электронная
198
печатная A5
447
18+
Ледяной дождь

Бесплатный фрагмент - Ледяной дождь

Объем:
304 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-9393-6
электронная
от 198
печатная A5
от 447

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1

Меня не убеждали, что привидений не существует, — меня принудили их не бояться.

Франсуа Рене де Шатобриан


Нотный стан надломился, ноты скрючились, мелодия смешалась и исчезла. Бумажный комок шлёпнулся на пол. Андрей Лаврушин потянул из папки следующий лист, скомкал, выпустил из рук — руки были словно чужие, словно кто-то ледяной и невидимый встал у него за спиной. Андрей мотнул головой и шагнул к окну.

Зябкий утренний воздух подался вперёд, колыхнул занавеску. Лаврушин раздвинул шторы. На мгновенье ему показалось, что внизу, на улице, кто-то стоит у калитки. Он резко дёрнул щеколду и отворил вторую створку. Нет — никого. Мелодия зазвучала вновь — отвратительная, отвергнутая. Обеими руками композитор сгрёб листы из папки и, размахнувшись как следует, кинул их в отворённое окно.

Порыв ветра тотчас подхватил ворох бумаг, распотрошил, разбросал по двору, по улице, швырнул Лаврушину в лицо. Лаврушин засмеялся — угрюмо и отчаянно. «Больше не умею, — произнёс он негромко, — и не сумею больше никогда».

Услышав смех в окне, человек в тёмном плаще поднял голову и отступил от калитки.

Лаврушин вернулся к стеллажам, где в аккуратный ряд были выстроены папки с нотными записями, сделанными, вопреки молодости, по старинке, от руки и карандашом. Он привык беречь черновики: именно они, а не финальные версии, дописанные в компьютере, тешили его самолюбие. Андрей вытаскивал одну папку за другой, неуклюже хватался за тесёмки и резинки. Душа его замёрзла и пальцы онемели, одна из папок выскользнула из рук; он не стал её подымать.

Ветер играл с осенними листьями, с бумажными листами, устилал улицу, укрывал газон.

Стеллаж опустел, от творческого самолюбия ничего не осталось.

И тогда композитор покинул свой кабинет.

Человек в плаще повернулся и зашагал прочь.


Вторая неделя сентября выдалась прохладной — осень решительно предлагала взглянуть на будущее трезвым взглядом. Но к середине месяца от её решительности не осталось и следа. Стояли тёплые, солнечные дни, по-летнему зеленел газон, пчёлы гудели в пряных травах, тут же порхали бабочки. Только долгие тени да ранние вечера напоминали о том, что лето закончилось.

Протяжному осеннему свету Агния была рада, и прозрачному воздуху, и лёгкой кисее тумана в низинах и у леса, но золотая пора для живописи ещё не настала. Художница нечасто заглядывала в свою мастерскую, к холстам и краскам, всё откладывала на потом, ведь лучшее время — то, что в гобеленовых тонах — ещё впереди.

А в саду спеет осенняя малина, ежевика, и надо морозить ягоды, варить варенье, протирать с сахаром айву и облепиху, следить за яблонями, проверять дыни и тыквы. И хорошо бы сходить за грибами, и на рыбалку тоже, пока ещё тепло, пока вода в реке отражает бледно-голубое, почти белёсое небо, чуть больше синевы у сосновых веток, чуть больше рыжины у берега. Может всё-таки взять с собой этюдник?

За забором затарахтела газонокосилка. Агния очнулась, выпрямилась и стала поправлять волосы — сняла заколку, потрясла головой, собрала волосы в пучок на макушке и закрепила заколкой. Последние недели заказов не было, не было и суеты, жизнь замедлилась и обернулась полусном. Как будто она выключила будильник и никуда не спешит.

Тарахтенье прекратилось — Алексей освобождал травосборник от скошенной травы. «Да это не к нам!», — во всеуслышание возгласила Галина, супруга Алексея, отвечая ему где-то поблизости по ту сторону забора. И тут Воронова поняла, что кто-то настойчиво стучится в ворота.

Она кое-как пристроила миску с ежевикой в траве и быстрым шагом направилась к калитке — не из любезности к незваному гостю, но чтобы только прекратить настойчивый шум.

Гость терпением не отличался — перестал стучаться в её ворота, зашуршал гравием. Через минуту раздался женский голос слева от ворот, у калитки Алексея и Галины:

— День добрый! Можно вас на минутку? Тут ваши будущие соседи хотят пообщаться.

