электронная
120
18+
Квартиранты

Бесплатный фрагмент - Квартиранты

Объем:
810 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7320-5

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть 1

200

Блики переливались и танцевали на стеклянной крошке в свете противотуманных фар. Лучи низко лились по выщербленному временем и дождями асфальту, бросали тени на морщины на лбу. Осколки вперемешку со щебнем с хрустом свежего печенья стелились под колеса.

Они прибыли не сразу. Сначала не заводилась машина. Коля Торба долго ковырялся, курил, ходил в кладовку за ключами и тряпками. На втором десятке проверочных зажиганий старый дизель наконец фыркнул и неуверенно заурчал.

Беззвучно очерчивал круги синий проблесковый маячок. Блестели нашивки на униформе докторов. Тигран не сказал ни слова от самого участка, но это было ни к чему. Ковбой помнил. Он повторял его слова сам. Тихо, одними губами.

«В общем-то спешить особо некуда».

Колин Opel катился одним колесом по обочине, а слева все тянулась и тянулась тонкая россыпь из стекла. Венчалась темным неподвижным мешком. Каждый оставляет в жизни свой след.

Ветер затрепал полы плаща, но не облегчил жар. Кожа горела, как будто именно Ковбой проделал створку в лобовом стекле. Захлопнул дверь, поднял ворот. Пахло бензином и хвоей. Лес здесь отступал от дороги и стоял вдали черной стеной, вырезая на узоре неба изгородь черных верхушек.

— Что у вас? — спросил Тигран где-то позади.

Доктор принялся объяснять.

В обе стороны покуда хватало глаз царила тьма. Слишком далеко от Червоных Маков. Только два высвеченных фарами клочка недоделанной трехполосной дороги и холодный, ритмичный, как пульс, проблесковый маячок скорой.

Hyundai и Mercedes. Под сотню километров каждый. Лобовое. Трое в Mercedes. Один далеко за пределами своего Hyundai. Все мертвы. Крошка стекла, как рассыпанные кристаллы гранулированного сахара. Белые саваны рваных подушек. Два темных безжизненных джипа со спецномерами «ВР» в стороне на обочине.

— Проверь документы. — сказал он Коле.

Было слышно, как тяжело ворочает языком человек в белом халате. Пытается пересчитать тела. Нелепо хихикает после пары слов на латыни.

— У девушки во рту? — уточняет Тигран.

Лицо доктора озаряется тупой улыбкой.

Тигран спрашивает дальше. Тигран не может без деталей. Жажда деталей в нем пересиливает даже врожденную брезгливость.

Доктор опять довольно кивает.

Девушка в неестественной позе лежит на капоте остатками затылка. Она не могла так лежать, если бы при столкновении сидела лицом вперед.

На заднем сиденье дряблое тело без штанов.

— В общем такое дело. — неловко докладывает вернувшийся Тигран. — У девушки во рту… как бы это сказать. После столкновения остался большой палец вот этого старика.

— Что, прости?

— Большой палец ноги. У девушки во рту.

Послышалось? Заглянуть самому в салон Mercedes’а, чтобы удостовериться, что это не его персональный пьяный бред?

— Она сопротивлялась?

— Не похоже. — пожимает плечом Тигран и чуть тише добавляет. — Вообще я слыхал про такой фетиш. Когда ногами… Фут-фетиш называется.

— Ничего не трогайте. — раздается за спиной басовитый голос.

Высокий коренастый парень загораживает задние двери Mercedes’а.

— Не трогайте. — вторит ему чей-то крик. — Ничего не трогайте.

В свете фар возникает стремительная фигура в обвисшем пальто. У высокого худощавого человека быстрые аккуратные движения, с собой у него чемоданчик. Он спешит к Mercedes’у.

— Дальше я сам. — говорит человек, просовываясь в окно заклинившей двери.

— Хорошо, Иван Ильич. — робко соглашается пьяный врач из скорой.

Услышав имя, Ковбой наконец узнает нового гостя. Иван Ильич Тихий — местный патологоанатом.

Подходит Коля Торба, шипит — обжегся своим кофе.

— Макс, там в мерсе, — он переходит на доверительный шепот. — В мерсе губернатор, кажется.

— Вам не кажется! — откликается от машины патологоанатом. — Ханыгин, собственной персоной.

Патологоанатома телохранитель не прогоняет, судя по всему они знакомы.

В кармане плаща вибрирует телефон, понемногу выводя Ковбоя из состояния полудремы.

«Мэр» — высвечивается на экране и Ковбой вдруг со всей горечью осознает, что сегодня поспать уже не удастся…

* * *

Ковбой отошел и остановился у тела, вылетевшего из Hyundai. Глаза слепо смотрели в кучу тряпья. Мешок темной одежды. Ни больше, ни меньше. В свете фар Opel’я у тела чернело размазанное вязкое пятно.

Когда-то в детстве они играли бутылками. Набирали в них под завязку воды. Завинчивали пробки. И хрустя пластиком, подкидывали вверх насколько хватало силы. Бутылки падали на асфальт. Иногда громко ударялись. Иногда подпрыгивали. Порой падали пробкой вниз или приземлялись в пыль. Но непременно после нескольких бросков пластиковую крышку вырывало, и вода брызгала из горла со всей силой удара, оставляя на сухом горячем летнем асфальте вот такие вот черные пятна.

— Максим, мне нужна ваша помощь! — позвал Тихий.

Он что-то еще кричал, но за мотором скорой слов было не различить.

— Что? — переспросил Ковбой, когда скорая уехала.

— Вы что пили? — спросил Тихий, брезгливо принюхиваясь.

— Вчера. — бросил Ковбой безразлично.

— Я спросил «что».

— Вы кажется хотели, чтобы я помог.

Тихий встрепенулся.

— Да, это вот нельзя так оставлять. — он ткнул пальцем в салон. — Может пострадать репутация не только…

— Вы хотели, чтобы я помог. — раздраженно перебил его Ковбой.

— Да. — сказал Тихий и шумно вдохнул, собираясь с силами. — Девушка застряла. Помогите мне ее распилить, пока не приехали из МЧС.

Тигран и Коля Торба переглянулись.

— Встретимся в участке. — устало сказал им Ковбой, снимая шляпу и плащ.

Возвращение

Туфли хрустели по щебенке. Глухо ухали совы. С череды деревьев, уходящих вдоль по обочине, еле-слышно падали капли.

Алекс тем вечером спустил много. Он даже влез в неприкосновенный запас, который божился не трогать. Нагло запустил руку в скрытую складку портмоне, достал купюры и раздраженно вышвырнул клочок бумаги с корявыми «на такси» на нем…

Домой он добирался пешком.

Было прохладно, особенно контрастно после клубного зноя. Но бойкая ходьба и алкоголь разгорячили позволяли шагать в одном белом пиджаке, перевесив куртку через плечо.

— Только поэтому я тебя и заметил. — признался мужчина за рулем. — Забирайся.

Двигатель урчал. Иногда по лобовому стеклу пробегали друг за другом дворники. В салоне было темно и не пахло ничем, ни освежителем, ни сигаретами, ни одеколоном. Их освещала лишь приборная панель и отсвет бегущих перед машиной светлых пятен.

— Ты шел слишком далеко от дороги, за обочиной. — пояснил водитель.

Алекс криво усмехнулся, разглядывая приборную панель.

— У нас опасно по дороге ходить. — Алекс хмыкнул. — Слышали про губернатора?

— Не слышал. Я в этих краях давно не бывал.

— Мы даже в столичные новости попали. Знаете, как обычно бывает, — он отвернулся к окну и постучал по нему пальцем, — еще вчера про Червоные Маки никто и слыхом не слыхивал, а сегодня весь Facebook только про нас и говорит.

Водитель неопределенно хмыкнул.

— Все благодаря голове облрады.

— Что с ним случилось?

— Лобовое столкновение с ним случилось. Верил бы я в бога, сказал бы — божья кара.

— Никудышный видимо губернатор. Был.

Алекс хохотнул.

— То что вы за обочину приняли на самом деле полоса для движения. У нас здесь расширение проезжей части на Киев. Должно было быть.

— Понятно, ремонтные работы.

— Работы закончены еще в прошлом году.

— Так там же только щебенка.

— По документам полоса.

— Вот как.

— Там несколько километров нормальный асфальт. Потом потоньше. Потом для виду. Ну а потом и тот асфальт кончился. Только щебенка. Говорят, что роковой хюндай в месте аварии как раз выскочил с асфальта в щебень. В неожиданный такой щебень на скорости под сотню. И как к несчастью — в третью машину кортежа, как раз в ту самую. Хотя мужика конечно жалко бедолагу.

— Ничего себе. — сказал водитель и оба замолчали.

— Говорят, губернатор на открытие детского садика ехал. — невесело хохотнул Алекс. — Ну-ну, ночью в самый раз.

Впереди в мелкой мороси на лобовом заискрились далекие огоньки фонарей. Капли уползали вверх по стеклу. Машина плавно стелилась по дороге, сглаживая системой амортизации неровности.

— Дать позвонить? — спросил вдруг водитель.

Алекс повернулся. В свете приборной панели было не разглядеть лица. Водитель не поворачивался — смотрел на дорогу неотрывно.

— Никогда не видел, чтобы в таких туфлях пешком по щебенке ходили. — пояснил водитель. — Я подумал, что либо друзья, либо деньги на такси должны быть. Но раз с тобой не было ни тех, ни других, значит тебя либо ограбили, что вряд ли судя по хорошему настроению и целому лицу; либо ты здорово погулял, но у тебя при этом сел телефон… если вообще не остался под залог в клубе, в котором на тебя сыпались мелкие блестки, оставшиеся на пиджаке.

Алекс только плямкнул губами, оценив анализ.

— В общем телефона у тебя с собой нет или он не функционирует. Вот я и предложил дать позвонить своим, чтоб не волновались или друзьям, чтобы забрали.

Алекс шумно выдул через губы. Еще какое-то время он смотрел на водителя. Но тот вел себе машину и смотрел на дорогу. Лес по обе стороны кончился и вместе с ним кончился спуск. Пронесся знак «Червоные Маки», побежали белеющие домики. Водитель снизил скорость, виляя между выбоинами. Иногда, когда он брал совсем уж круто вправо, в лобовое ударяли ветви деревьев на обочине.

— Выключил я телефон. — признался Алекс. — Чтобы ребята не позвонили вдруг чего. Сегодня немного вылез за пределы рассчитанного, и на такси хватило только до середины пути. Не хотел в грязь ударить.

— Она симпатичная хоть была? — опять огорошил вопросом незнакомец.

У Алекса начало закрадываться неприятное предчувствие.

— Вы не местный, говорите?

— Можно и так сказать. — коротко ответил незнакомец.

Алекс выдержал паузу и спокойно попросил.

— Остановите.

— Здесь?

— Да, прямо вот за перекрестком. Спасибо.

Когда машина остановилась, уже открыв двери и наблюдая за незнакомцем краем глаза, Алекс сказал, словно оправдываясь:

— Вообще есть и другие причины, почему люди в дорогих туфлях по щебенке ходят.

Алекс вышел из машины и вздрогнул, когда незнакомец за его спиной заговорил.

— Если только ты свадебный фотограф и у жениха на выкупе правый туфель сгрыз пес. И жених заканчивает индустриально-свадебную фотоссессию на асфальтовом заводе в твоих туфлях.

Алекс резко повернулся. Лампочка в салоне светила не ярко, но этого хватало, чтобы высветить лицо мужчины. Рукава рубашки закатаны, ухоженная щетина, глаза черные, как будто без зрачков вовсе.

Бровь Алекса изогнулась.

— Николай, ты что ли?

Шеф

— Да, — простонал он один раз в подушку и один раз в трубку. — Я услышал. — добавил он, когда в шквале слов из трубки наконец появилась пауза. — Шли их лесом. Пусть приходят утром.

— Они не уходят. Требуют вас. — жалобно заныла Майя и шепотом добавила. — У них на двоих на погонах кажется больше звезд, чем у нас в участке.

Последняя ее фраза вывела Ковбоя из себя. Он сел на кровати так резко, что разбудил Ларису.

— Максим?

— А.

— Что случилось?

Он только фыркнул в ответ. Нащупал ее теплое тело под одеялом и беззвучно поцеловал в щеку. В слабом отсвете из окна было видно, как изящно изогнулась она под тонкой красной простыней.

Ковбой с сожалением посмотрел на нее и не сразу различил голос Майи в телефонной трубке.

— Шеф! Шеф, ну пожалуйста. — продолжала клянчить Майя.

Ковбой машинально взглянул на прикроватные часы. Если бы они сейчас тикнули, он бы их вдребезги расшиб. Но прикроватные часы там были уже не первые и именно поэтому они были электронные с ненавистным ядовито-зеленым циферблатом. Ковбой занес над ним кулак, но только хрустнул костяшками. Часы показывали 4:32.

Была смена Тиграна. И если бы он заявил о военных высоких чинов в форме и при оружии прямо посреди ночи требующих каких-то отчетов от местного полицейского участка, то Ковбой послал бы его к чертям. А если бы трубку взяли высокопоставленные военные, он бы послал и их.

Но звонила Майя и он даже выругаться не мог как следует.

— Майя… — он проглотил паузу, складывая бранное кружево одними губами и вместо фразы «сегодня же не твоя смена», сказал: — Я сейчас пьян в стельку.

Как будто ожидая этих слов за окном крякнул air horn Колиной колымаги так, что даже сердце в груди подскочило.

— Я подумала, что не ошибусь, если предположу, что в пятницу вы как всегда… ну то, что вы делаете в пятницу… — затарахтела она, как будто бусы ссыпались в пустой стакан. — Я выслала за вами Колю Торбу, извините. — вдруг прервала она сама себя. — Мы вас очень ждем, приезжайте. — и повесила трубку.

За окном опять «крякнул» сигнал и Ковбой высунулся в окно, чтобы красноречиво, но беззвучно покрутить у виска.

— Максим.

— А?

— Что случилось?

— Спи. — шепнул он, нашаривая в темноте под спящей в кресле Кошкой свои джинсы. — Я скоро.

— Аничку не разбуди.

Чтобы попасть в замочную скважину, пришлось подсветить экраном телефона. Он поспал всего три с половиной часа и был почти так же пьян.

До рассвета было еще далеко. Небо и все вокруг было залито лунным светом. Неуверенно завывал двигатель старенького Opel’я, но под водительским окном не было еще ни одного сигаретного бычка — Коля действительно только подъехал. Либо наконец-то перестал мусорить у его двора.

— В участок. — ссыпавшись на пассажирское сиденье, приказал Ковбой. Шляпу он бросил на заднее сиденье. — Надеюсь у тебя нет простуды. — открывая окно, добавил он.

Перед тем как потушить свет в салоне, Коля осмотрел Ковбоя. Ковбой тоже осмотрел себя, а потом Колю. Тот выглядел явно посвежее, может и правда ложился в восемь вечера, как всем рассказывал?

А что-то в собственном виде Ковбоя привело Колю в обычный восторг, после чего он наконец потушил свет и тронулся.

— Шеф, знаете анекдот, про пьяную монашку и черта на велосипеде? — спросил он разворачивая машину.

— Не припомню.

— Смешной. — заключил Коля весело. Больше он не сказал ничего.

Другие дела

Алекс не мог похвастаться памятью на лица. Бывало и раньше такое, что он забывал кого-то из школьных друзей или случайных знакомых из академии. Какой-то очередной Василий Петрович протягивал ладонь в здании налоговой и приходилось судорожно листать мысленную картотеку, перебирая пыльные полустертые биографии. Людей в его жизни было так много, что память любезно оставляла только самых важных.

