой астрономической удаленности от еврокочевого этноса и любых возможных этнопсихологических установок, что им следует походя пренебречь. И на мой взгляд, здесь вполне по-человечески понятно, но совсем не конструктивно начинать горячиться, как кое-где происходит на местах, пытаться что-то торопливо объяснять другой стороне из исторических нюансов собственной никому не известной и еще менее интересной лингвистики — и в конце еще вдруг выдвигать обвинения в некоем шовинизме, смысла тут совсем немного. У другой стороны это всякий раз будет лишь оправданно вызывать хорошо известный прилив положительных эмоций и легкую снисходительную улыбку сорта «а что вы нам сделаете».

Вообще, надо заметить, даже наблюдателям посторонним и по интересам очень далеким, распоряжения о недопуске в пределы русских земель латинской графики можно встречать, лишь качая головой. Они же не одни на этой планете. Правда, слишком многое говорит за то, что, будь это так, они бы не возражали. По моим наблюдениям, всякое упоминание хотя бы вскользь подобных тем ими с замечательной поспешностью определяется как «рост национализма». О том, что сама такая поспешность уже свидетельствует об их собственном национализме, они отчего-то всегда молчат. Это дело нужно поправить. Давайте посмотрим, что тут можно сделать.

Любой этнический язык — исключительное право и особая привилегия всякой конкретной культуры называть себя культурой, ее наиболее потаенные части сознания, слагаемые пресловутых архетипов мышления. Без них ни одному этносу мира нельзя всерьез рассчитывать выжить. Другая сторона в данном случае не имеет даже права советовать вам, каким язык должен быть и на что он не должен быть похож. Неловко даже предположить, чем бы обернулось, примись домен еврокочевников в обязательных выражениях рекомендовать русскому населению особенности их национального языка и в каких буквах тот должен быть организован. Навязывая свои буквы, напрашиваются на неприятности. Наблюдая за всем этим, вызывает только удивление, как по принятой традиции широким движением, уверенной, русской рукой сегодня забираются в самые деликатные свойства чуждым и далеким культурным формам и без тени естественной в других странах рефлексии насчет «можно ли?». Они совершенно точно знают, что можно. («Чуждой» — употреблено здесь лишь как вид несущей функции; думаю, никто не решит усмотреть тут обидного оттенка, поскольку вряд ли хоть у одного этнически русского повернется язык назвать данные культуры Turanians, Урало-алтайской ветви языков, «братскими». Мне было любопытно узнать, что по тому же вопросу смогли бы сказать более осведомленные люди, так один из них, имеющий к «архетипам» профессиональный интерес, не без иронии как-то заметил, что даже и сегодня, спустя несколько столетий бывает легче всего испортить настроение руссиянину, всего лишь не к месту коснувшись известного татарского нашествия по русским городам и безжалостного их администрирования. Что постороннему взгляду любопытнее всего: только после того, как очередной такой многострадальный русский город в очередной — уже в семнадцатый по счету, раз был буднично между делом сожжен до уровня погребов, — не по «рецедиву», а так, в рабочем порядке, кажется, Чернигов, — знаменитое русское терпение не выдержало, и на свет появилась знаменитая еще более, пережившая столетия сентенция насчет «татарина, хуже которого только гость, которого не звали». Логики, если вдуматься, тут не очень много, зато искренне. Легко представить.)

Касаясь таких и подобных им достаточно скользких тем, всегда было уместным порассуждать немного вслух о том, что можно говорить и думать и что нет. То есть об относительной словесной свободе. У вас о ней сегодня много говорят. Один благодетель в этом смысле порекомендовал даже как-то попытаться согласовать то, что сам в таком, свободном состоянии успел надумать, с официальным мнением, чтобы в какой-то мере подстраховаться и не быть с ходу задвинутым под виртуальную статью о сепаратистах — с тем чтобы как-то пригладить ненужные очертания и углы. Как сказал бы англичанин, прижать всех к сердцу. Со стороны и в самом деле выглядит так, что у вас что-то уж слишком четко очерчено, что думать можно, а от чего разумнее воздержаться. И кстати об этих сепаратистах.