Воронова насторожилась, прислушалась. Голос с побудительными интонациями показался ей знакомым.

— Здравствуйте, — вежливый мужской тенор прозвучал чуть поодаль, с дороги.

— Вот, ваши будущие соседи, покупают тут дом, — заявила побудительная дама.

— Мы ещё не решили окончательно, — с дороги донёсся ещё один голос. Как показалось Агнии, возразить осмелилась некая юная девушка.

— Это какой же дом? — полюбопытствовала Галина, — Катькин, что ли? Да его уже давно купили, — с насмешливой развязностью объявила она и принялась откровенно разглядывать будущих соседей. Соседи обратили растерянные лица к своей спутнице.

— Они и купили, — снисходительно пояснила дама. — Но вопросы у них тут разные. Хотят с местными поговорить, как тут да что.

— А мы не местные, москвичи мы, у нас тут дача, — возмутилась Галина. — Вон, соседку нашу спрашивайте, она местная, круглый год тут живёт.

— Да её дома нет, не открывает. — Время было дорого, и дама начала раздражаться.

Агния сжалась и замерла, услышав, как Галина с Алексеем уверяют визитёров, что соседка дома: они точно знают, надо лишь громче стучать. Секунду она раздумывала, не пора ли сбежать и укрыться в доме, но интерес одержал верх.

Дама забарабанила в ворота с таким остервенением, что не заметила, как Агния выглянула из калитки.

— Здравствуйте, — мужчина сошёл с дороги и приблизился к Вороновой. Его спутница нерешительно последовала за ним. — Я Мартин, а это моя сестра Фредерика.

— Мартин? — удивлённо переспросила Воронова. В облике мужчины не было ничего от человека, которого могли бы звать Мартином.

Фредерика, выглянула из-за спины брата и приветливо улыбнулась. — Здравствуйте, — сказала она Агнии.

Агния ошиблась: на вид Фредерике было лет тридцать пять — ровесница. Привлекательная молодая женщина невысокого роста.

— О, да, Мартин, — подтвердил мужчина. — Родители наши питали величайшую склонность ко всему скандинавскому. Музыка, машины, телефоны. Нам достались имена и машина в придачу. — Мартин махнул рукой в сторону светлого Вольво, припаркованного перед домом Тимофеевой.

— Ну, вы уж спрашивайте, а то нам надо на сделку ехать, — вмешалась дама. Взгляд её задержался на Агнии, и, взглянув в ответ, Воронова узнала в ней риелтора из дома Ледневской. «Как неудачно, — подумалось Вороновой, — что же мне делать?». Разоблачение последовало немедленно.

— Да я же вас помню! Вы приезжали смотреть дом в коттеджном поселке. Точно. — Риелтор окинула взглядом фигуру в старой футболке и странных штанах до колена. — А ваш спутник так мне и не перезвонил. Если ему нужно, дом ещё продаётся, — добавила она без особого интереса, на всякий случай.

— Мы ещё не решили окончательно, — вновь возразила Фредерика насчёт сделки. Голос у Фредерики не был высоким, но звучал по-студенчески беспечно и жизнерадостно, отчего её возражения, похоже, не принимались в расчёт.

Мартин не спешил задавать свои вопросы. Он молча разглядывал Воронову. Художнице стало неловко, она чуть опустила голову и едва заметно подалась назад, но он тотчас спохватился, и, извинившись, стал расспрашивать про то, нет ли в деревне проблем с электричеством, многие ли живут здесь постоянно или только на лето приезжают, чистят ли дорогу зимой, есть ли в деревне колодец и как высоко стоят грунтовые воды весной. С каждым вопросом Агния отвечала всё более увлечённо. Соседи же, напротив, заскучали, затворили калитку и вернулись к оставленным делам; на их уход никто не обратил внимания.

Фредерика не удержалась и подёргала брата за руку.

— Ещё раз простите за беспокойство, — сказал Мартин. — Очень рад нашему знакомству. Надеюсь, я не слишком докучал вам своими расспросами. Вы позволите нам с сестрой как-нибудь навестить вас в будущем?

Агния замешкалась, но всё же кивнула. Риелтор оставила свои вздохи и нетерпеливые перемещения вдоль ворот, закурила и направилась в сторону бывшего дома Тимофеевой. Визитёры отправились вслед за ней, по дороге Фредерика дважды оборачивалась к Агнии с извиняющейся улыбкой и махала рукой.