— Вспомнил все-таки. — сказал Ник, уперев локоть в руль. — Залезай, довезу тебя. До Жанниного двора еще долгая дорожка.

Звуки закончились, как только незнакомец договорил. Алекс заметил это как только вышел, но сейчас все было отчетливее.

Закрывая лишь часть луны, полупрозрачные и легкие, как сладкая вата, облака стелились по небу. Было хорошо видно пустынную дорогу вплоть до поворота. Выцветший в лунном свете пейзаж не двигался. Выныривая между облаков, в высоте немного подрагивали звезды.

Алекс пытался понять, верит ли он человеку за рулем и если да, то почему так тянет закрыть эту дверь.

— Ну наконец-то. — улыбнулся Ник, щелкая переключателем, чтобы свет в салоне не погас.

Алекс заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. В этом не было нужды, но ему хотелось как-то отсрочить разговор, собраться с мыслями.

— Девушка симпатичная хоть была?

Алекс ухмыльнулся.

— Симпатичная. Худенькая. В кислотной мини. Танцовщица go-go. Я ее до конца смены ждал.

— Танцовщица? — удивился Ник. — Если не секрет, как ты на нее деньги спустил?

Алекс взял небольшую паузу. Ему не хотелось рассказывать, было стыдно и тем не менее он сделал над собой усилие.

— Мы уже ехали к ней на такси.

— Та-ак.

— Вышли на подземном переходе.

— Ну.

— Проходили мимо игрового автомата. Ну там где клешней такой немощной управляешь, а внизу игрушки разбросаны плюшевые.

— Знаю-знаю.

— Она говорит мол каждый вечер проходя здесь домой вкидываю монетку, пытаюсь выиграть вон ту пчелку милую. Я говорю — не вопрос, сейчас я достану тебе эту пчелку.

— О боже.

— Только давай без упоминаний бога, а?

— В общем ты принялся выигрывать ей игрушку.

Алекс кивнул.

— И как скоро она ушла?

— Ну минут через сорок, когда я оглянулся, ее уже не было.

— Но играть ты не бросил?

Алекс промолчал. А Ник расхохотался.

— Понятно. — сказал Ник, досмеявшись. — Лёша-Лёша, ты не изменился!

И между ними повисла тишина. Это был Ник, сомнений не осталось. Видел Алекса насквозь, как всегда. От этого стало немного спокойнее, но только на какие-то секунды. А потом в животе возникла жаба. Холодная скользкая жаба. Она то раздувалась, то сдувалась, но не уходила. Она ждала, ждала неудобных вопросов и стыда за собеседника.

— Так что туфли? — вдруг спросил Ник.

Глупо наверное неожиданно пропасть на десять лет, а потом появиться вот так вот посреди ночи и спросить «Так что туфли?». Но вопрос был настолько простой, что Алекс даже почувствовал какое-то облегчение и охотно ответил:

— А что туфли? Угробил он мне туфли! «Сними меня, как будто я — коршун, а она — бедная овечка» — передразнил он. — Тьфу!

— И что Женя, снял?

— Пфф.. Они сделали наверное дублей сорок. Жениху все хотелось, чтобы Женя застал его в воздухе. А так как талия ему подпрыгнуть с места не позволяла, то он для каждого дубля залезал на небольшую стремяночку, которую выклянчил у дневной смены там же на заводе.

— То-то я думаю зрелище для них удалось.

— Да все хохотали. Кроме меня. Если бы Женя не ржал, как конь, у него не тряслись бы руки. А я еще и штатив дома забыл. В общем мы делали дубли, пока жених не запыхался. А мне не пришлось покупать новые туфли.

Ник посмеялся и в воздухе повисла неловкая пауза.

— Как там Женин бизнес? — спросил он наконец.

— Не знаю. — Алекс пожал плечом. — Он больше свадьбы не снимает. В столице где-то мотается, работает в издании. Сюда наведывается раз в полгода.

— Как только Жанна терпит? — спросил Ник и тронул машину. — Твоя сестра вроде бы не отличалась терпением.

Алекс щелкнул свет на приборной панели и в салоне стало опять темно.

— А она не терпит — развелись они.

До самого Жанниного дома никто не сказал ни слова. Ник остановил у ворот. Он выключил ближний свет, но оставил работать двигатель.

— Может зайдешь? — без особого энтузиазма спросил Алекс. — Думаю Никита обрадовался бы.

— Адский Дед следит за тобой. — сказал вместо ответа Ник и кивнул в сторону фасада дома Зализняков.

Алекс посмотрел на дом и заметил в крайнем окне силуэт Адольфа Даниловича.

— Следит. — медленно повторил Алекс, взявшись за ручку двери. — Мне тогда влетело, когда ты мне сигарету в зубы сунул.

— Зато Адский Дед не заметил, что ты был пьян.

— Еще бы — так орать! — Алекс помолчал. — Я из-за тебя тогда курить начал.

— Я тоже из-за себя курить начал. — усмехнулся Ник.

Из-за двери дохнуло холодом. Алекс подавил дрожь и вышел. Держа пассажирскую дверь, он смотрел на Ника.

Неожиданно с заднего сиденья раздался сонный вдох и в пространстве между сиденьями мелькнула рука с французским маникюром. Через секунду в свете лампы над торпедой появилось заспанное личико обрамленное взъерошенными волосами. Девушка только проснулась, с трудом рассматривала циферблат часов и хорошо, если ей было восемнадцать…

Алекс почти узнал ее, но все же перевел взгляд на Ника.

Тяжело, когда тот, на кого ты равняешься пропадает на десять лет. А потом возвращается, еще и вот так. Алекс хотел сказать «Жаль, что ты бесследно пропал», но вместо этого сказал:

— Я рад, что тебя не посадили.

Громоотвод

— От подросткового суицида меня спасло только осознание того, что всем похер. Всю свою оставшуюся жизнь я прожил назло.

Женя почесал лоб, разгладил оселедец и с удивлением посмотрел на следы сажи на ладони. Запах костра вперемешку с бензином сочетался с тонким ароматом кофе настолько, насколько его внешний вид сочетался с матово-белой полупустой переговорной комнатой выполненной в минималистском стиле.

— Девчонки мне не давали, лучше получалось с женщинами. На одном листке всех их имен не уместить. Хотя пожалуй зависит от шрифта. И тем не менее основной мой сексуальный опыт обходится парой постоянных шлюх и одной актрисой.

Женя повертел в руках крышечку от объектива и продолжил:

— Однажды был женат и даже хотел было женится во второй раз, но бог упас — и я попал в кому с тремя пулевыми. Второй брак не состоялся. Жаль. Жаль, что никто не пальнул перед первым.

Женя замолчал.

У Василича был такой вид, как будто он только проснулся в незнакомом месте и не мог понять что вокруг происходит.

Женя подумал немного и добавил:

— Своего последнего друга я потерял при банальных обстоятельствах. Он спал с моей троюродной сестрой. Я выволок его на улицу за мошонку, протянув по ступеням со второго этажа, через весь дом, и едва не утопил в ливневом стоке.

Теперь уже у меня не осталось сестры. По крайней мере она так сказала.

Джефри перевел взгляд на Висилича. Тот только неуверенно пожал плечом.

— Может быть вы спросите, что мною движило в тот момент. Наверное знание, что в мире есть засранцы хуже чем я, не давало покоя. Я не люблю быть номером вторым.

Женя отвернулся и стал смотреть в окно. Туда, откуда поднимались черные клубы дыма.

Свеженазначенный главный редактор медленно моргнул. Пепел с его сигареты осыпался в чашку эспрессо.

— Это что сейчас было?

— Вы попросили рассказать что-нибудь о себе. Я рассказал.

Главред отставил чашку с кофе даже не взглянув в нее. Он внимательно всматривался в лицо своего подчиненного. Не то чтобы он не привык сталкиваться с фриками, но так близко — еще не приходилось.

А вот Женя кажется не смутился. Он был как на приеме у уролога — поднял глаза вверх и терпеливо ждал. Правило трех «Н»: Неприятно Но Необходимо. А если уж жгучей процедуры не избежать, то чего уж тянуть кота за лоток — выложить все сразу и дело с концом.

Главред медленно откинулся на спинку своего кожаного кресла и повернул голову к заму:

— Кто это …дь такой вообще? И почему он до сих пор не уволен?

— Жора… — терпеливо начал Василич, вращая карандаш.

— Джефри. Называй меня Джефри, ты же помнишь?

— Джефри. — поправился Василич и взглянул на главреда. — Ты почитал досье, которые я вчера отправил?

— Только те, которые вызвали интерес. — он потер карандашом свой крашеный висок. — С остальными мы собственно сегодня и беседуем.

— Жора…

— Джефри. — раздраженно поправил главред. — Я проработал три с половиной года начальником R&D в Кодсофт. У них одних менеджеров больше, чем у вас сотрудников. И таких как этот говнюк я с утра по трое увольнял.

— Ты зря ввязался в этот микроменеджмент. Мы с HR'ом сами бы все разгребли…

— Начальник должен знать, чем занимаются его подчиненные. Особенно самые неадекватные.

Главред стрельнул в Женю глазами.

Женя по прежнему смотрел поверх их голов. Ему было абсолютно плевать, чье название будет на чеках за ту работу, которую он делал при предыдущем главреде, будет делать при нынешнем и при будущем.

— Ну объясни, почему я должен тратить свое время на него?

— Ну хотя бы потому, что он у нас работает уже шесть лет. — примиряюще заметил Василич. — Не горячись.

В этот самый момент Женя встал и торопливо вышел из комнаты.

— Не горячись… Не горячись?!

Главред саданул кулаком по столу.

— Нет, ну ты видел!

— Видел.

— Это что, твой племяш?

— Боже, конечно нет! — Василич скривился, как будто разжевал сырой лимон. — Это наш фотограф.

— Не представляю, как он общается с коллективом.

— Он не общается с коллективом.

— А с людьми?

— Не общается он с людьми. Он их фотографирует.

— Василич, как это «дарование» попало к нам?

Василич несколько секунд помолчал, потом терпеливо сложил руки на своем круглом животе.

— Он пришел к нам чуть больше шести лет назад. Прибился, как волчонок. Глаза горят, а руки не держат. Я, говорит, пришел к вам фотографией заниматься. Я ему говорю мол мальчик, у нас фотографией не занимаются. Фотоателье через дорогу. А мы ищем профессионального фотографа. Где, спрашиваю, твое портфолио? Где твой фотоаппарат?

Василич замолчал. Некоторые воспоминания — как мед, со временем кристаллизуются. И тени именно от таких воспоминаний блуждали по его лицу сейчас.

— Я его буквально вытолкал из офиса. А через пятнадцать минут он вернулся с фотографией, которая на следующий день почти ушла в тираж.

— Почти?

— Ну там… грхм… на ней первая машина кортежа одного человека разносит в щепки скорую. Мне позвонил один из акционеров и посоветовал фото не публиковать. Никогда. Стереть отовсюду и из головы тоже. А оригинал сожрать, и побыстрее.

— Я могу тебе своих ребят дать и они тебе найдут сенсацию ничуть не хуже.

— Где они?

— В соседней комнате! — словно принимая вызов, ответил Джефри.

— А он уже там. — сказал Василич и ткнул пальцем в черный дым над городом.

Джефри фыркнул.

— За последние шесть лет каждая… — Василич задумался и усмехнулся, — каждая третья обложка ушла с его фотографией. Во вчерашнем номере например.

— Во вчерашнем женская фамилия какая-то.

— Мы ставим разные имена. — пояснил Василич. — Он не возражает.

— Так он талантлив? — заключил Джефри.

Василич только очень тихо рассмеялся.

— У него нет фотографии, которой бы я, полный аматор в вопросах съемки, не смог повторить. Качество иногда такое, как будто он с мыльницы снимал. Здесь дело в другом. — Василич аккуратно поднял палец, заостряя внимание. — Он постоянно оказывается в центре урагана, так сказать. Некоторые говорят, что у него нюх. Но это чушь. В него постоянно попадают молнии, но это он сам их притягивает…

— А что насчет других ребят?

— Я пробовал. — Василич опять скривился и помолчал. — Но стоит только убрать с обложки тот трешак, который Евгений снимает больше чем на пару тиражей и все. — он спикировал рукой вниз. — Продажи начинают падать, число подписчиков проседает.

Василич немного помолчал.

— А ты говоришь уволить. — задумчиво произнес он, смотря на дверь в переговорную. — Он конечно тот еще псих. Некоторые говорят, что он перед походом в отдел кадров листал свою трудовую, ища чистый лист. В конце концов не нашел и завел новую. Понимаешь? Он поработал везде, но задержался только у нас. Он нас искал.

Василич повернулся к Джефри.

— Все это время нас искал.

Главред с отсутствующим видом рассматривал свои ногти.

Гости в погонах

— Они уже здесь. — сказал тихо Коля Торба.

Он едва втиснул Opel между клумбой и бортом огромного темного КрАЗа, стоявшего одним колесом на бордюре.

Напряженные позы ребят в участке тоже говорили, что они уже здесь. Коля остался на пороге выдыхать пар в еще не наполненный светом утренний полумрак. Там ниже по ступеням у самого входа бампер к бамперу остались припаркованы чернеющий огромным пятном КрАЗ и приютившийся рядом старенький грязный Volkswagen Transporter. Черные номера. Фары потушены.

Каблуки смерили привычные двенадцать шагов и рука тяжело опустила шляпу на стойку. В подрагивающем свете дешевых энергосберегающих ламп она выглядела невероятно бледной.

— Майя. — кивнул он дежурной.

Она, как и обычно дежурила в уютной пижаме с пальмами. Но уйти переодеться видимо не осмелилась.

— Господа. — кивнул он двоим военным.

Они поднялись навстречу. Оба в гражданском — один постарше, представительный; другой помладше, коренастый.

Чтобы там ни было, дело было важным. Последний раз с полковником Балабаном они виделись на вечеринке посвященной уходу отца на пенсию. Хотя даже тогда он был меньше взволнован. Лейтенанта Кулича он видел чаще, но знакомы они были только шапочно.

Ковбой пожал им руки и потом все долго ждали, пока он неспешно достает пластинку мятной жвачки из пачки, скатывает ее рулетом и медленно блаженно жует. Перегара наверняка не скроет, ну и пусть.

Балабан нетерпеливо кашлянул. Но Ковбою было наплевать. В пять утра в субботу очень тяжело мотивировать себя быть быстрым.

— В кабинет? — предложил он.

Ковбой щелкнул свет и комнатка, которая и при обычном дневном свете выглядела кладовкой, стала еще меньше. Не хватало разве что ржавого ведра и покрытой шерстью половой тряпки в углу. Лампа под потолком начала тихо привычно жужжать. Младший прикрыл дверь в то время как старший расположился на стуле.

— Непозволительное чванство, юноша. — заметил Балабан.

Он сидел на стуле без спинки так ровно, как будто она там была.

— Ваш отец себе такого не позволял.

Ковбой вздохнул. Такие сравнения его раздражали и тем не менее наглую фразочку, что крутилась на языке, он проглотил.

— Подполковник Куйбида, меня зовут Аркадий Павлович Балабан. Это — лейтенант Кулич.

Лейтенант Кулич кивнул. Его взгляд был абсолютно нейтрален, но из под низких и угловатых надбровных дуг он смотрел на Ковбоя, словно через бойницы.

— И у нас с вами как оказалось есть общее дело.

В голове сильно загудело и пришлось с силой прикусить жвачку.

— Мы к вашим услугам.