О самом слове — быть может, наиболее употребляемом на сегодня в ряду других стратегических вооружений московского президента, частотность употребления которого под силу было бы перекрыть уже разве только «международным террористам». Я не социолог и не хроник и хотел бы где-то навести справки, велась ли или ведется ли в настоящее время хоть одним из дотошных политологов-лингвистов компьютерная статистика подобного рода, сколько раз на день лояльное подданное ухо в пределах досягаемости телевизионного динамика слышит то или это. Но со своей стороны не удивился бы, если бы в итоге выяснилось, что по частоте вступительных заходов первое не сильно отстает от второго. То есть уже как бы способно нести функцию взаимозаменяемости. «Сепаратист = международный террорист». Результат, замечательный уже сам по себе. То, к чему все пришло, вызывает из этногенетического мрака такие горизонты, что хотя бы немного на них нужно задержаться. Теперь даже у нерусских бабушек «сепаратист» занял свое место в личном составе наиболее крепких ругательств, войдя в обычный при-дворный обиход. Пожалуй, день, к которому так трудно шли и который в Москве, надо думать, был встречен с задыхающейся радостью, настал. В анализе бессознательных реакций массовой психологии такой нетрудный фокус называется апперцептивной суггестией, заурядное выведение из временного ситуативного состояния — устойчивого. В принципе, он доступен любому из вас. Все, что для него необходимо, доступ к телекамере с устойчивым сигналом на половину континента.

Но намного интереснее тут другое. С удивлением для себя я неожиданно обнаружил, что совсем немногие, до пугающего незначительная часть людей даже из убежденных в своей образованности еще хотя бы приближенно догадываются о том, что же конкретно может стоять за до такой степени любимым — или не любимым — президентом и приоритетной нацией, морозящим кожу термином. Что же в таком случае нужно думать о крепко пьющих слоях трудящегося населения, которое ничего не решает, но для кого все это делается. Этимологически «сепаратный, сепаратист» уходит в латинское «separatus» и означает «независимый, следующий самоопределению, отдельный, особенный, самостоятельный, свободный, индивидуальный». Но президентом, конечно, слово взято не из латинского, а из русского, который «снял» его с английского на самую широкую руку что-то около 70-ти лет назад. Самые известные из известных широкому кругу сепаратистов — страны Прибалтики, Финляндия, сотню лет наслаждавшаяся прелестями и любовью Руссии, и Литва, Латвия, Эстония. Никогда и ничего Москва не боялась так, как этого.

Невинное истертое слово означает всего лишь полную независимость от нее.

Ему предстояло в конечном счете стать первым в ряду смертных ругательств, пройдя позднее весь необходимый курс по программному внедрению в сознание населения, которому надлежало уже с бессознательного уровня знать, как правильно думать. За известной республикой «нового каганата», к слову, без всякого труда просвечивает история еще одной Финляндии и еще одной канадской провинции Квебек сегодня, чем и вызывается нервная рефлексия москвы.

То есть. Возвращаясь к террористам. Аккуратно следуя далее логической нити Москвы, переход даже одного из алтайской семьи языков на латинскую графику должен был бы непосредственно быть увязанным с: выходом из-под контроля русского языка, формированием национально-освободительного движения и, как все понимают, с сепаратной деятельностью. Что и требуется рассмотреть отдельно.

В качестве одного такого случайного примера — как метят себе новую территорию и как же в действительности надлежит сегодня правильно думать всем отдаленным этноареалам вплоть до неведомой японской островной гряды по мнению уже непосредственно центральноиздателей — я и избрал один переводной том-трактат, «центральноизданный» под обычным видом частного академического мнения.

1

Есть в Польше один философствующий медик. Зовут его Лем, и философствует он так интересно, что знаменит стал через это еще живым. И есть у него одна знаменитая книжка, «Сумма технологии» называется. Я долго ее одно время искал, мне ее еще в детстве настоятельно рекомендовали прочесть, и ее, несмотря на все мои старания, найти так и не удавалось. Оказывается, книжку ту очень долго не переиздавали, переиздав и пере-переиздав практически все у Лема остальное. Я только потом узнал, почему. И вот наконец через несколько гонцов и часовых поясов сообщают мне, что всё, выпустили такую книжку, вышла, массовым тиражом, на белой бумаге без единой иллюстрации и все что хотите, — только почему-то в сдвоенном «центральном» издательстве, специализировавшемся до того строго на русской попсе. В общем смотрим, что и зачем.