Агния растерянно смотрела им вслед. Через пару минут захлопали дверцы автомобилей, загудели моторы, и гости покинули деревню. Перед тем, как вернуться к себе, художница бросила взгляд в противоположную сторону улицы и увидела Полину Адамовну, которая спешно сокращала разделявшее их расстояние и на всякий случай споткнулась по наитию, в расчёте на то, что при таких обстоятельствах Агния не успеет скрыться за калиткой.

— А что это за машины там были у Кати? Кто приезжал?

— Ваши будущие соседи, — ответила Воронова. — Искали вас. Вы с ними всего-то минут на пять разминулись.

— А что это они меня искали? — проворчала Полина Адамовна удовлетворённо.

Воронова рассказала ей о брате с сестрой. «Мартин и Фредерика? Они что же, поляки?» — оживилась Полина Адамовна. «Да вроде нет», — пожала плечами Агния. «Имена-то польские», — настаивала Полина Адамовна.

Художница вновь пожала плечами и повернулась к калитке. Но тут Полина Адамовна вспомнила:

— Бог ты мой! Мне что таксист рассказал сегодня, что в Гавриловском-то случилось. Там композитор выпрыгнул из окна. С собой покончил. Правда, я так и не поняла, то ли нашли его, то ли нет. Он все свои ноты из окна выбросил и потом сам прыгнул. Администрация уборщиков прислала ноты собирать, Орлов велел. Вот какое происшествие, они ведь неподалёку друг от друга жили. Наш таксист туда со станции кого-то отвозил, ноты эти видел.

— Всякое случается, — поспешила подытожить Воронова и, кивнув головой, скрылась во дворе.

Она поднялась на крыльцо, собираясь войти в дом, и тут вспомнила про ежевику, вернулась в сад. Оставшиеся ягоды она снимала торопливо, поглядывая на небо: с запада надвигались сизые облака, повеяло прохладой. Да и на душе было смятение: вместо приятных раздумий о грибах и рыбалке она то и дело вспоминала разговор у калитки, Мартина, предусмотрительного во всех отношениях, и его забавную сестру.

Вот так и бывает с погодой: в солнечный день — всё надёжно, всё хорошо просматривается, дали и планы на будущее. А в день пасмурный и холодный — будущее ненадёжное и зыбкое, или вовсе его нет, а только теперешнее. Окружает плотной стеной, и за стеной ничего не видно — пока погода не переменится.

Глава 2

Нестеров любил осень. У него было три осени. Первую он помнил смутно — в те годы родители были беззаботно счастливы, порхали как мотыльки, щебетали как птицы. И счастье это было в городе, в театре, в гостях у друзей, но никак не за городом. За городом, в доме деда, от счастья требовали пояснений и оправданий, планов на будущее, а их у счастья не было. Он помнил, как собирал жёлуди в парке и играл осенним листом возле лужи, вместе с одной из многочисленных «тёть», маминых подруг. Присев на корточки рядом с Валентином, она вместе с ним стала дуть на его лист, но лист не хотел отчаливать от берега, и тогда она подтолкнула лист пальцем. Это страшно возмутило Валентина, но он ничего не сказал.

Со временем весёлые, душистые подруги куда-то подевались, Валентина стали брать в театр, где он играл в костюмерной (оставлять его без присмотра в декораторской мастерской отец не решался), ел печенье и засыпал в каком-нибудь углу. Играя, он как-то разрезал ножницами пышную юбку с оборками, чтобы сделать из неё шалаш, и тогда его перестали брать в театр.

Вторая осень была за городом, пахла креозотом и костром. Валентин уже ходил в школу, когда родители стали ездить в гости к деду. Каждый месяц ездили, а то и дважды. Валентин смотрел в окно электрички — осень начиналась там, за этим окном, примерно через пять остановок от вокзала. По дороге она меняла свой облик, оборачивалась то рыжими клёнами, то золотистыми лугами, и под конец превращалась в осень в саду дедушкиного дома. Осенний сад выглядел необычно, совсем не так, как летом. Валентин гулял по саду, откуда под вечер его не без труда заманивали в дом. Он пил чай с пирогом на кухне, рассказывал маме садовые новости, а отец с дедом поднимались наверх, в кабинет. Возвращаясь, отец улыбался — чуть смущённо, мама тоже улыбалась крепко сжатыми губами и велела Валентину собираться домой.