— Я рассчитываю, что могу пропустить всякое занудство типа разъяснения вам, что наш разговор сугубо конфиденциален. А наше сотрудничество, персонально ваше и мое, — абсолютно не официально. Хотя если бы мог, я бы привлек вашего отца в качестве гарантии — он кажется умел держать вас в кулаке.

«Он только этим и занимался» — устало подумал Ковбой.

— Можете рассчитывать на меня.

Балабан кивнул, принимая обещание.

— Официального приказа не будет. Мы работаем с вами и только с вами. Мы не дадим подтверждения ни на один запрос об этом. — в воздухе как будто повеяло холодом.

Ковбой оглянулся. Мерно качались жалюзи. Он сам забыл открытым окно, уходя вчера вечером.

— Учтите.

— Я учту. — холодно сказал Ковбой. Ему это все не нравилось.

— Суть моей просьбы. — Балабан поднял руку.

Лейтенант Кулич короткими движениями извлек карточку из папки и вставил ему в ладонь.

— Нам нужен вот этот человек.

На фотографии в фас по плечи был запечатлен взрослый мужчина в форме. Жилистая шея, тонкие губы, белые крашенные волосы, белая бородка. Странный прямоугольный шрам на скуле. Ярко голубые глаза смотрели прямо в камеру. Фото из служебного досье. Под фото была подпись: «Олег Динальский».

— Его нужно найти. Но нельзя объявлять в розыск. В области не должны знать об этом.

Ковбой поднял на него взгляд.

— Пока что. — добавил Балабан. — Запомните сами, раздайте команде. Расклейте по городу… Вы знаете, что делать. — кивнул он, видя что Ковбой закатывает глаза. — Я не учу вас. Просто хочу, чтобы вы сейчас на одну минуту… Чтобы отбросили собственное мнение и предрассудки. Я вложу вам в голову мысль, которую вы не должны ставить под сомнение или фильтровать.

Он впервые шевельнулся, наклонившись вперед. Голос его казалось отдался эхом в глухой крохотной комнате.

— Динальский опасен.

Ковбой кивнул. Далее по плану должна была последовать лекция о том, как переходить дорогу, какие ягоды есть нельзя и почему дыра в ноге от гвоздя опасна.

— Почему вы решили, что он здесь?

— Это не должно вас волновать. — сказал Балабан, откидываясь на спинку воображаемого стула.

— Чем он опасен?

— Я не могу сказать.

— Емко. — Ковбой пожевал губами. — Есть еще какие-то данные, которые смогут помочь поиску?

— Нет.

И опять стена. Если когда нибудь выпустят книгу самых бесполезных стратегий, то эта тактика будет озаглавлена в ней «Разгребайте сами, мы не поможем». Он устало потер брови. В конце концов проще на это наплевать. А значит можно перейти к действительно важным вопросам.

— Моим людям может что-то угрожать, если мы его найдем?

— Безусловно. Он может угрожать вашим людям даже, если вы его не найдете.

Ковбой глубоко кивнул. Очень забавно — тебя потчуют загадками, но стоит задать прямой вопрос и тут же тупик.

— Хорошо. Что если мы найдем его… и моим людям будет что-то угрожать?

Послышался настойчивый стук в дверь. Балабан едва скосил взгляд в сторону и внимательно посмотрел Ковбою в глаза. На момент в стеклянных шарах его слегка выпученных глаз блеснули бесики. Но лишь на миг.

— Я думаю вас учили, что делать в таких случаях еще в школе милиции.

Опять раздался стук и затем встревоженный голос Майи.

— Шеф, у нас ДТП на столичном шоссе.

Балабан тут же поднялся, застегивая пиджак.

— Мы закончили. — сказал он. — Позвоните лейтенанту Куличу или лично мне, как только будет какая-то информация.

Развернувшись на пятках, оба вышли.

В дверях появился Тигран. За его плечом уже одетая в помятую форму пряталась Майя. Ее милое лицо казалось снежно-фарфоровым в бледном свете ламп. Только клубничного цвета губы еще четче выделялись на этой монохромной картинке.

Только сейчас в наступившей тишине он понял, как его достало жужжание лампы.

— Шеф. — тихо сказал Тигран.

Ковбою стало не по себе. Он понял, что произошло что-то по-настоящему плохое. Окончательно проснувшийся, но все еще пьяный, он вылетел из кабинета, накидывая на ходу пиджак и хватая плащ со шляпой.

— В общем-то спешить особо некуда. — сказал Тигран, поспевая за ним. — По крайней мере доктора уже на месте. И они не спешат.

Место назначения

Не так много мест в мире, где можно ездить спокойно, где езда по-настоящему может приносить удовольствие. Еще меньше — «среди дикой природы», то есть не на автодроме или картинге, а прямо среди жилых массивов и уставленных домами улиц.

Хаотичная паутинка узеньких улочек давала чувство уюта, ощущение чего-то давно знакомого, не забытого до конца.

Чувство дома.

Он остановил машину посреди дороги, едва фары вырисовали знакомую изгородь в темноте.

Забор почти не изменился. Острые пики были все так же вымазаны на краях серебристой краской. Казалось, если хорошенько присмотреться, на одной из них можно было бы найти клочок его джинс.

Мотор тихо урчал, не оставляя места тишине, а свет приборной панели отгонял тьму за пределы салона. В доме не светилось ни одно окно. У соседей тоже было темно. Анна, которой он поручил присматривать за домом родителей должно быть уже спала.

Николай хотел позвонить ей, потом хотел написать сообщение. Но в конце концов телефон утонул во внутреннем кармане кожаной куртки, оставив черновик сообщения открытым.

Дом был рядом. Но он не спешил выходить из машины.

Слегка выцвел красный кирпич. Безжизненно переливались блики на окнах. В некоторые свет проваливался вовнутрь, в смоляную тьму. В такие окна не хотелось подолгу смотреть.

Если хорошенько напрячь фантазию, то можно с натяжкой представить, что все в доме спят. Но рано или поздно мать разбудит яркий свет и она пошлет отца в куртке поверх домашнего халата спросить нужна ли помощь.

Нужна помощь. При последней их встрече ей нужна была помощь. Она жаловалась на падающее зрение, но Ник знал, что ей нужна помощь специалиста другого профиля. Последний раз они виделись уже в стенах клиники. Два с половиной часа они говорили про йошту, про танцы и про то, какой красивый папа был в форме.

Посылку с десятью килограммами йошты, отправленную месяцем позже, ему в службе доставки вернули обратно с отпиской «получатель выбыл».

Дом стоял, там, где его оставили — безжизненный и ухоженный. Как будто могилка каких-то сознательных родичей, которые прорыванием сорняков пытались хоть как-то, хоть в своих глазах загладить наплевательское отношение при жизни.

Собравшись с силами, Ник включил в салоне свет, намереваясь найти ключи от дома. Но на глаза попалась визитка. Она была в несколько раз согнута, хотя толщина бумаги выпрямляла ее обратно. Видимо выпала у Лешки из кармана. Вряд ли у Настасьи или Анжелы могла бы оказаться такая, хотя…

На лицевой стороне была изображена полуобнаженная девушка с мыльной губкой в руках и название «Центр». На обороте поверх фонового изображения березового банного веника объяснялось, что «Центр» сочетает в себе spa-салон + автомойка, открыт для посещений 24/7.

Судя по адресу «Центр» находился в пределах города, у самых его юго-восточных границ.

На парковке у автомойки с огромной вывеской «БАНЯ» были припаркованы BMW 3-серии 2008 года выпуска и отполированный до блеска Porsche Cayenne. Номер был знакомый. Почему-то вспомнилась песня Кузьмы, но там был Panamera.

Телефон на визитке был один. На том конце провода бархатный женский голос осведомился:

— Чего надо?

— Автомойка «Центр»?

— Все бани заняты. — вместо ответа, сказал голос.

— А если помыть машину?

— Если своя машина, то одна — семьсот в час, две — полторы тысячи.

— У меня одна. — собирая до кучи мысли, сказал Ник. Порядок сумм был какой-то пугающий.

— Мужчина, — по ту сторону трубки послышался усталый вздох. — Что вам нужно?

Апельсин

Гулко капала из крана вода. Тонкий ветерок покачивал лимонно-ванильные шторы на дальнем окне. Воробей громко клевал остатки вчерашнего салата в груде немытой посуды. Засвистел подгорелый чайник. С шипением наполнился френч-пресс. Полутемный уголок кухни залило клубами кофейного пара.

Начинался новый день.

Слим погрузил в рюкзак термос, печенье и апельсин. Он терпеть не мог апельсинов, но этот предназначался не ему.

Когда-то в детстве он представлял, что сени с обувной полкой и старой давно проржавленной стиральной машинкой — это тамбур перед выходом в открытый космос. Проверить скафандр. Проверить кислородный ранец. Разгерметизация шлюза…

Если думать только о перепаде температуры, то по ощущениям где-то так оно и было. Однажды его угораздило рассказать о своих космических фантазиях матери. Она взяла кожаный ремень отца с огромной медной бляшкой, перекрестила его и попыталась выколотить из сына слово «космос». Отец конечно был на его стороне, но узнав о наказании матери только покрутил у виска. Он довольно часто так делал, пока жил с ними вместе, но к сожалению никак ей не мешал. Слим даже какое-то время верил, что это какой-то жест одобрения его наказания.

Шлюз выпустил его в открытый космос. Заструился из губ белесый пар и таял в полуметре ото рта, словно клубы сладкой ваты на солнце.

В первых солнечных лучах поблескивал далекий купол церкви. Казалось он следит за ранним утренним гостем.

Червоные Маки еще не проснулись. Где-то изредка лаяли собаки. Надрывался соседский петух. Кто-то прогревал старый бензиновый двигатель.

— Отличное утро для пикника. — прошептал Слим и сбежал с крыльца.

На ней был розовый в белую горошину сарафан и такая же косынка. От нее пахло тестом и ванилью. Плетеная корзинка почти касалась земли.

— Отличное утро для пикника. — сказала Леночка.

Слим рассказал ей, что никто больше не смог прийти.

— Ну есть же мы с тобой. — возразила она и взяла его за руку. — Так что, пойдем?

Они и раньше устраивали «пикник». Никто толком не понимал всех правил, которые превращают обычный обед в пикник, но признаваться не хотелось. Нужно было сидеть на траве, есть и сохранять лицо полное уверенности в своих действиях. Лучше, если еду при этом принести в корзинке, обязательно должен быть треугольный хлеб и какой-нибудь плед или коврик. На нем убрав посуду позже можно будет мечтательно уставиться в небо, так чтобы никаких крыш, палаток и тому подобного.

Собирались в основном в посадке за старым асфальтовым заводом. Ник приносил хлеб и сгущенку. Ковбой захватывал отцовский нож, колбасу и сыр «Дружба». У Жени был коврик, стаканы. Слим брал с собой чай в термосе. А когда отцу Леночки на первой работе выдавали зарплату товаром, то стол часто украшали апельсины.

Не всегда получалось собраться впятером. Как например в тот раз, когда кроме них с Леночкой не было никого.

— Сегодня был самый лучший пикник в моей жизни! — закричал Слим, едва переступив порог дома поздним вечером.

Когда Слим закончил объяснять слегка подвыпившему отцу, что означает пикник, тот икнул, улыбнулся понимающе и подытожил:

— Ну так это же называется «шашлыки».

— Сейчас пост. — сказала мать строго. — А «апельсин» с американского переводится, как «яблоко греха». — добавила она и пошла крестить отцовский ремень.

Может быть она была и права, все-таки был пост. Слим машинально потер ногу в том месте, где пряжка содрала кожу. Было больно, но давно.

А сейчас заиндевевшая трава покорно ложилась под его тяжелыми рифлеными подошвами. Тропка спускалась в балку, долго виляла там, разрывая уползающий туман, пробивала камыш ниже по течению высохшей речушки. Через камыш по сгнившим деревянным доскам, чуть на горку, сквозь окраинные улочки Червоных Маков, и опять виляя по пустырям, дорожка выходила к месту его назначения.

Шагалось легко. Дышалось приятно. Было рано, но она конечно же уже была на месте. Слим представлял, как она выглядывает его, дышит в ладони и притопывает в ботинках на тонкой подошве так, что косички покачиваются в такт.

Усевшись на лавочке, он налил им обоим чай и спохватившись, стал рыться в рюкзаке.

— Я кстати принес тебе апельсин. — сказал он наконец, и протянул на ладони ярко-оранжевый плод.

Собственной персоной

— Жвачку с вишней и презервативы. — хлопнув мелочью по стойке, заказал дедуля.

Ковбой с любопытством посмотрел в начало очереди. У кассы по кепке полицая он узнал А. Д. И хотя сокращение это происходило от имени отчества Адольф Данилович, в определенных кругах его звали не иначе как Адский Дед. Адский Дед покупал жвачку и презервативы. Задумчиво поглаживая седые усы, он несколько раз окинул взглядом очередь.

— Кофе, чай, заправиться не желаете?

— Жвачку с вишней. — возмутился А.Д. — А не презервативы… с вишней.

— Простите, вот. Заправиться не желаете? — протараторила кассир сбивчиво.

— Все жидких мамонтов сжигаете… — проворчал А.Д. — Не нужно, спасибо. У меня экологически чистый двигатель.

— Мы по-омним-по-омним, Дед! — воскликнул стоявший за ним мужчина.

Кажется это был кто-то из тракторной бригады. От него несло навозом и перегаром, он перешел из дому к заправке прямо через дорогу. То ли жена не пустила дальше коровника, то ли дойти не смог. Как бы там ни было, работа судя по всему у него уже вся закончилась.

— Мы помним, что ты у нас изабретатель! — продолжал мужчина. — Аж целый патент за всю жисть! На один единственный электродвигатель, который видел только ты.

— Да мой двигатель уже двадцать третий год работает! Вон он за окном стоит, глянь, если тебе не повылазило! — вскипел А.Д. — Он работал уже тогда, когда ты еще о девках думать не начал, а трактор — в глаза не видел!

А.Д. яростно сгреб покупки.

— Адольф Данилович! — окликнул его Ковбой.

— Здравствуй Максим. — буркнул А.Д., останавливаясь в дверях.

— А зачем вам жвачка в такую рань?

Ковбой приподнял шляпу приветствуя.

— На рыбалку я собрался. — ответил Дед и замолчал, не понимая, что вызывает удивление.

— А… — протянул Ковбой, прикидывая возможно ли такая рыбалка в возрасте Адольфа Даниловича.

И хотя среднестатистический пик мужской удали был от него далек, все было в пределах вероятного.

А.Д. в свою очередь решил не полагаться на смекалку Ковбоя и пояснил:

— Жвачка — вместо хлеба. Потому что хлеб делают дерьмовый, он с крючка падает. А жвачка продержится будь здоров.

— А это значит — для улова?

— Это — для телефона. Потому что целлофановый пакет — не надежно, я уже пробовал… Ну ладно, заболтался я с тобой. Пойду.

— Как там Никита?

— Нормально. — уже от дверей крикнул А.Д. и вышел.

Ковбой выждал необычно долгую очередь и наконец улыбнулся девушке за кассой.

— 95-го, десять литров и кофе? Как обычно? — спросила девушка за кассой и Ковбой понял, что остался один.

Ручки сложены. Подбородочек опущен на кулачки. Головка слегка наклонена. И щеки алые-алые.

— Взгляд, Сара. — сказал Ковбой и шагнул поближе. — Взгляд добавь и тогда он точно не устоит.

Она нахмурила бровки.

— А что не так со взглядом?

— Игривости не хватает, шалости самую малость… ну знаешь, как в кино?

Она задумалась и пошла за кассовый аппарат пробивать чек.