Держал я ее в ладонях с приятным чувством и удивлялся ее размерам, «книжка» оттягивала руку. Я вначале не понял, чего это «книжка» такая распухшая, ну а потом уже было поздно. Как выяснилось, всю ее, от возлесловий до эпилогов, постранично, снабдил кто-то фундаментальнейшими абзацами сносок, до упора, местами едва ли не до 3/4 страницы, «под редакцией» неких трех преуспевающих литераторов, длинно и удобно печатавшихся в сферах московской фантастики. Сноски те, как и предвиделось, оказались не какими-то там аристократичными соображениями по поводу, уровня где-нибудь комментариев к стоикам и перипатетикам, знакомство с которыми может оказаться едва ли не более поучительным, чем собственно сам трактат, и под которые явно хотел подсуетить свои периоды конкретный штат подредакторов. Сноски призваны были вскрыть пожелания самих литераторов по всему ряду возможных аспектов познания и затронуть все доступные проявления жизнедеятельности, жизнетворчества, кибернетики и собственных предрассудков, удобно располагая на чужой работе свой труд, на все проливая яркий свет, аккуратно поправляя всего автора, доводя книгу «до ума», — Лем за ними уже не просматривался. Что за черт, думал я, ничего еще не понимая, закрывая книгу, разглядывая со всех сторон и раскрывая снова. Если не хотят, чтобы книгу кто-то читал, то зачем тогда было так напрягаться с ее изданием?

Все, оказалось, лежало в областях совершенно других. Я до того как-то достаточно неопределенно, туманно и легко воспринимал все это — пока случайно не наткнулся глазами на те же фамилии на совсем другом издании. Кое-что в этом мире в самом деле никогда не меняется. Даже из обезвоженных мумий Стругацких они сумели сделать свое средство продвижения. Существует, видимо, какой-то универсальный, вселенский закон, по которому все, минимально значительное и стоящее, рано или поздно начинает обрастать всякого рода «учениками» и паразитами-давнососами, занимающимися не столько делом, сколько укреплением своего авторитета. Бледный червячок по традиции скучен, но истеричен. Одно такое недоразумение эволюции, обиженное генами и умирающим метаболизмом, полумертвое подпитерское создание из все тех же вовремя подписавшихся в ученики, неизбежно напухнув от верно выбранного места, прямо вывернулся наизнанку, самым шумным тиражом пытаясь под себя переделать «За миллиард лет до конца света», чтобы хоть так выжить и чтобы хоть так бледные ценности смогли пережить убивающий сквозняк, мстя книге. Это всегда серьезный вызов любви к чистому всякого постороннего разума — быть свидетелем тому, как недоразумение на изгибе испачканного колеса в очередной раз делает на своей физиологии успех. Нельзя с большим недомоганием и сомнением пялиться на местные ценности, чем наблюдая одну из подобных насмешек эволюционного развития. Таких вечно подводит их один и тот же истероидный тип акцентуаций: что бы они ни делали, чем бы ни пробовали заниматься и о чем бы ни собирались рассуждать, будет только их физиология. «Замечательный петербуржский писатель».

Конечно, одна из мумий могла бы сказать тут, что нам лучше следить за собой и заниматься своим делом, и будет не права, это давно уже не ее дело. Да, похоже, по большому счету и не было никогда. Внимательному взгляду много сказал бы уже только один сюжет противостояния: его и вселенной. Кто поверит, что, однажды получи они доступ к громковещанию, за ними удастся уже расслышать тех, кто на них не похож? Теперь давно не секрет, что всякая претендующая увидеть свет работа печатного формата предварительно проходит обычную редакторскую отфильтрацию на стандартный предмет приемлемого уровня изложения, отфильтрация коя, помимо того, призвана сегодня к производству и новой, уже приоритетной, функции на предмет отсева несоответствий установленным в конкретном обществе социальным нормам и, что делать, неизбежной в вашей стране идеологии.

Что конечным своим результатом имеет выпуск в свет исключительно того, что не станет противоречить принятой на сегодня у вас — на этот раз уже религиозной — идеологии обычного формата. Всякая иная работа, заведомо отступающая от пределов ее выносливости и терпимости, будет остановлена еще на подступах. Большинством голосов у вас было решено считать, что бог есть, — со всем проистекающим для иных сопряжений комплексом последствий. Они бескровно изживаются — начиная с детей. Что само по себе разумно, с учетом дистанции различий.