Потом долго вовсе не было осени, никакой. Не было и других времён года, покуда Нестеров не сбежал из Москвы в Овсяново и не поселился в доме деда, который жители называли «профессорской дачей» или «домом с башенкой». Здесь временам года было привольно, здесь никто не позволял себе забыть об их существовании и значимости. Можно было придать забвению суетные городские страсти, но никак не движение времени и жизни. Осенью Нестерову было особенно хорошо. Дом, земля, сад, лес и поля вокруг отдавали солнечное тепло, и даже холодные дни были приятны. Сад не требовал торопливости — скошенный газон отрастал медленно, садовые вредители уже не проявляли былого энтузиазма — жизнь замедлялась, становилась по-осеннему прозрачной и ясной, к ясности стремились мысли и чувства.

Утро было пасмурным. Моросил дождь, когда Валентин вышел на крыльцо с кружкой кофе — мельчайшая невидимая морось висела в воздухе, глядя в окно и не догадаешься, что идёт дождь. «Грибы пойдут», — подумал Валентин, сжимая в руках кружку и привычно глядя в невидимую даль за липами.

Нестеров сделал несколько глотков, заметив себе, что кофе стал стыть быстрее летнего. Ещё с минуту он неподвижно стоял в раздумье, а потом достал телефон.


Отец Йозеф ждал его звонка.


— Простите, — сказал отец Йозеф собравшимся, — это был важный разговор, я не мог не ответить.

В небольшой комнате, уставленной книжными шкафами, громко тикали часы. Отец Йозеф вернулся за небольшой круглый столик, на котором стояли чашки, сахарница и блюдо с заварными пирожными. Часы зашипели и пробили девять.

— Хорошие у вас часы, старинный механизм, — заметил мужчина лет шестидесяти, суховатого сложения, с коротко стрижеными седеющими волосами. — Я как-то тоже хотел завести себе часы с маятником и часовым боем, но времени не хватило.

— А дождь, кажется, усиливается, — приподнявшись в кресле и взглянув в окно, заметила нарядная пожилая дама, Людмила Алексеевна Сторожева.

— Значит, грибы скоро пойдут, — отозвался любитель часов. Голос у него был негромкий — деликатный, и довольно высокий. — Если, конечно, заморозки не ударят.

Четвёртый человек за столом молча листал книгу. Одно кресло оставалось свободным.

— Хорошо, — продолжил отец Йозеф, — судя по всему, они вновь добились успеха.

Он устроился в кресле чуть глубже, опустил руки на подлокотники и пошевелил пальцами. Человек с книгой поднял голову.

— Известны ли подробности? — спросил он.

— Далеко не все, доктор Шэди, — покачал головой отец Йозеф. — С того времени Лаврушин так и не дал о себе знать никому из нас. Последним, с кем он разговаривал, был Володя. Насколько я понимаю, эти люди что-то сделали с его музыкой.

«Парадоксально, — подумала Сторожева. — Владимиру скоро шестьдесят, у него седая голова, и его зовут Володей. А Шэди величают доктором, его густая шевелюра ничуть не поседела, да и годов нашему профессору небось не более сорока пяти». И вслух сказала:

— Вы чересчур любезны, называя их людьми.

Священник сощурил тигриные глаза, улыбнулся. Снял очки, вытащил из кармана платок.

— Ну, выглядят они вполне по-человечески, — промурлыкал он, протирая очки.

— Люди охотно портят друг другу жизнь, — подал голос Владимир.

— Съешьте пирожное, — предложил отец Йозеф.

— Не хочу, — махнул рукой Володя. — Впрочем, эти портят как-то по-особенному.

— А что именно вам сказал Андрей? — спросил доктор Шэди, обернувшись к Владимиру.

— Сказал, что больше не может. Ему музыку испортили. Я вот только не понял, каким образом. Он одно сочинял, а вышло другое, и он вроде как сразу даже и не заметил. Или потом тоже не заметил… И с продюсером вышла неприятность: он попросил Андрея переделать, Андрей переделал. Стало только хуже, и непонятно, почему. Продюсер от Андрея отказался, на фильм взяли другого композитора. И вроде можно было бы пережить, но история повторилась, вот он, должно быть, и не выдержал.

— Что же это он так близко к сердцу? Творческим людям свойственны творческие неприятности. Слаба всё-таки нынешняя молодежь — много чувства и внимания к самим себе, — не без пафоса подытожила Сторожева и принялась теребить жемчужные бусы у себя на шее.

В комнате стало чуть темней. Дождь барабанил по стеклу, стекал неровными ручейками.