— Запишешь на мой счет?

Она кивнула.

— Может вы ему как-то намекнете?

— Ну, так будет как минимум не честно. — заявил Ковбой, ковыряясь в бумажнике. — А с Тиграном мы должны поступать только честно. Максимум, что я могу — в следующий раз его отправить на заправку.

Она опять нахмурила бровки. Выглядело очень мило, как будто ей было лет двадцать, а не тридцать пять.

— Сара, как только он увидит тебя вот в этой позе, да в этой роскошной кофточке…

— Кофточка! — воскликнула она. — С кофточкой вообще необычное событие. Мне ее утром подарили. Представляете?

— Тигран?

— Нет. Незнакомец какой-то. Заправлял свой белый джип. Расплатился карточкой… я еще подумала, что никогда таких карточек не видела, зарубежная какая-то. — она немножко снизила темп рассказа. — Потом мы с ним поболтали, долго, наверное с полчаса.

Ковбой слушал вполуха, про себя отметив, что кофточка прекрасно сидит.

— Весь бензин не влез, но сдачу он не взял. Попросил, чтобы я сдачу положила в коробочку на детдом. И пока я мучилась, просовывая по купюре, он вернулся и подарил мне эту кофточку…

— Тебе идет.

— Да? — просияла Сара, выпрямившись, и кокетливо покрутилась. — Он занимается одеждой. То ли продает, то ли шьет сам…

— Приезжий?

Сара задумалась. Она обожала дарить подарки. Но еще больше любила их получать. Аналитическое мышление в такие моменты переходило в крайне пассивное употребление или вовсе отключались. На прошлый день рождения Тигран, подарил ей большой букет белых роз. Что напрочь выбило у нее знания элементарной математики и выключило кратковременную память. Остаток дня за кассой отстоял дядя незадачливой племянницы.

Но даже несмотря на такие побочные эффекты, Сара оставалась самым осведомленным человеком в Червоных Маках. Так что, если она не знала кого-то — значит он был приезжий.

— Не знаю. — повторила она уверенно. — Последние несколько дней столько приезжих, что я уже теряюсь. Никогда его раньше не видела… Кстати, вон вроде бы его машина на выезде.

Ковбой проследил, куда через прозрачную витрину указывал пальчик с изящной белой каймой маникюра. На одном из выездов заправки был небрежно припаркован белый внедорожник, кажется — Chevrolet. У открытого окна стоял А.Д. и что-то ожесточенно втолковывал водителю. Спор видимо не увенчался успехом и А.Д. направился обратно в мини-маркет.

— Но самое удивительное не кофточка. — Сара улыбнулась себе в зеркало. — Самое удивительное то, что размер подошел.

— А о чем вы с ним разговаривали? — спросил Ковбой, не поворачиваясь.

— Да о разном. Спрашивал как жизнь у нас в Маках. Что за люди. Кто сейчас мэр… ну то есть голова горсовета.

Тем временем А.Д. вернулся в мини-маркет и забрюзжал, что мол милиция бездействует, а мажоры эти малолетние достали, ставят машины, где хотят, старших не уважают. И вообще зря отменили массовые расстрелы.

— Там же есть еще выезды, Адольф Данилович. — примиряюще вмешалась Сара.

— Главное — не выезд, главное — справедливость! — воскликнул А.Д и стрельнув взглядом в Ковбоя, вышел.

Ковбой забрал свой кофе, забрал шляпу и не спеша, мимо А.Д. с его чудо мотоциклом, мимо своей машины, на которой он оставил бумажный стаканчик, направился вразвалочку к белому Chevrolet Captiva.

Припаркована машина была кое-как, но в оправдание водителю оставалось два сильных довода. Во-первых, проезд был загорожен не полностью и мотоцикл А.Д. поместился бы в нем даже в двух экземплярах. Во-вторых все три парковочных места были заняты машинами, в том числе мотоциклом Адского Деда и Колиным Opel’ем.

— Молодой человек. — бросил Ковбой через опущенное окно.

И замер. Замолчал, когда черты лица сложились в портрет.

— День добрый. — сказал мужчина и вышел, накидывая щегольской френч поверх белой рубашки.

Ковбой отступил, пытаясь собраться.

Некоторые говорили, что он убит. Некоторые — что он отбывает срок в ближнем зарубежье. Другие — что лучше бы он был убит.

А он стоял прямо перед Ковбоем. Здоровый, при деньгах, с довольной улыбкой и жизнерадостным выражением лица. Николай Молчанов собственной персоной. Эдакий личный аналог Того-кого-нельзя-называть. И Ковбой не произносил вслух его имя на протяжении последних десяти лет. Зато сколько перченых местоимений для него было придумано. Если опустить эпитеты, то треть из них даже можно было произносить при детях.

— Кау, чертовски рад тебя видеть! — сказал он и протянул руку.

Ковбой посмотрел на руку так, как будто они не здоровались, а завершали сделку по продаже души.

— Ты потолстел. — сказал он и пожал руку.

Рукопожатие было сухим, крепким и по возможности коротким.

— А ты стал поджарый. — усмехнулся Николай, скользнул взглядом по шраму на губах и уставился прямо в глаза. — Как вы тут, без меня?

— Без тебя.

— Живете как? — улыбнулся Николай.

Ковбой проглотил «чудесно» и оставил только короткое:

— Живем.

Больше ему сказать было нечего.

— А ты?

Николай оперся спиной о борт машины. В отполированном кузове можно было четко различить свое искаженное отражение.

— Я вот планирую немного побыть.

Рваный ветер разметал полы кофейного цвета плаща. Ковбой чуть натянул шляпу на лоб и оперся спиной о чисто вымытый кузов. Из стаканчика кофе на капоте его машины поднималась струйка пара и ее тут же размывало ветром.

— Значит ты вернулся. — сказал Ковбой, свыкаясь с мыслью.

— Я вернулся.

— Не боишься?

Оба слегка прищурились от налетевшего из-за машины ветра. Несколько редких капель отстучали по лобовому стеклу. В просветах между клочьями облаков виднелось холодное темно-синее небо. За заправкой в высокой траве гнуло к земле две диких сливы. Пахло осенью.

— А что, арестуют меня? — спросил Ник, криво усмехнувшись.

Ковбой не ответил. Кисет с табаком, который он уже успел достать и понюхать, он спрятал обратно. Запахнув полы плаща, рывком оттолкнулся от машины. Несколько раз притопнув каблуком по асфальту, он наконец поднял взгляд.

— Хорошая машина. — сказал он. — Мощная. Дизайн агрессивный.

Ник кивнул. Несколько секунд они рассматривали машину, а потом встретились взглядами.

— Зачем ты приехал?

Ник даже немного посветлел от такого перехода.

— Хотел пригласить тебя, Слима…

— Я не общаюсь с Слимом.

— Ну тебя тогда. На бокальчик светлого нефильтрованного… скажем, сегодня вечером.

— Нет. — ответил Ковбой.

— Ну, завтра вечером.

— Нет, — перебил Ковбой, взявшись за пояс с большой блестящей пряжкой, — зачем ты вообще приехал.

Это был не вопрос. Он развернулся и пошел к своей машине. Было холодно. На капоте стоял кофе. Из него еще шел пар. Но до него еще нужно было дойти.

— Дом я продаю. — крикнул Ник вслед, но Ковбой не повернулся.

Первая любовь

По статистике именитых мужских журналов «женщины говорят о сексе в среднем не реже мужчин». Если бы статистику мужских журналов составляли бы женщины, то фраза бы закончилась после «о сексе»; если бы статистику составляли только мужчины, то в конечный вариант вошли бы только «женщины говорят».

Женщины говорили.

Так как на всем ряду из мужиков был только Иваныч, торгующий чаем и кофе, то говорил весь ряд. Иваныча такое как правило не напрягало — он притворялся глухим, ссылаясь на возраст, а потом разносил услышанное по всему городку, уступая пожалуй только Саре Арбузовой с заправки на северном выезде. И даже если бы все покупатели, который сегодня было битком набито, разом пропали бы с рынка, то тише не стало бы. А в некоторых местах стало бы даже громче.

До обеда было далеко, а завтрак так быстро кончился. Лиля полдничала, дожидаясь пока от кипятильника в стаканчике пойдут пузырьки. Она не знала, из какого такого полимера делают эти стаканчики, что они не плавились, но в конце концов ее это мало волновало.

— Не знаю! — возмущалась Геннадьевна, закончив протирать свои кастрюли и уперев руки в боки. — Секс как секс. Кто там сказал, что у комбайнеров на палец длиннее, тот брехло!

— Это я — брехло? — возмутилась Колбаскина, перекладывая печенье с конфет на пряники. — Говорю только то, что сама видела!

— Язык у тебя на палец длиннее! — не утихала Геннадьевна.

Весь ряд тихонько посмеивался, иногда гулко притопывая на месте — утро выдалось холодным.

— У кого какие пальцы. — справедливо заметила Илона, смерив поочередно взглядами обеих спорящих соседок. — Правду я говорю, Верочка? — спросила она у медсестры, заговорщицки прищурившись.

— Не знаю я. — буркнула Верочка. У нее торговля сегодня не шла.

Из всех присутствующих бессонные ночи доставались только ей. Правда только в силу специфики профессии. Она сегодня опоздала и еще выставляла товар, хотя многие уже собирались.

— А что скажет наш волонтер номер один? — не унималась Илона, переводя луч прожектора на Лилю. — Ох, извини-извини! Забыла, что ты замужем.

Лиля сделала вид, что не услышала. Она внимательно изучала свое телосложение, потом свою огромную ладонь, и в частности толщину пальцев.

Это наверное потрясает, когда ты встречаешь свою первую любовь, некогда изящную и утонченную, торгующую колбасными изделиями. Одетую в свой лучший ватник и начищенные до блеска кирзачи. От нее пахнет приятно, но уже не тем. Неузнаваемый силуэт. Огрубевшие кончики пальцев. «Химия» на некогда роскошных волосах.

Спустя двадцать лет она раскоровела и медленно догоняет габаритами легендарную Изольду Михайловну — учительницу Охраны жизни, над потешной походкой которой все так любили потешаться. Включая нынешнюю продавщицу колбасных изделий.

Уже на «Подскажите, девушка» что-то екнуло у нее в груди. Знакомый голос и вслед за ним из памяти, как будто гравировка на старой пыльной пластинке, проявляется лицо с выразительными скулами и ухоженной щетиной. Лучше бы было ей не поворачиваться. Но Колбаскина уже сменила выражение лица со «скука смертная» на «что-то намечается» и ударить в грязь лицом не было права.

Лиля глотнула остаток бутерброда. Легче было бы прожевать листок ксероксной бумаги. Бутерброд резанул пищевод и провалился. Она приспустила веки и вздрогнула. Рука машинально откинула непослушный локон.

— Подскажите, девушка. Я ищу махан. Мне сказали, что кроме вас никто такими сортами не занимается.

«Так просто не уйдет» — подумала Лиля и повернулась.

С той стороны засаленного прилавка к ней обращался Николай Молчанов. Он был некрасив, как впрочем и раньше. Но лучше бы он был еще уродливее.

Таких не берут в модельный бизнес. Таких не берут в медиа бизнес. Даже в массовку таких набирают не во всякую. Слишком выразительные брови, слишком острый подбородок, слишком колкий взгляд. Идеальная щетина и воротник атласной рубашки.

— Привет. — сказала она и слова закончились вместе с дыханием.

Рыская глазами по прилавку, он взглянул на нее мельком. Выпрямился, не отрывая взгляда. Глаза его были сухими и серыми.

— …есть?

Она встрепенулась.

— Махан у вас есть?

Он шагнул в сторону, разглядывая дальний левый угол прилавка. За его плечом стало видно соседок по ту сторону ряда. Геннадьевна прикрывая рот рукой, что-то шептала Илоне и смеясь, толкала ее в бок локтем. Илона с плохо скрываемом интересом изучала покупателя, подперев тощий подбородок большим пальцем.

Лиля спешно нашла палочку махана. Завернула все в газету. Сложила в пакет. В полном молчании. Только цену пришлось произнести. Голос шелестел, получилось едва различимо.

Коротко звякнул его телефон и поглощенный устройством, он отвлекся. Несколько новых хрустящих купюр легли на сетку прилавка.

— Сдачу возьмите. — крикнула Лиля вслед, но вышло очень тихо. — Сдачу возьмите!

На этот раз он застопорился на месте. Оторвал взгляд от телефона и взглянул через плечо. Сердце почему-то подскочило к горлу. Весь рынок казалось смотрел на них.

— Лиля? — спросил Николай, поворачиваясь. — Лилия, неужели ты?

Все лицо вспыхнуло. Щеки загорелись, покалывая.

Он вернулся к прилавку.

— Привет!

У него вновь зазвенел телефон. Он дернулся взглянуть на экран, но пересилил себя.

— Я совсем тебя не узнал! — он расплылся в неудержимой улыбке. Глаза быстро смерили ее. — Как ты? Где ты? Чем занимаешься?

— Сдачу возьми… те. — сухо сказала Лиля.

На несколько секунд улыбка пропала с его лица, но потом вновь вернулась.

Он небрежно сгреб бумажки и ловко выхватив тонкое изящное портмоне, сунул их туда. Обратно выудил какую-то красную карточку.

— Мы просто обязаны встретиться. Мне нужно столько у тебя узнать! Позвони мне!

Николай протягивал визитку, но Лиля не двинулась с места.

— Хочешь еще что-нибудь купить?

Он хитро взглянул на нее и зашагал прочь. Визитка осталась на прилавке. Лиля не протянула к ней руку. Ладони ее были сложены. Левая ладонь прикрывала пальцы правой.

Лилия лучше

— Лилия. — мечтательно сказал Ник, обматывая край свежевыломанной ветки. — Звучит?

Иногда по траве пробегала рябь. Ветер тормошил кроны и лучи то сыпались в ковыль круглыми янтарными шариками, то вспыхивали столбами света тут и там. Иногда сквозь зелень неподалеку проглядывали стены заброшенного асфальтового завода.

— Роза. — подхватил Ковбой, строгая ножом тонкую досточку.

— Банально. — заметил Слим.

— Виола.

— Твою мать, только не Донцова! — воскликнул Ковбой.

— Тошнит?

— Подташнивает.

— Неужели отец?

— Чур тебя, чур! Тетка читает.

— Жасмин. — встрял Слим.

— Это что, из «Алладина»? — на мгновение застыл с туалетной бумагой в руках Женя.

— А-ара-абская-а но-о-о-очь! — затянул Ник.

Ковбой засмеялся. Ник тоже улыбнулся.

— Да ладно, она кстати ничего такая. — отсмеявшись отдал должное Ковбой. — Как-то раз, — сказал он заговорщицки, и все трое повернулись к нему, — приносил брат домой рисунки. Простой карандаш, листок в клеточку. Красивые рисунки, но все как один — обнаженка!

Он выдержал паузу, переводя взгляд по лицам друзей.

— Ботаник у них один в классе промышлял. Одну рисовал для затравки, бесплатно. А на остальные мой брат целых две четверти деньги с обедов экономил.

— И в чем прикол? Обнаженку можно печатную в киоске купить. Еще и с историями. — заметил Женя, возвращаясь к наматыванию одного рулона туалетной бумаги поверх другого.

— Э-э друг, такое не купишь. Ботаник рисовал на заказ, смекаешь?

Женя опять оторвался от туалетной бумаги и уставился на Ковбоя.

— Это он что, подглядывал что ли?

— А ему незачем подглядывать. — гордо сказал Ковбой. — У него фантазия хорошая.