Далее, согласно логике собственного же изложения, как можно предположить, следовало бы предпослать естественный переход к оживленной дискуссии насчет религиозного преподавания в рамках единой общеобразовательной системы детям всего коренного этнического состава Восточной Федерации (кажется, говорить отдельно нет необходимости, какой именно вид конфессиональных воззрений предполагалось для них ввести), но это неинтересно даже как социальный тип мышления. Каким-то ослом с достаточной фамилией выдается всем на доскональное обозрение первая же пришедшая ему за утренним моционом в туалете мысль — все немедленно бросаются, спотыкаясь и расталкивая друг друга локтями, ее трезво, тщательно, всесторонне и непредвзято обсуждать, млея от самой возможности все вместе обсуждать что-то с заранее ясным исходом и заставляя потеть с ними героя дня. Теперь перед ними со всей неотвратимостью встает вопрос: чего обсудить еще.

Один пример — как бы в скромной попытке показать, насколько зачастую немного смысла бывает в старании выжить у того, кто еще не прошел их курс лечения, и что в тех же официальных изданиях делает самосознание конкордата с мыслью тысячелетий — мыслью не своей, мыслью необратимо чужой, но известной настолько, что там очень скоро начинается усиленное ерзанье с собиранием свидетельств, что и вот эта территория уже помечена ими раньше других. У римского стоицизма не раз можно встретить расхожий оборот вроде «поклоняться божественному, божеству», «поклоняться богам». Понятно, что ни о каком монотеизме в то время речи идти не могло. Попробуйте предсказать, какой вид то же самое будет иметь в версии издания конкордата пн. Ну конечно, «поклоняться богу» — легко догадаться, какому.

И с литер самых передовых, крупных, так, чтобы никто не ошибся. Интересно задержаться и попробовать посмотреть, что за заданной культурной нормой стоит. Таким образом, начиная с этой отметки истории уже нет оснований усомниться, о ком у прославленных мужеством античных богов должна была болеть голова — тепло и нежно. Из всего пантеона богов даже Юпитер как креативное начало никак не соотносился с известными потребностями христианства, но ему всякий раз приходится призывать на помощь все стоическое мужество, соприкасаясь с каждой следующей христианской редакцией, чтобы сохранить обычное каменное выражение хладнокровного хранителя космических глубин. «Господь — это тот наставник, что таланты выводит из неизвестности». Тертуллиан приводит эту фразу Сенеки Мл. как живописную иллюстрацию, чем жила и прерывно дышала беспокойная мысль античной культуры.

Фраза эта так ему понравилась, что он забыл указать, что у Сенеки в трактате «О благодеяниях» речь шла о Юпитере. Но и это еще не все: занесем фразу в оперативную память, она еще себя покажет. Та же максима в силу то ли своей несложности, то ли доступности наносит религиозному сознанию такой удар вдохновения, что тот сегодня временами бросается заканчивать себя целым зданием философии насчет когда, как и где следует развешивать собственные сладкие бублики, с тем чтобы никто не ошибся, в какой стороне расположен далекий свет истины.

Если еще раз вернуться к теме загадочной акселерации отдельных литер в местной литературе: в результате известных усилий в свое время компетентными лицами там даже был клонирован специальный термин. Произносится как «поиск бога». Это интересно, как говорили самураи. Именно он был призван объяснить и расставить в этом мире едва ли не все. Другими словами, мудрость древних миров не могла быть больше занята ничем, но лишь поиском именно их предпочтений. Преемственность эпох. И в самом деле, стоило видеть, с каким порывом вдохновения отправились они искать его всюду, где только абзац предоставлял им такую возможность. Здесь как раз то, за что всегда с недоверием относились к шлюхам от филологии. И это понятно. Непонятно только, откуда у пантеона античных лиц могли взяться такие искания, когда не пахло еще никакими откровениями, а массовые чтения евангелий заменяли на массовые гонения их дистрибьюторов; когда первых христиан скупые на доброе слово римские легионеры отстреливали из одних только соображений чистого пространства; и это тогда, когда Маркус Аврелиус (посмертный титул: «бог благосклонный») лично снаряжал и благословлял на нужды такой экономии экспедиции, а то, что потом от них оставалось, цепями и крючьями доставали из подвалов тюрем.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 126
печатная A5
от 767