— Думаю, вы правы, Людмила Алексеевна. Андрею не хватило опыта, — помедлив, согласился Шэди. — Эти люди знают толк в обращении: у кого что отнять, кому что дать.

Беседующие замолчали. Шэди отложил книгу, взял пирожное. «Предложить сейчас или немногим позже?», — раздумывал отец Йозеф. Он не хотел никого торопить. Случай с Лаврушиным был серьёзным поражением. Впрочем, с Лаврушиным дело обстояло не худшим образом — в отличие от его предшественника, биолога Рюйтеля, который приехал из Эстонии в местный заповедник изучать птиц и через год покончил с собой при невыясненных полицией обстоятельствах. А ведь Рюйтель продвинулся довольно далеко — биолог обладал сильной интуицией. Его утверждения о людях из «кротовых туннелей», на первый взгляд не имевшие под собой оснований, всякий раз оправдывались. Но, как и всякий одарённый интуитивист, он стал излишне самоуверен и потерял способность различать верные догадки от своих домыслов.

— Его ноты валялись во дворе и на улице, перед домом, — прервал молчание Владимир. — Пошли слухи, что он выпрыгнул из окна мансарды. Но он не прыгал, нет.

— Как вы полагаете, он вернётся? — спросил доктор Шэди.

Серьёзное «нет» и лукавое «да» прозвучали одновременно. Не успевший ответить Володя хмыкнул. «Ну что же, мы как всегда единодушны, — заметил он. — Кстати, мой сын в тот день ездил в Гавриловское на рыбалку, и даже подобрал несколько нотных листов на улице — ещё не успел мне передать. Там быстро всё убрали, ничего не осталось. Быть может, никто вовсе не обратил бы внимания — подумаешь, накидал бумаг, иные диваны да телевизоры в окно швыряют, особенно в городе. Если бы не слух, что композитор — самоубийца, погиб от наркотиков и несчастной любви. И композитор-то всё же известный, хоть и молодой. К тому же небедный, как-никак в Гавриловском дом построил».

— И что там теперь? — на этот раз вопрос задала Людмила Алексеевна.

— Да ничего. Полицию вызвали, окна закрыли. Ситуация неприятная получилась — преступления-то нет, — неожиданно ответил доктор Шэди. — Как мне сообщили, Орлов попросил полицию разузнать потихоньку, есть ли у Лаврушина родственники, и что они знают о его исчезновении из дома.

Отец Йозеф повёл бровью: будучи далёким от деревенских событий, Шэди частенько каким-то образом оказывался в курсе подробностей.

— Похоже, мы не заметили, когда всё началось, в этом проблема, — молвил доктор. — Андрей говорил нам об угрозах, но мы неверно интерпретировали сказанное.

— Проблема в том, что у Лаврушина не было опыта, — возразила Сторожева, не заметив, что повторяет недавние слова доктора.

«Теперь, пожалуй», — подумал священник и, переведя взгляд на блюдо с пирожными, произнёс:

— Есть человек с опытом. И думаю, стоит предложить ему кресло в нашем клубе.

Он поднял руку, указав на пустующее кресло.

Шэди не возражал. «Нестеров вызывает интерес, — сказал он. — И симпатию. Но достаточно ли мы знаем о его жизни, тем более прошлой?».

«Не знаю, — заколебалась Сторожева. — Не получилось бы как с Андреем. Здесь нужен человек зрелый. Не слишком ли он молод?».

Доктор Шэди с интересом взглянул на Сторожеву. «Мы с ним почти ровесники», — заметил он и поправил пальцем очки на переносице.

«Что может быть лучше садовника? — молвил Владимир. — У садовника на руках все козыри».

Здесь членам клуба нечего было возразить. Они согласно покачали головами.

— Ещё чаю, кофе или пирожных? — предложил отец Йозеф.

— Что ж, судя по вашему рассказу, Нестеров поймёт, о чём речь, и не примет нас за безумцев. — Людмила Алексеевна поднялась с кресла. — Мне пора. Как сговоритесь на следующий раз, дайте мне знать.

Тотчас поднялся и отец Йозеф, чтобы проводить Сторожеву до дверей.

Её автомобиль отъехал первым. У Владимира машина была сломана, доктор Шэди взялся привезти его на встречу и на обратной дороге также подбросить до дома. От священника они вышли через десять минут после Сторожевой, и не видели, как вслед за её чёрным седаном с соседней улочки вырулил чёрный же внедорожник и пристроился вслед.