— То есть он что, мог кого угодно нарисовать? — недоверчиво спросил Ник. — В обнаженке?

— Ну, преимущественно девушек. — улыбнулся Ковбой.

— Остряк. — буркнул Ник.

— Но в общем да, кого угодно… по факту просто додумывал э-эм… скрытые детали.

— Дела! — протянул Слим. — Только причем здесь Жасмин?

— При том. Брат принес изображение, которое ботаник ему нарисовал для затравки.

Ковбой хитро подмигнул.

— Да ну!

Ковбой с довольным видом закивал, обводя взглядом товарищей.

— Но это не все. Был и второй рисунок. — Ковбой опять выдержал паузу. — Русалочка.

На некоторое время все задумались.

— Ох. — только и сказал Слим, смотря поверх деревьев.

Все дружно рассмеялись.

— Мелисса. — сказал Женя. В его руках снова зашуршал рулон серой бумаги.

— Есть такое… но это же вроде трава, не?

— Откуда ты вообще его взял?

— Mercyful Fate, песня Melissa, 83-год.

— Батя? — с напускным сочувствием спросил Ник.

Женя кивнул.

— У тебя никогда не было желания, чтобы он слушал Chingiz Han или Boney M?

Женя только загадочно улыбнулся.

Никто не знал, кто у Жени батя. Включая его самого и возможно даже его мать — тетя Ира. Жениного отца она никогда первая не вспоминала. В ответ на настойчивые вопросы подрастающего сына, из небытия приходили безликие «моряк», «странник» и «бард». Тяжело было понять шла ли речь об одном человеке, или слышалось эхо бурной молодости. И чтобы там ни осталось, в той нелегкой поре, тетя Ира старалась сделать это достоянием прошлого. Возможно было там что-то настолько скверное, что смогло перечеркнуть всю прошлую жизнь.

В Маках тетя Ира осела немного позже молодоженов Молчановых. Из прошлого она захватила с собой грудного ребенка, достаточно сбережений, чтобы приобрести домик, и свою троюродную сестру. От безымянного отца кроме коротких историй остались только кассеты с рок-музыкой.

— Давайте дальше, вам на «А».

— Ты что, издеваешься? — взмолился Ковбой. — Я и нецветочных женских имен столько не знаю.

— Аливия!

— Во-первых, Оливия. — Ковбой почесал себе лоб рукоятью ножа. — Во-вторых что вас в растения потянуло?

— Петуния. — вздохнул Слим, пробуя натяжение тетивы.

— Лилия. — мечтательно повторил Ник.

— Было уже. — запротестовал Слим.

— Эх если бы что-то было.

— Тебе что, девчонок вокруг не хватает?

— Вот и я ему говорю. — согласился Женя, обматывая полуметровый круг бумаги медной проволокой по периметру.

— Лиза вон или скажем Кристина из нашего класса. Верочка может быть. — Ковбой потрогал подушечками пальцев острие стрелы и отложил последнюю в общую кучу. — Жанна из параллельного.

— Или Жанна. — согласился Слим, перематывая слишком слабую тетиву.

— Соседка твоя — тоже симпатичная девчонка.

— Не пацаны, вы не понимаете. Лиля лучше. Лиля вы видели какая? Какая фигурка? Походка? — протянул он мечтательно. — Какие кудри, боже! Какие кудри!

— Да ладно, Лизу накрутить и будут тебе кудри.

— Что вы его лечите, а то никто из вас с Лилькой не хотел замутить? — пристыдил всех Слим.

— Планка у нее слишком высоко поднята. — резонно заявил Ковбой. — Заоблачно! Она тебя уже два раза отшила, а ты все ходишь, ею бредишь.

— Это потому что она лучше.

— Кого лучше?

— Всех лучше!

— Не всех. — сказал Женя.

Затянув последний узел проволоки он поднялся и пошел по роще.

Шочикецаль

Более пятидесяти процентов женщин имитируют оргазм. И только десять процентов из них это умеют.

Стейси входила в эти десять.

Женя одернул шторы. Тусклое утро провалилось на холодный пол спальни.

Звали ее конечно не Стейси. Но данное родителями имя она не любила. Любила она заниматься сексом, и получала от этого удовольствие и неплохие деньги.

Закрылась дверь холодильника, а значит она встала недавно. Почти семь и он уже проснулся, хотя раньше после каждой первой с ней ночи валялся до десяти. Старость?

— Если бы не огромная пачка сосисок в холодильнике, я бы подумала что ты питаешься от розетки. — донесся ее голос из кухни.

— Я же холостяк. Не робот.

Определить, понравилась ли ей ночь было невозможно. Большой опыт в своем нелегком бизнесе и неплохие актерские данные надежно вуалировали правду. Именно актерскую игру он любил в ней больше всего.

Сигналили под окном. По мосту вдалеке тянулись машины. Угловатые силуэты чернеющих крыш поблескивали, покрытые утренней моросью.

Женя поднял с подоконника чашку кофе. Пасмурный осенний день предполагал быть длинным.

Названия студии, с которой у Стейси был контракт, было неброским, труднопроизносимым и неординарным — что-то связанное с ацтекской мифологией. Женя смотрел только один ее фильм еще на заре их отношений и до конца досмотреть не смог. Он только-только развелся и часто посещал разные сайты для совершеннолетней аудитории. В последний раз он смотрел порно, когда Ковбой украл у старшего брата VHS-кассету. Но ни тогда в детстве и никогда после, его так от взрослого кино не тошнило. Единственное, что он почерпнул из видео — ему нечего предложить Стейси.

Кофе был вкусным, насколько может быть вкусным растворимый кофе. Стейси приготовила его, как делала каждое утро их редких ежегодных встреч. Она оставляла чашку на подоконнике и ждала, пока запах разбудит его. Но не сегодня. Сегодня он не спал.

— Тебе не понравилась ночь?

Он отпил и ничего не ответил. По всему небу тянулись тонкие и серые, как пыльный пергамент слои туч. Как будто город находился под мутной коркой льда и стоило лишь сковырнуть, чтобы различить дневной свет.

— Я собиралась провести день с тобой. — сказала Стейси, так и не дождавшись ответа. Она положила ладошку ему на плечо.

Женя допил кофе и прищурившись, пытался различить очертания города через пелену мороси. Он не спал почти всю ночь, но разум был чист. Взгляд быстро фокусировался на далеких постройках в центре. Город за стеклом глухо вибрировал и мерно ревел, как Днепр, только проходя через свои пороги.

Второй день — беспрецедентный шаг в их отношениях. И еще взгляд, ее необычный взгляд.

— Все думаешь о них. — фыркнула она. — Все с ними будет нормально. Постоят, померзнут и разойдутся.

«Не разойдутся» — подумал Женя и вдруг понял — вот оно. Вот что сидит в мозгу, вот что тревожит.

— А если и не разойдутся, то день подождут. Без тебя не закончат, без тебя не начнут.

Это ощущение разочарования в своем собственном выборе. Когда так старался не пустить на самотек, что выбрал поспешно. И теперь готов был переиграть, вернуть решение назад.

Он должен был быть там. Вот и все, что его беспокоило. Вот и все, что нужно было предпринять.

Стейси наблюдала за тем, как он одевается, стоя в дверях. Как собирает в рюкзак объективы, запасные батареи.

Уже перед самым выходом, схватив шлем, Женя отдал Стейси ключи от квартиры и загрузил новостную ленту в телефон.

Стейси стояла перед ним в одном тонком халатике, растрепанная, свежая… и очень обиженная. Такой искренней он не видел ее никогда. Она прижалась щекой к дверной лутке и внимательно смотрела.

На секунду его взгляд утонул в экране, палец повел ленту. Сначала медленно. Потом рывками все быстрее и быстрее. Он вдруг остановился и поднял на нее взгляд.

Это была не обида. Это был страх. Она все знала. Прочла утром или может быть с самого вечера, пока он опьяненный ее возвращением раскисал в ванной.

— Все уже произошло. — смиренно сказала она.

«Нет. Все только началось» — подумал Женя, а вслух сказал:

— Уезжай. Уезжай сегодня. У меня не будет на тебя времени.

Волонтер

Звук был выключен. На крохотном экране мельтешили люди. Кто-то бежал. Кто-то падал. «Космонавты» в шлемах и камуфляже шагали, словно роботы. И опускались, опускались вниз черные дубинки. Иногда на экране возникало напряженное лицо ведущего, а затем сменялось картинкой трансляции.

Принесенный кекс с фруктами на журнальном столике пах сдобой и черносливом. Еще десять минут назад этот запах смешиваясь с тонким его парфюмом навевал мысли о кладовой в доме родителей, где скрываясь ото всех в середине декабря она раскрыла новогоднюю коробку конфет.

Он сидел напротив с улыбкой стоматолога из рекламы зубной пасты. Когда с той же улыбкой, он достал свой кейс, казалось оттуда на столик лягут в ряд толстые тюбики. Но вместо этого он достал пачку документов, венчающуюся свидетельством о праве на занятие адвокатской деятельностью.

— Так значит, ты — просто адвокат? — пролепетала Лилия.

— Ну, — Николай замялся и поправил черный браслет часов на левой руке, — не просто. Шесть лет практики, Уральский юридический. Работал и по недвижимости кстати. Два успешных дела по земле.

— Понятно. — коротко сказала она и вышла.

На кухне в отражении стеклянного стола, над которым она склонилась, отразилось лицо человека, который нашел золото, целый день тратил деньги вырученные за него, а к вечеру узнал, что золото фальшивое.

Зазвонил телефон.

— Да, милый. — следя за своим голосом, ответила Лиля. Чтобы дышать ровнее понадобилось закрыть глаза. — Что-то случилось?

— Мам, ты скоро?

— Скоро, сынок.

— А что ты делаешь?

— Я принимаю товар, зайчик. — Осторожно одна за другой Лиля задувала свечи. Пришлось открыть окно, чтобы выветрить запах. — Немного задержалась. У тебя что-то срочное?

— Виталик уезжает.

— Какой Виталик? — рассеянно спросила Лиля.

— Мам. Мой друг — Виталик. Он через два дома от нас живет.

Как она могла забыть кто такой Виталик?

— Ну он же когда-то вернется. Не переживай, зайчик.

— Они дом продали.

— Я только в прошлую пятницу видела его родителей на собрании. Ничего они не продали, не придумывай себе всякие глупости.

Лиля тяжело вздохнула. Придумывать себе всякие глупости видимо у них было наследственным.

Через несколько минут она вовремя выглянула в гостиную, потому что Николай уже собирался ее искать. Жестом она показала на телефон и прикрыла за собой дверь.

— А ты раньше, чем папа придешь? — с надеждой спросил голосок.

— Постараюсь. Давай, мне надо идти. Целую тебя.

— Целую.

Обессилено она откинулась на спинку стула. За окном уныло взвыл пес, застучала цепь. Было слышно, как ветер постукивает отошедшим листом пластика на фронтоне. Мигал на микроволновке зеленый циферблат беззвучных часов. Лиля внимательно изучала свои толстые пальцы.

Еду она трогать не стала, убрала только свечи, праздничные салфетки и одинокую белую розу в тонкой вазе. Вместо бутылочки Мадеры с загадочным бордовым блеском на столе появилась початая бутылка трехзвездочного коньяка Шабо. Сыр и махан она дорезала. Перед тем, как спрятать бутылку вина, Лиля еще некоторое время вглядывалась на свету в ее бархатные глубины. Блики холодно разливались внутри, падали нежно-красными потеками на лицо. Она почти ощущала терпкий аромат.

— Красиво. — сказал Николай, выглядывая из-за двери.

Лиля открыла было рот, но поняла, что он смотрит на бутылку.

— Проходи, я накрыла. — сказала она и поспешила потушить экран с фотографией на телефоне.

— А ты здесь с Сарой живешь?

— С чего ты взял? — спохватилась Лиля.

— Увидел ваше фото в рамке…

— Нет, с чего ты взял, что ее зовут Сара?

— Ну там сзади подписано: «Я и милашка Сара». — сказал Ник и улыбнулся.

Лиля неуверенно улыбнулась в ответ.

— У меня еще кое-что для тебя есть. — сказал вдруг Николай. — Ты так быстро ушла, что я не успел отдать тебе самое важное.

— Что там? — безразлично спросила Лиля. — Иск?

Николай шагнул к ней и протянул толстый томик.

— Вот, держи. Спасибо, что дала почитать.

Краешками пальцев она прошлась по вееру пожелтевших от времени страниц.

— Спасибо. — задыхаясь сказала она и несколько секунд смотрела в сторону, часто моргая.

— Прости, я так и не написал.

— Ничего. — сказала Лиля, обмахивая себя ладошкой. — Я все равно рада, что ты приехал.

После второй стопки вилки наконец перестали оглушительно стучать о тарелки. После третьей Ник снял пиджак и закатал рукава ослепительно белой рубашки, под невесомой тканью которой то и дело вздыбливались округлые мышцы. Лилия сбросила шаль, оставшись в своем лазурно-голубом платье, обнажающем плечи.

Отступила его серьезность, позабылся формальный повод. И вот его уже несло по неприглядным краям своей юридической практики.

Время порой текло незаметно. В такие моменты Лиля слегка приоткрывала рот, чтобы не забывать дышать — настолько интригующие моменты попадались в практике юного адвоката. В другие она откровенно скучала и размышляя о том, какая она дура, косилась на часы и иногда поглядывала на шкаф с приправами.

Два часа назад она слышала его голос в телефонной трубке. «Я ждал твоего звонка, уже еду» — сказал Николай мгновенно, не дав ей даже представиться. Как будто сидел и ждал, когда зазвонит телефон. Как будто знал ее номер… Это было настолько резко, что Лиля обронила только глухое «Куда?». «К тебе домой?» — спросил он. «Ко мне домой» — подтвердила Лиля и зачем-то дала адрес Сары Арбузовой.

Пока кипели бигуди, она все придумывала, что скажет подружке и как объяснит. Но позже с облегчением поняла, что Сара на смене, а Нестор Михайлович — в рейсе. Ключи есть, дом пустой — а значит казнь можно перенести на завтра.

— Выходит ты так и не вышла замуж? — спросил Николай вполне серьезно и Лиля поняла, что пропустила какой-то важный поворот в разговоре.

Она пожала плечами, одними губами улыбнулась. Коньяк закончился и теперь уже вино разлилось румянцем по ее щекам с ямочками.

— Посмотри на меня. — сказала она. — Думаешь большой спрос?

— Мне ты всегда нравилась. — признался Николай.

Лучше бы он промолчал. Инстинктивно Лиля даже зажмурилась. Словно он спорол какую-то несусветную чушь. Испанский стыд — спорол он, а стыдно за него было ей.

Но Николай воспринял ее закрытые глаза совсем не так. В следующий момент она почувствовала теплое пряное дыхание прямо у своих губ и резко одернула себя.

Когда она открыла глаза, Николай сидел немного полубоком, опершись на спинку стула и спиральными движениями разгонял Мадеру по части бокала, скрытой ладонью. Вино лениво облизывало стенки бокала. Показалось…

— Знаешь, я уже отчаялась. — призналась она, без излишней гордости за «то, какая я есть». — Ходила с девочкой из милиции, Майей, на плавание. Плавание понравилось, напарница замечательная. Вот. Занималась с Сарой фитнесом в местном ДЮСШ. С таким же успехом потом занималась дома. Брала у Элизабет рецепты ее диет.

Она с досадой заглянула на дно пустого бокала и отставила его подальше.

— Бесполезные диеты, постоянно есть хочется.

Ник криво усмехнулся.

— Представляешь. — она шумно выпустила воздух через сложенные губы, вздернув слегка брови от удивления. — Есть даже молитва. Молитва для похудения.

— Для похудения?

— Причем по просьбе ее прочтет реальный священник…

— Отец Александр?

— Не. — она махнула рукой. — Отец Александр сказал, что это ересь какая-то.

Речь пошла про тренировки и сжигание жиров, про протеиновые батончики и фитнесзалы. И Лиля не могла вспомнить как, но через десять минут они уже обсуждали пожары и страховки. Едва они коснулись больной темы, куда-то девалась его галантность. Перед ней остался прямой, как лом и незнакомый, как иврит, мужчина. Он сидел напротив, выводя вензеля ножкой бокала в воздухе, рассуждал о гипотетическом, но все время попадал в реальное. Реплики его нескладные, одна за другой цеплялись как пазлы.

— Так тебе кроме кирпичей ничего не досталось? — вдруг спросил Николай.

— Нет. — коротко ответила она, ища в тарелке на что бы перевести разговор.

— Договор ты не читала?

— Читала. — Лиля подобрала с тарелки кусок сыра и глотнула его так же легко, как будто комочек наждачки. — Бегло. — добавила она сипло.

— Может с самого начала расскажешь?

— Ну слушай. Родилась я в 1984 году здесь — в Червоных Маках…

Ник усмехнулся и разлил по бокалам остатки вина. Лиля тем временем заплетала косички на скатерти. Ей весело не было.

— Если вкратце, то был у нас тут фермер. Артем Дзюба. Местный народный любимец, выходец из работяг. Что называется человек-мул, как в американских комиксах. Главной суперсилой его было пахать с утра и до вечера во всех мыслимых и немыслимых смыслах этого слова.

Она оставила скатерть и принялась складывать многослойный бутерброд из одного лишь сыра и махана.

— Руки у него росли из плеч, а голова из шеи, поэтому бизнес его ширился и рос. Техника пошла заграничная, зарплаты, уважение среди людей, известность за пределами своего хозяйства.

Бутербродная башенка опрокинулась. Пришлось начать заново.

— В общем дела шли хорошо, пока как-то раз посреди белого дня не угнали почти всю его технику. Неизвестно кто, неизвестно куда. Увозили долго, а разбирались еще дольше.

Она закончила бутерброд и полюбовавшись им, с не меньшим удовольствием съела.

— Никого не нашли. — хмуро предположил Ник.

— Зато искали долго. — кивнула Лиля. — В начале весны дело закрыли за отсутствием состава преступления. Ну или как-то так.

Некоторое время она смотрела в сторону, пока сама себя не одернула.

— Долго он обивал пороги городских инстанций. С мэром повздорил. В участке его заявлениями можно было обклеивать стены вместо обоев. А потом вдруг куда-то пропал. А потом как-то ночью дежурному в участке тихо так постучали в окошко.

Лиля рассказала историю участка и по мере ее рассказа Николай не шевельнулся, слушая как завороженный.

— На утро участок сгорел. — догадался Николай в конце.

— Пожарники чинили свой тарантас до двенадцати дня. — пожала плечами Лиля. — Когда они приперли его на тягаче, тушить можно было только гнев начальника милиции. Ну а из местных помогать тушить не пришел никто. — заметила Лиля назидательно и с трудом закинула ногу на ногу. — Соседи говорили, что даже не заметили, что что-то горело.

Николай слепо смотрел внутрь своего бокала.

— Такого даже при младшем Куйбиде не было. Поэтому его восстановили в звании, а предшественника турнули взашей.

— Участок восстанавливать денег не нашли?

— Шутишь? — хохотнула она. — Они на ремонт пожарной машины денег не нашли, какой там участок?

Ник понимающе вздохнул.

— И ты его купила?

— Ну а что? Место отличное, рядом с рынком. А я уже давно хотела расширяться. Открыла бы там кондитерку. Сара такие пончики печет! Тебе обязательно надо попробовать, мой Тошка без ума от них.

Лиля замолчала на полуслове. Как будто что-то забыла.

— И ты купила участок? Под бывшим участком, прошу прощения за каламбур.

— Не сразу. — Лиля встала и подошла к окну. — Сначала захаживала к ним на сессии. — сказала она, всматриваясь вдаль. — Говорила, вы все равно уже полгода ничего с этим сделать не можете. Стоит это уродство прямо посреди города. Соседей пугает. Клиентов пугает. Люди там, не самые благополучные собираются, медицинский спирт из шкаликов без этикеток глушат. Дети в конце концов бегают, еще наступят на что-то острое. Давайте говорю мы соберемся громадой и дружно все вычистим.

— И что в мэрии?

— Сначала тянули кота за… хвост. Это же тебе не площадка под ликероводочный! Здесь же торопиться не нужно. Сказали нужно делать проект.

— Чего проект?

— Проект уборки мусора.

— Уборки… что?

— Это же на бюджетные деньги, государственная собственность. — чувствовалось, как она цитирует чьим-то казенным тоном. — И кирпич на ней — государственный. А вдруг я его украду?

— Горелый.

— Ага. Или золу например?

— Государственную…

— Ее самую.

— Ну ладно. — примирительно сказал Николай. — Если просто формальность, сделали бы проект.

— Двадцать тысяч. За проект. — Ник присвистнул, как мог.

— Я им говорю, вы в своем уме? — Лиля заходила по крохотной кухоньке взад-вперед. — Тогда и задумалась, что уже если по-другому никак, если уж платить, то хоть за что-то. Решила, если не выкупить, то хотя бы арендовать тот участок.

Она свалилась на стул. Как будто из тряпичной куклы вытянули руку и она сложилась, опала без стержня твердости. Замолчала, в сердцах глотнула вина.

— И они продали тебе. Груду кирпичей под видом участка.

Лиля бессильно кивнула.

— Обгорелые развалины пылятся до сих пор?

— Нет конечно. — Лиля посмотрела на него. — Мне сказали их убрать, потому что видите ли нецелевое использование земли.

— То есть сначала они тебе подсунули контракт в мешке. По нему вместо участка, ты получила во владение строения на участке. А потом за эти горелые строения тебе же сделали выговор?

— Оштрафовали вообще-то.

Можно было видеть, как над Николаем сверкнуло, хотя гроза начала собираться уже давно.

— После того, когда в первый раз я послала к черту комиссию из горсовета.

Ник с трудом расцепил напряженные челюсти, как будто они были на ржавых шарнирах.

— Итого ты заплатила им за передачу тебе в собственность груды горелых кирпичей. Потом заплатила штраф, за то, что их не убрала. И в итоге все-таки убрала их за свои деньги?

Лиля смотрела на свой пустой бокал. Где-то в холодильнике был еще самогон Нестора Михайловича.

— Вот такой я — здешний, самый бешеный, самый активный волонтер. — она уперла злой взгляд в стенку. — Никогда бы не подумала, что слово «волонтер» для меня будет звучать так обидно.

Они помолчали немного, а потом Ник спросил:

— А мэр что?

— На днях переход будет открывать. — безразлично ответила Лиля.

— Переход? Какой?

— Подземный.

Брови Николая поползли вверх, но он на всякий случай уточнил:

— Здесь, в Маках? О боги! Где у нас нужен подземный переход?

— Сходи, спроси. — Лиля ткнула в сторону Ника кончиком вилки.

— Какое-то… — Ник взялся за голову. — Царство абсурда просто.

Он встал и накинул пиджак.

— Уже уходишь? — спросила Лиля и поняла, что в ее голос прорвалось чересчур много тревоги.

— У меня всего пять дней и первый уже почти прошел.

Он взял ее за руку и Лиля с удовольствием сжала его ладонь легонько. Неожиданно для себя, она поняла, что теперь готова к поцелую. И Николай не заставил себя ждать. Он наклонился слегка и коснулся губами ее ладони.

— Куда ты так спешишь? Так хорошо сидели. — спрашивала Лиля, едва поспевая за ним к двери.

— К мэру, поговорю с ним про твой участок.

— А тебе-то зачем?

— Я — волонтер, — улыбнулся Ник, не стараясь казаться искренним, — как ты.

— Ну да, ну да. — закивала Лиля с сомнением, провожая взглядом в окно его широкую спину.

Единственная книга

Лучи пронизывали кабинет Зарубежной литературы насквозь, оставляя тонкие тени оконных рам на стене с пыльными выцветшими стендами. От неровных досок на полу поднимался запах мокрой пыли и старой бумаги. Сыростью тянуло от большого цветочного горшка позади. Накануне Слим тайком от матери посмотрел «Маленькую лавку ужасов» и теперь постоянно оглядывался на огромный фикус.

— Таким образом драконы спасли всех. — сказала Лиза и скромно улыбнулась. — И тогда Гарольд прижал Виолетту к себе и почувствовал, как под белым платьем…

— Достаточно, достаточно! — поспешила прервать ее Олеся Марковна. — Хорошая история. Садись Лиза, садись. Пять.

Ее взгляд поднялся от журнала и словно радар прошел по кабинету.

— Кто-то еще хочет выступить? Или пойдем по списку?

Ковбой проводил Лизу взглядом и заерзал на стуле. Из-за плеча было видно, как Женины глаза жадно впитывают чернила с бумаги, переходя по строчкам со скоростью иглы кардиографа. Прямо перед ним на парте была книга, о которой он рассказывал в начале урока. Ковбой не запомнил названия, но как и все в классе, слушал краткий моноспектакль с интересом. И хотя он предпочитал истории про лихие скачки и свист пуль, в памяти хорошо отложились дон Румата, дон Рэба и слово «прогрессоры». Женя сдал рассказ по своей любимой книге одним из первых и теперь был поглощен чтением.

Ник сидел во втором ряду. Беседовал с Кристиной, зачитывая ей отрывки из энциклопедии, которую он принес из дома. Тяжело было поверить, что Николай видел эту энциклопедию впервые. Только утром Ковбой напомнил ему спецзадание по зарубежке. Ник впопыхах выгреб книги отца на пол и выбрал ту, которая лучше всего уместилась в портфель.

К Слиму Ковбой не повернулся. Он и так знал, о какой книге пойдет речь в его рассказе.

— Так, раз желающих больше нет…

Олеся Марковна ткнула острым ноготком в журнал.

Ковбой поежился. Перед ним на парте лежала потрепанная книжка с двумя мальцами на лодке в камышах. Обложка казалась теплой на ощупь, хотя он понимал что такого не может быть. От полустертого названия осталось только «… приключения Робинзона …". Детская книжка, но самая любимая. Он уже почти слышал, как весь класс в голос ржет над ним.

— Начнем с конца. — внезапно заявила Олеся Марковна. — Смаковицкий.

— Его нет.

— Спасибо, Лиля.

На углу Лилиной парты лежал томик Джанни Родари. Сегодня она рассказывала про исполинский торт в небесах.

— Слюсар. Назар, что у тебя? — тем временем спросила учительница.

Назар шумно встал и виновато почесал затылок.

— Садись, два. — беззлобно объявила Олеся Марковна, оставляя пометку в журнале. — Слимаченко.

Он пошел между рядами парт, цепляясь о сожалеющие взгляды друзей. Они коротко переглядывались поверх голов начавших улыбаться одноклассников. Все знали, что последует дальше. Репетиция прошла на прошлой неделе в кабинете украинского.

Тогда Слим выходил к доске легкой походкой, а голос его звучал твердо, уверенный в собственных словах с тенью гордости за важность книги, которую он представляет.

— Библия. — сказал он тихо и с передних парт донеслись первые смешки. — Единственная книга, которая нужна любому человеку. В библии можно найти ответы на самые главные вопросы.

Глаза Ольги Марковны поползли вверх.

— Какие например? — спросила она. — Как продать своего родного брата в рабство в Египет?

Класс взорвался смехом.

Слим втянув голову в плечи, смотрел себе под ноги. Книгу он крепко прижимал к груди. Друзья не смеялись. Но Слим не мог этого видеть.

Терпение

Есть в мире вещи, которые были сделаны не «для», а «назло». Кабинет у Норы был сделан именно так. Конечно он был вполне офисного стиля. На полу стертый старый паркет. На стенах чудный белый пластик, от соприкосновения с которым наэлектризовывались волосы, а людей в синтетике било током. Справа ото входа приютился громоздкий темный стол. У окна, загораживая добротную его половину, возвышался шкаф. Весь кабинет был узкий и продолговатый, и его можно было бы смело сделать тамбуром или предбанником. И единственной его целью было поторопить посетителей, чтобы не задерживались.

Ник тем не менее задержался.

— Я вам говорю. Гаврил Гаврилович отсутствует. Я не знаю, будет ли он через час или уже завтра.

У нее был специфический говор с четким «ч», звонким «н» и длинными гласными. Таким впору было просить у «папика» новенький «поршик» или закатывать противные истерики, от которых как от яичной скорлупы скрипит на зубах.

— Где он сейчас?

— Отойдите от стола.

Ник осмотрел руки с закатанными рукавами рубашки, упертые в столешницу, и одернул их.

— Где я могу его найти? — чуть спокойнее спросил он. — Скажите куда он уехал и я перехвачу его в пути. Разговора на пять минут.

— Я не знаю.

— Он что, не сказал куда уехал?

— Он не обязан отчитываться.

— Как это не обязан? — брови Николая поползли вверх. — Он — должностное лицо. Сейчас его рабочее время. Я — житель Червоных Маков и из моих налогов ему — и вам в том числе — идет зарплата.

Эта мысль ранее не посещала Нору и она задумалась.

— Когда вернется, спросите у него сами. — наконец ответила она и указала на дверь.

— Чудно, я подожду.

Ник шагнул в противоположную сторону и уселся на первый из трех стульев для ожидания. Стул под ним жалобно скрипнул. Мягкость подушки говорила о том, что на нем не сидели со дня покупки.

Она была слегка раздражена его присутствием. Суетливо поправила на столе табличку с гордой надписью «Нора Анатольевна Пышка, ассистент городского головы» и принялась рыться в идеальном порядке на своем рабочем столе.

Воздух был затхлый, пахло сырым картоном и духами. Единственный приятный аромат в комнате исходил от Норы и пожалуй это было все, что в ней было приятного. Длинные черные волосы были скручены в тугую гульку на затылке. Идеальные штрихи макияжа, красным подведены губы, пепельно-черным — ресницы. Строгий серый костюм сидел, как влитой. Из рукавов словно отмеренные линейкой виднелись белые манжеты. Очки дополняли образ и насколько Ник мог судить, были с нулевым искажением.

Раздался звонок. Это был не мэр и Ник быстро потерял интерес. Напротив него возвышалась массивная дверь в кабинет мэра. Она бы могла легко вести в Зал Страшного Суда, по крайней мере — с легкостью вписалась бы в его антураж. В прошлый раз она была на пару метров дальше — можно было биться об заклад. А теперь кабинет, как хищный зверь разинул дубовую пасть и откусил хорошую часть секретарского предбанника. Должно быть пышные телеса более не вмещались на былых площадях.

Нора тем временем пошла рыться в шкафу справа от входа.

— Норочка! — из-за входной двери раздался сдавленный голос.

Как будто кто-то прямо только что подавился бутербродом и пытался в таком состоянии говорить.

Просунувшаяся в дверь рука легонько похлопала секретаршу по попе.

Без промедления, но все с тем же вычурным изяществом, Нора отступила в сторону. Ник провел ее взглядом, внимательно наблюдая за бурей эмоций, которые захлестнули ее лицо на мгновение. За ней в кабинет просочился не то человек, не то пудинг — огромный, красный и потный, как будто на третий этаж он поднимался в обнимку с двухкамерным холодильником. При любом движении щеки и ткани начальственного тела приходили в хаотичное движение.