Священник вернулся в комнату, чтобы навести порядок после визита гостей. Он отнёс на кухню и вымыл чашки, поставил на полку сахарницу, оставшиеся пирожные отправил в холодильник. Затем протёр столик и поправил кресла, вернул на место книгу, которую извлёк из шкафа доктор Шэди: сборник трактатов Майтера Экхарта.

И лишь потом, когда наступила окончательная ясность, он набрал телефон Нестерова.

— Приезжайте, — сказал он Валентину. — Буду ждать вас послезавтра, как условились.

Глава 3

Олег Андреевич Орлов попрощался и положил телефонную трубку. Дверь в кабинет была прикрыта наполовину. Секретарь прислушалась: молчит. Она оперлась руками о стол, подалась вправо, чтобы бросить взгляд в дверной проём.

— Кажется, освободился Олег Андреевич, — сказала она посетителю и кивнула на дверь. — Заходите.

Посетитель, так и не пожелавший присесть на какой-либо из трёх стульев, составленных у стены, басовито поблагодарил любезную секретаршу, переложил в другую руку папку для бумаг и перешагнул порог кабинета.

— Дверь закрыть? — поздоровавшись, спросил он у Орлова.

— Да нет, не нужно.

Орлов предпочитал держать дверь открытой, или приоткрытой. Успехи в твёрдости и независимости его положения делали его уязвимым для возможных провокаций. Не то, чтобы он был чересчур мнительным, вовсе нет: он был осторожным.

Посетитель замешкался: рука его уже легла на дверную ручку. Он прикрыл дверь и тут же приоткрыл снова. Орлов взирал на его действия с полной невозмутимостью.

— Присаживайтесь, — сказал он посетителю, когда тот, сделав несколько шагов, растерянно остановился посреди кабинета. — Вы по какому вопросу ко мне?

За прошедший месяц Олег Андреевич немного похудел, черты его лица стали твёрже. В отличие от пухлолицых чиновников, своё благосостояние он предпочитал преумножать частным образом, а администрацией руководил прежде всего из честолюбивых соображений, которых у него было в достатке.

Мужчина присел у стола и, не отвечая, принялся что-то искать в своей папке. Руководитель администрации терпеливо ждал, — посетитель был в годах, что толку его торопить.

— Вот, это вам просили передать, — сказал он Орлову и протянул небольшой конверт.

«Не тот ли это случай, ради которых я держу дверь приоткрытой?», — усмехнулся про себя Орлов.

— Заявления у нас принимает секретарь, — произнёс чиновник. — Отдайте ей, она зарегистрирует. А вопрос-то ваш в чём?

— Да это не заявление, это личное, — пояснил посетитель не вполне уверенно. — от Софьи Фёдоровны.

Секретарша подняла голову, прислушалась.

— От Тимофеевой? — переспросил Олег Андреевич. Что-то тревожное, лихое на миг поднялось у него в груди. Посетитель не ответил и заторопился, положил конверт перед Орловым и поднялся со стула. — Ну что ж, спасибо, — поспешил произнести Орлов, бросил взгляд на дверной проём и добавил с нарочитой выразительностью: «Передавайте привет Софье Фёдоровне».

Посетитель столь же неуверенно кивнул и удалился. «Дёрнул же меня чёрт согласиться», — думал он, выходя из здания администрации. Впрочем, всё ведь прошло хорошо.

Посетитель глубоко вздохнул и, прикрывая папку локтем от моросящего дождя, направился к своему автомобилю.

Орлов повертел конверт в руках, надорвал. В дверном проёме возникла секретарь: «Простите, Олег Андреевич, он сказал, что ему нужно занести документы по договорённости с вами», — извиняющимся тоном пояснила она. «Ничего страшного, это мне фотографии передали от Тимофеевых, должно быть, с августовского концерта». Секретарь сдержанно кивнула, стараясь не выказать своего понимания, и вернулась на место.

В конверте была всего одна фотография: Катя на террасе своей бывшей дачи в Овсянове, с чарующей улыбкой и сияющими глазами. «С наилучшими пожеланиями», — прочёл он на оборотной стороне. Злая тоска охватила Орлова, обида, и не оставляла его до вечера. К вечеру, когда он добрался до своего дома в Гавриловском, злость прошла и осталась только тоска, и дождь, стучащий в окно, не давал ей уйти.


Под утро дождевые облака скрылись на востоке. В середине дня задул сильный юго-западный ветер, выглянуло солнце.

— Ветер-то какой, — пожаловалась Полина Адамовна.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 198
печатная A5
от 447