— Вы мое солнышко! — просиял он и уже было приобнял ее за талию, когда заметил Николая.

Николай смотрел на человека-пудинга, а тот смотрел на Николая. Нора тем временем легонько вывернулась и ускользнула за стол.

— Добрый день. — кивнул пудинг.

Николай смотрел на него молча.

— Я на секундочку, подписать. — сказал пудинг Норе, слегка скиснув.

Нора кивнула и Нику показалось, что он поймал на себе ее первый доброжелательный взгляд.

Уже не обращая никакого внимания на очередь из Николая, человек-пудинг вошел в кабинет.

— Вы же сказали, что мэра нет на месте?

Нора посмотрела на него сквозь нулевые линзы очков и улыбнулась.

— Терпение, вам же нужно с Гаврилом Гавриловичем лично поговорить? — сказала она, сделав ударение на «лично».

— Да.

— Тогда ждите. Потому что его сейчас нет.

Двери открылись и на мгновение можно было видеть пустой кабинет. Ник недовольным взглядом проводил вышедшего пудинга.

— Норочка, всего доброго. — расплылся в сальной улыбке толстяк, взял прямо с журнала ее ладонь и поелозил по ней губами.

— До свидания.

Нора одарила его отработанной улыбкой, которую скрыла со скоростью, с которой иллюзионисты срывают ткань с опустевшей клетки, едва толстяк отвернулся. Несколько секунд она сидела зажмурившись и глубоко дышала. А когда открыла глаза, ей пришлось встрепенуться и вспомнить, что в приемной кроме нее был кто-то еще.

— Я так понимаю, чтобы вершить судьбу города городской голова не нужен.

Нора вопросительно уставилась на него поверх черной оправы.

— Видимо достаточно будет и кабинета. — пояснил Николай.

Лицо ее приобрело заметную нотку брезгливости, а глаза снова вернулись к бумагам.

— Немногим даже похоже на ящик Шредингера, не находите? — продолжал Николай, начинающий выходить из себя от этого чванства.

— Я не слышала ничего про ящик Шредингера.

— Там не сложно. Суть в том, что кот — в нашем случае мэр — помещен в ящик — в нашем случае кабинет — при этом он, то есть кот, одновременно как бы и есть в ящике, и как бы и нет. — Николай хлопнул в ладоши. — Почти как сейчас!

Некоторое время он смотрел как Нора ищет что-то в папках, потом она отзвонилась по результатам. И после, видимо плюнув на хороший тон, принялась перетаскивать «косынку» на старом округлом мониторе.

Ник достал телефон и стал листать последние новости страны. Он как раз зачитался репортажем с Украинской Правды, когда его прервала Нора.

— Вы — не местный?

— В каком-то смысле местный. Родился-вырос здесь, в Маках. У меня здесь есть дом и земля. Раньше конечно было больше земли, но это уже другая история. — хмуро заметил Николай, и неохотно добавил. — Последние десять лет провел… за границей, на дальнем востоке.

— Сами уехали? — уточнила Нора, заметив его реакцию.

— Пришлось.

— Кем работаете? — спросила она праздно, не отрываясь от игры.

— Это анкета для кастинга на право встретится с мэром?

Она позволила себе улыбнуться и слегка прищурившись, сказала:

— Я думаю, что угадаю ваш род деятельности с первой попытки.

Ник выключил телефон, сложил перед собой руки и внимательно посмотрел на Нору.

— Вы — частный предприниматель. Недостаточно большой, чтобы диктовать условия. Но уже и не такой мелкий, чтобы вами пренебрегать.

Ник почтительно кивнул, оценивая попытку.

— Я видела таких, как вы. — призналась она. — Такие всегда хотят странного.

— Может быть. — легко согласился Ник. — Только чего странного я хочу? Встретиться с городским головой?

— Встретится с ним в кабинете. — подчеркнула Нора. — У вас же серьезный разговор? О серьезных вещах? Тет-а-тет?

— Так, и?

— Ну серьезные вещи не в кабинетах решаются. Вы же понимаете?

Ник не нашелся, что ответить и задумчиво потер щетину.

— В саунах там. За теннисом. В каком-то ресторане, например. В конце концов самые серьезные вещи обсуждаются на его территории.

— То есть?

— То есть дома. Или к примеру на Озерце.

Ник поморщился и отвернулся к окну.

Стало пасмурнее. Немытые лет десять стекла помнили все потеки всех дождей. Изнутри по ним расстилались белые соляные разводы. Дешевые лампочки делали и без того маленькое помещение вовсе крохотным. За дверью послышалось цоканье и в дверь просунулась кудрявая женская голова с невероятным макияжем.

— Норка, бухгалтерия разошлась. Ты идешь домой?

Нора кивнула в сторону Ника. Кудрявая голова воззрилась на него и молча скрылась. До конца рабочего дня оставалось еще полтора часа.

Ник просидел еще минут тридцать, распрощался с Норой и пообещал прийти завтра. Уже стоя у выхода держась одной рукой за дверь, он неожиданно спросил.

— А вам тут не темно?

Впервые за последний час она посмотрела на него как-то по-другому. Как какой-нибудь серьезный дядя с внушительной внешностью и не менее внушительной борсеткой растолкав очередь, пригрозив санитарам, гаркнув на медсестру садится в кресло у доктора, и становится совершенно ручным, заискивающе спрашивает «Так что, все-таки есть шанс?».

Вот именно так она смотрела — удивленно, недоверчиво, заискивающе одновременно.

Удивительно как просто люди привыкают к плохому. Живут с этим бременем годами не задумываясь.

— Темно. — произнесла она робко, как будто это был храм и за сказанную ересь фанатики бы тотчас привязали ее к столбу посреди кострища.

— Так может вам стол к окну отодвинуть, подальше от двери?

Нора оглянулась на дверь.

— А можно? — осторожно спросила она.

Николай только улыбнулся и стал закатывать рукава рубашки.

Семь утра

Щелкнул ключ и замок дважды провернулся.

— Все, Майя! Он кажется пришел. Спасибо!

Лариса застала Максима грязным и уставшим, тщетно пытающимся стряхнуть коричневый ботинок с ноги.

— Что ты делаешь, глупый? — хохотнула она и помогла стянуть ему обувь.

— Привет, Солнце. — сказал он устало и поцеловал ее волосы.

Шатаясь поплелся к вешалке. Где-то в темноте вякнула Кошка. От него пахнуло бензином и какими-то едкими химикатами. От ботинка по всему полотну мятных штор остался веер грязных брызг.

Когда Лариса не нашла мужа в спальне, она быстро сменила пижаму на легонький короткий халатик. Но в ванной его тоже не оказалось. Не было его и на террасе, куда она выглянула, зябко передернув плечиком.

Максим нашелся на кухне. Он присел прямо на кафеле по-турецки, стараясь не измазать мебель грязными джинсами. Перед ним стояла початая квадратная бутылка со скругленными углами. Внутри в ярких лучах солнца искрилась вязкая янтарная жидкость. Опустевший бокал он аккуратно опустил на кафель.

— Семь утра же. — плечи ее, гордо расправленные до того, поникли.

Максим поднял на нее тяжелый взгляд под которым Лариса мягко опустилась на пол рядом.

— Я говорила с Майей. — тихо сказала она. — Зачем приходили военные? Какой-то очередной должок Егора Платоновича?

— При чем здесь отец? — раздраженно спросил Максим.

— Я не знаю. Ты же мне ничего не говоришь. — сказала Лариса, немного отстраняясь. — Мне легче в диспетчерской узнать, все ли с тобой в порядке.

Максим посмотрел на Ларису. Свет пробивал дом насквозь и в ярких лучах она была прекрасна. Он не хотел бы ничем омрачать ее светлое лицо.

— Уже семь. — сказал он как можно более ласково. — Иди, собирай Аничку в школу.

Это возымело совсем непредсказуемый эффект. Лариса резко поднялась и почти ушла. В дверях она задержалась всего не несколько секунд.

— Сегодня суббота. — сказала она, запахивая халатик потуже. — И ты уже две недели обещаешь ей поездку к лошадкам. Но сейчас семь утра и ты уже пьян.

Еле слышно зашлепали по ламинату ее босые ножки.

— Мне пришлось зубилом выбивать девушке два зуба, чтобы с помощью стоматологической штуки напоминающей домкрат раздвинуть закоченевшие челюсти. — сказал Ковбой вслед, мрачно смотря в толстое дно стакана. — Чтобы извлечь части губернатора перед дальнейшим вскрытием.

Но Лариса конечно не могла его слышать. Минуту назад она уже закрыла за собой дверь спальни.

Часть 2

Отец Александр

Примерно тоже самое может быть, если во время выступления коллектива живой музыки вырубить подачу электричества — гулкая тишина со стороны сцены, робкое бренчание потерявшей голос гитары и самозабвенный грохот барабанщика, который и до этого ничего не слышал.

Барабанщика в церковном хоре не было. Поэтому когда отца Александра в неизменном сопровождении сестры Марии вдруг заметили, под сводами запрыгало только гулкое эхо.

— Продолжайте, продолжайте! — воскликнул он, выходя в центр зала.

Руки его были смиренно сложены за спиной. Полы рясы едва колыхаясь парили над полом плавно, будто он плыл. Крохотные очки спустились на нос, а рука пригладила идеальную смоляную бороду на чуть вскинутом остром подбородке. С высоты своего роста он окинул взглядом весь хор.

— Отлично! Отлично! — задорно крикнул он.

— Как я выгляжу? — прошептала Анжела, поправляя свою короткую стрижку под косынкой и тут же одернула руки, поймав на себе грозный взгляд Марии.

— Выглядишь так, как будто рассчитываешь ему понравиться. — заключила Настасья устало.

Она тоже наблюдала за плавными движениями падре, но без того блеска в глазах, что был у подружки.

Мария шикнула на них и девочки притихли.

— Лора, — прозвучал под сводами храма бархатный бас священника, — тебе не зачем стесняться своего низкого голоса. — сказал отец Александр. — Пробуй громче.

Он протянул несколько нот и дождался пока завороженная Лора отомрет и догадается пропеть вслед за ним.

— Анжела, смелее, окончания утопают.

Настасья видела, как сперло у Анжелы дыхание и вся кровь моментально прихлынула к щекам. Все, что она смогла сделать — кивнуть.

— Василь, уже лучше, но ты мало тянешь. А теперь, — он хлопнул в ладоши, — попробуем еще раз.

Мария тем временем принесла какие-то бумаги, увлекая его за локоть прочь по залу.

— Нет, ну ты видела? — шепнула Анжела, кивнув на головы хористок в первом ряду, синхронно проводивших настоятеля взглядами. — Новенькие. Второй день в хоре, уже его глазами раздевают.

Настасья только пожала плечами. Даже если бы Василь с Федором проводили бы падре взглядом, это вряд ли вызвало бы у нее интерес.

Анжела мечтательно вздохнула, а Настасья только закатила глаза.

Мария тем временем рассказала о корреспонденции, накопившейся за время отсутствия батюшки.

— И из Умани заказное письмо. — закончила она.

— Из Умани? — оживился отец Александр, принимая из ее рук конверт.

На секунду они соприкоснулись пальцами и Мария быстро одернула руку, как от ожога. Отец Александр казалось не обратил внимания. Он вскрыл конверт и достав лист белой бумаги, погрузился в чтение. Заиграли желваки на его угловатых скулах. Ближе к середине он казалось серьезно задумался, так что Мария даже затаила дыхание. Плотные завитки бороды шевелились, когда он читал одними губами. Густые черные брови то и дело изгибались с очередным оборотом. На высоком лбу, как тучи перед грозой собирались морщинки. Карие глаза смотрели прямо на нее… Как они могли смотреть на нее, когда он только что читал?

— …Мария! Мария, вы меня слышите?

— Ах! Да! — она встрепенулась и тут же отвела глаза.

— Все в порядке? — добродушно спросил Александр.

— Да-да. — пересохшим голосом пролепетала она.

Отец Александр усмехнулся и обратился к матушке Варваре, натирающей серебряные чаши.

— У вас не найдется пару листков бумаги? Кажется я оставил свой блокнот в машине.

— Возьми в моей сумке, Сашенька. — махнула Варвара.

Отец Александр ушел, оставив Марию с пачкой раскрытых конвертов. Хор молчал. Девушки шушукались, поглядывая в ее сторону, парни откровенно скучали.

— Продолжайте. — сухо сказала Мария и вышла вслед за батюшкой.

Отца Александра она нашла в доме причта. Тот как раз пытался найти Варварину сумку.

— Позавчера из благотворительного фонда Мухи передали новые. — пояснила она, указывая на несколько оставленных у стола тряпичных сумок с логотипом в виде сердца на ладони.

— Какая из них Варварина?

— Первая.

Отец Александр поблагодарил и взяв сумку, стал искать блокнот.

Мария тем временем до бела сжав кулачки, пыталась привести мысли в порядок и вспомнить, о чем они говорили до того, как она стала всеобщим посмешищем. Она посмотрела в окно, надеясь что что-нибудь натолкнет ее на правильную мысль.

— …И в очи яркий брызжет свет, — звонко прочитал Александр, — заката пламенем зардеет. Как луч закатный быстро тлеет, твоей любви немой обет…

Его голос прозвучал, будто выстрел. Мария не помнила, как она очутилась так близко, когда всего мгновенье назад стояла в дверях. Руки впивались в твердую обложку, прижимая блокнот к груди. Отец Александр испуганно смотрел на нее, ладони он еще секунду держал перед собой, пытаясь понять что произошло.

— Варвара пишет хорошие стихи. — наконец сказал он и Мария почувствовала, как лицо у нее начинает гореть.

— Не ваше дело. — осмелилась сказать она, не понимая, что придает ей сил.

— Вы совершенно правы, Мария. — сказал отец Александр странным голосом. — Забудем об этом.

Костюм за сорок долларов

Колокольчик на входе весело зазвенел, оповещая продавца о новом посетителе. Прозвучал глухой размеренный стук мужских каблуков. Но продавец в сторону входа даже не глянул.

— На тебе сейчас туфли стоимостью в три сотни долларов и рубашка персонального покроя. — втолковывал лавочник, собрав пальцы правой руки в щепотку. Ладонью он размахивал у своего лица, как будто только в этой щепотке и была схвачена вся суть. — И ты хочешь сказать, что покупаешь под них костюм за сорок?

— Ты прав, Шамиль, туфли я тоже возьму. — согласился Ник.

— Мир совсем сбрендил.

Он начал улыбаться только сейчас, и Ник понял, что улыбка рассчитана не на него.

— Ну ты же не ходишь на рыбалку во фраке, верно? На охоту — в шортах? — рассуждал Ник, рассматривая витрину.

— Ну-у-у, бывает всякое.

— На похороны в гавайке…

— На чьи похороны?

Ник закатил глаза.

— На похороны абстрактного мышления.

— Тьфу на тебя! — в сердцах махнул Шамиль.

— Ты меня понял в общем.

Шамиль хлопнул ладонью по прилавку, ставя точку в вопросе о мотивах.

— Какие? И думай быстрее, у меня все быстро расходится.

— Быстро — это когда меньше трех слоев пыли успело собрать?

— Без шуток, приезжие скупают.

Ник хмыкнул.

— Я серьезно. Я столько новых лиц не видел… дай-ка подумать… никогда!

— Ну хорошо. — махнул рукой Ник. — У тебя хотя бы наше что-то найдется? Или все — Китай?

Шамиль указал рукой за спину Нику.

— У меня есть черные и коричневые. Какие будешь брать?

Под вешалкой и впрямь стояли две пары туфель сверху на своих коробках. Черные были женские.

Оставив Ника наедине с проблемой выбора, Шамиль переключился на другого покупателя — тощего широкоплечего милиционера.

— Шамиль Рустамович, Шеф просил узнать что там насчет ботинок?

— А, черный дюрангобутс? Еще в пути.

— Время. — протянул парень.

— Время — это все, что у нас есть. — Шамиль окинул рукой целую стену, увешанную разного вида настенными часами.

— Уже месяц в пути!

— Я слежу по трекингу, придут, не беспокойся.

— К старости придут! — бессильно сокрушался милиционер. — Как в том анекдоте, про ботинки и похороны…

— Да что вы заладили, похороны и похороны! — взмолился Шамиль. — За что, боже?

Милиционер только вздохнул, коснулся края фуражки и глухо цокая каблуками, вышел.

— Сдается мне из названия, что дюранго бутс — что-то связанное с ботинками. — заметил Ник.

— Спецзаказ. — уловив направление мысли, парировал Шамиль. — Хочешь месяц ждать — можешь заказать и себе. Но тебе, насколько я понимаю, нужно сегодня-завтра. Да и на маскарад в костюме прихожанина церкви Адвентистов Свидетелей Пятого Пришествия такие не обуешь. Так что бери коричневые.

— Ладно-ладно. — капитулировал Ник. — Я подумал, и ты знаешь — я пожалуй возьму коричневые. И буду надеяться, что размер мне подойдет.

— Размеры у меня как раз есть все. — сказал Шамиль и скрылся в кладовой.

Ник от скуки стал рассматривать ближайший к нему прилавок со всякой всячиной.

— А что за дюрангобутс?

— Durango Boots, ковбойские сапоги такие. — отозвался Шамиль из кладовой. — Куйбида заказывал, Максим.

— Ничего себе.

— Он любитель. Увидишь где-нибудь человека в коричневых казаках со вставкой синего цвета, знай — это Максимка.

— Его милиционер шефом назвал, если мне не послышалось?

— Угму, начальник местного отделения.

Ник присвистнул.

— Кто бы мог подумать.

— И правда. — откликнулся Шамиль. — Дедушка был начальником участка. Отец был начальником участка… кто бы мог подумать!

На витрине в запыленной коробке с треснувшей прозрачной пластиковой крышкой лежала лазерная указка.

Остаются из детства воспоминания, плотно связанные с какими-то магазинами или лавочками. Остаются в основном у детей из небольших городков. Особенно у мальчуганов. Отчасти потому, что все новое кажется архинужным и умопомрачительно классным. Отчасти потому что особого выбора нет — безделушками, такими любимыми у сверстников во времена школьной жизни Ника, никто особо не торговал. А если и рисковал какой торгаш связаться с таким неликвидным товаром, как пластмассовые челюсти или переводные татуировки, то рисковал по-мелкому. Поэтому интересные вещицы прокрадывались в Червоные Маки нечасто и поодиночке. Однажды за редкий серебристый yo-yo была даже драка.

— Слиму тогда досталось и чудесный кусок пластмассы на веревочке унесли победители. — подытожил рассказ Ник, рассматривая туфли.

Продавец усмехнулся. Протирая стаканы с дальней полки полотенцем, он больше напоминал бармена.

— Слим в редком порыве оптимизма заявил, что день ему это все равно не испортит. И достал из кармана коробочку. — Ник кивнул на надтреснутую пластмассовую крышку. — Вот такую как эта, только трещина была поосновательнее. Вот тогда уже он конечно расстроился. Обещал прийти домой и все починить. А Женя сказал, что в сухом остатке мы просто могли отдать yo-yo сразу, а указку — растоптать сами. И все равно оказались бы в выигрыше, потому что у Слима был бы целый нос.

— Ага. Мне он указку принес. Долго уговаривал поменять на чупа-чупс, выменял на два и гордый ушел.

— Это не она? — спросил Ник, указывая под стекло.

— Нет. Обломки той я ссыпал в мусорное ведро в конце дня.

Ник рассмеялся, расплатился за туфли и кивнул Шамилю.

— Удачной охоты. — бросил вслед Шамиль.

Все, что осталось от капитана

Балабан сидел на табурете. В этот раз он был в форме, но без знаков отличия. Как впрочем и лейтенант Кулич. Тот стоял за левым плечом Балабана.

— Вы что думаете, если я не буду спать, поиск будет идти лучше? — язвительно поинтересовался Ковбой, входя в свой кабинет.

Перед собой Ковбой поставил бумажный стаканчик мятного чая, всыпал пакетик сахара и стал неспешно его перемешивать пластиковым микровеслом.

— Некоторое время назад вы расследовали гибель губернатора. — начал Балабан без приветствия.

Ковбой кивнул, закрыв глаза на секунду. Перед ним во тьме прямо как сейчас были разбросаны осколки фар и куски изувеченного железа. Стеклянная крошка хрустела под подошвами. Коля обжегся кофе. А доктора на вопрос «где тела?», не смогли с первого раза определиться, в какую сторону показывать.

— Каковы результаты расследования?

Ковбой открыл пересохшие глаза и уставился на Балабана, медленно жуя.

— Было же расследование, Максим?

— Две машины столкнулись посреди раздолбанного шоссе на скорости столкновения свыше двухсот километров в час. — устало сказал Ковбой.

Но Балабана это не удовлетворило.

— Вы опознали все тела?

— Губернатор, его водитель и некто Олег Динальский во второй машине. Предположительно пьяный в стельку, но анализ крови еще не пришел. У нас здесь не CSI.

— Спасибо, — недовольно сказал Балабан, — я читал официальный отчет. Но там было не все.

Ковбой скрестил руки на груди.

— Меня совершенно не интересует молодая особа в кабине автомобиля Ханыгина, части тела во рту, этическая сторона в целом… вот это вот все.

Ковбой не сумел скрыть удивления. Настало время восхитительных историй…

— Ваша осведомленность впечатляет.

Балабан пропустил реплику мимо ушей.

— Меня интересует Олег Динальский. — сказал он. — И почему его имени не было в отчете.

— Имя было добавлено позже. — развел руками Ковбой. — Когда грибники принесли его бумажник. Мы дали запрос, но это займет время… — Ковбой откинулся на спинку кресла.

Балабан смотрел на него несколько секунд, кажется пытался определить правду на каком-то своем встроенном в казенную черепушку полиграфе.

— Можете не ждать ответа. Даже если что-то придет, вряд ли это поможет. — сообщил Балабан.

— Значит так. — раздраженно сказал Ковбой, глубоко вдохнув. — Я ничего не понимаю. Если вы хотите чтобы я вам помог, «не официально». То вы должны мне объяснить хотя бы в общих чертах, «не официально». — изобразил он воздушные кавычки пальцами и выжидающе уставился на полковника.

На принятие решения Балабан потратил две секунды.

— Артем. — сказал он лейтенанту.

Этот разговор был уже неоднократно прокручен и Артема не нужно было приглашать дважды.

— Олег Динальский жив. — выдал Кулич.

Ковбой перевел недоверчивый взгляд на Балабана. Потом вернул на лейтенанта.

— Двести километров в час. — произнес разделяя слова Ковбой, как будто отчитывал двоечников.

Он достал изо рта жвачку и приклеив ее на белую бумажку на столе, саданул кулаком сверху.

— Я был на месте ДТП. У покойного Олега ситуация была не намного лучше, — кивнул он на жвачку, — хотя его смогли увезти в одном мешке, да.

Артем терпеливо дослушал и повторил.

— Олег Динальский жив. Мы узнали об этом, когда пытались доставить уведомление о смерти… И вручили его Олегу Динальскому.

Неожиданно для себя Ковбой понял, что абсолютно трезв. В кабинете холодно, под потолком жужжит лампа. Сквозило из окна, которое он так и не закрыл уходя. Было слышно далекий лай собак, лихой голос Коли и смех солдат из КрАЗа.

— То есть он состоял на службе в вашей части до того, как погиб.

— Состоял. — подтвердил Балабан.

— И погиб. — подтвердил Кулич. — Только состоял и погиб один человек, а Олег Динальский — другой. Живет на Черниговщине, не имеет ничего общего ни с вооруженными силами, ни с погибшим.

— Капитана Динальского перевели к нам в середине лета. — скорректировал течение беседы Балабан. — А на следующее утро после его гибели, как раз когда вы, — он показал на Ковбоя пальцем, — собирали ошметки тел по обочине, в часть пришел приказ о его переводе.

Кажется этого не знал и лейтенант Кулич.

— Максим, все очень серьезно.

Говорил Балабан не спеша, выговаривая низко, но отчетливо; давая понять, что второго повторения не будет.

— У нас режимный объект. Закрытая воинская часть.

Их взгляды встретились. Глаза полковника колюче поблескивали.

— Два с лишним месяца у нас провел кто-то. Некто.

Слова давались ему тяжело. Он словно брал каждое, рассматривал со всех сторон, как патроны перед тем, как заряжать в обойму.

— Кто-то, кто существует только на бумаге. В офицерском звании и с подтверждением генштаба. — он вдруг замолчал и тон его перешел почти на шепот. — Я звонил в генштаб вчера. Там творится какой-то ад. Генерал-майор ушел в отставку. Генерал-майор!.. Двадцать лет знакомы, ни позвонил, ни написал. Мальчишка, который взял трубку не мог определиться на кого меня переключить, когда я сказал «главного давай»… Что-то происходит в столице. Что-то недоброе.

Он замолчал. На щеках у него выступил нездоровый румянец.

— И я готов биться об заклад, этот Динальский как-то с этим адом связан.

Балабан с силой ткнул пальцем в лакированную крышку стола.

— Два месяца в части, где папок с грифом «секретно» хватит, чтобы обклеить весь твой участок изнутри и снаружи. — сокрушенно заключил он.

Ковбой молчал. Все было очень серьезно. И единственное, что его радовало в данной ситуации — это была не его проблема.

— Чем я могу помочь?

— Нужно все, что осталось от капитана Динальского. Включая тело.

— Привезти в часть?

— Ни в коем случае. — отмел полковник, вставая. — Сегодня ночью я связался со Службой Безопасности, департамент контрразведки. Они пришлют людей.

Ковбой тоже встал и пожал протянутую ладонь. Он хотел кое-что сказать, но бросив последний взгляд на полковника, передумал.

Подонок

Индекс Биг-Мака был не первой, но и не последней причиной, по которой Женя остался на родине. Но в этот момент именно индекс Биг-Мака грел ему душу, как ничто другое. А если быть точным, то грел еще и ноги, на которых лежал пакет с бургерами.

Огурец в бургере приятно хрустнул. Сочный привкус расплылся сначала с одной стороны рта, потом заполнил все рецепторы. Кофе был холодный и безвкусный, стаканчик почти раскис, но вкус бургера ничто не могло испортить.

Вокруг стола жужжал продолговатый опенспейс человек на двадцать. Жалобно скрипнула спинка дешевого кресла. Женя расслабленно откинулся и медленно жевал, откусывая большие куски мягкой булки и золотистой котлеты. Вокруг него стучали клавиатуры. По центру громко цокала каблуками HR. Недалеко гудел забытый на столе мобильник. Бухгалтер Миша втянув голову, пролез в дверной проем бухгалтерии. Держа в руках прозрачный ящик, он начал обходить людей.

Ничего интересного в офисе не происходило, и поэтому взяв второй бургер, Женя подошел к окну. Некоторое время наблюдал, как снуют по улице внизу люди, как бежит поток машин, чернеют на асфальте лужи. Обычная суета, как будто не было неподалеку площади полной палаток, людей и бочек с чадящими дровами.

— Ребятам на Майдан. — окликнул его голос сзади.

— Извини, нет денег сейчас. — не поворачиваясь, ответил Женя.

— Ребятам на Майдан. — донесся настойчивый голос Миши.

Парень с коробкой испытывающе смотрел на Женю. Женя повернулся и пожал плечами.

— Деньгами помочь не могу.

— Ты что же такое несешь. — Миша шагнул ближе. — Я же твою ведомость каждый месяц заполняю. У тебя же ставка с замом наравне!

Последние слова его разлетелись по широкому openspace’у гулко, как полые железные шарики о бетон. В помещении притихли звуки и голоса. Взгляды прилипли к ним, как скрепки к магниту в ящике стола.

— Я же не себе собираю. — миролюбиво объяснил Миша, как будто надписи на коробке было мало.

Никто в офисе не сомневался. Вчера он даже попал на серию ночных снимков. Несмотря на всю свою воинственность и энергию, Миша был замечен в медпункте.

— Извини, но у меня денег уже нет.

Женя устало посмотрел на парня с ящиком снизу вверх и откусил бургер.

Миша запылал гневом. И хотя Миша был парень немаленький, Женю казалось это мало волновало. Он был как будто на школьной линейке, мальчик-прогульщик, который уже досконально знал о всех своих грехах. Он уже давно выслушал все их вариации и от каждой безумно устал.

Женя смотрел на парня и ждал. Он выждал еще несколько секунд, но парень молчал. Только ходила вверх-вниз мощная грудная клетка. Глаза верно высверливали в Жене два параллельных отверстия. Женя бросил на него последний взгляд. Устало вздохнув, выбросил остаток бургера в урну, забрал свой фотоаппарат и шлем, и уже было шагнул мимо.

— Там, — рявкнул Миша, закипая. — Там ребята. — он захлебнулся собственным дыханием, — Они там. За нас… — он поморщился и буквально выплюнул, — с тобой! — он глубоко вдохнул, сдерживая себя, — Они же за нас с тобой стоят. Они же не справятся там без помощи. А у тебя денег нет? Подонок. — он не удержался и шагнул навстречу Жене.

Буквально сразу же перед ним появились несколько худощавых ребят из копирайтеров. Вряд ли у них были шансы сдержать Мишу, но Женя отстранил их и сам шагнул к бухгалтеру вплотную.

— Давно собираешь на Майдан?

— Второй день.

— Скольким людям уже помог?

— Вчера на тридцать человек купил медикаментов. — не без гордости сообщил Миша и перехватил ящик.

— Это неплохо, ты — молодец. — сказал Женя спокойно.

Мишу эта похвала не удовлетворила. Он буквально пританцовывал на месте от переполняющих его эмоций. Был готов закончить разговор прямо сейчас жирной черной точкой на лице наглого лысого мажора с блестящим шлемом в одной руке и зеркалкой в другой.

— Скольким людям еще нужна помощь?

Миша с трудом сфокусировал свой взгляд.

— Пятьдесят человек с воспалениями и обморожениями. Только те, что я знаю. — усердная работа памяти немного остудила его пыл, но правая рука уже больше не поддерживала ящик. Она была свободна и в тонусе. — Буквально каждый пятый ходит с простудой разной степени тяжести.

— Сколько ты сам пожертвовал в твою чудо-коробочку?

Парень буквально вскипел. Вены на правой руке вздулись. Копирайтеры притащили с собой высоченного худого сисадмина и пытались объяснить, что нужно будет делать, если через десять секунд конфликт не пойдет на спад.

— Сколько?

— Две трети своей зарплаты. — пророкотал парень.

— А сколько ты пожертвовал на лечение рака крови?

— Что? — переспросил он из-за застилающей глаза красной пелены.

— Сколько ты пожертвовал на лечение рака крови в этом году?

— При чем здесь это?

Женя смотрел на него и ждал.

— Я не понимаю.

— Просто ответь. — потребовал Женя и подступил так близко, что можно было почувствовать запах его одеколона.

— Нисколько.

— А в прошлом году?

— Нисколько!

— В прошлом году от рака крови в Украине умерло больше семидесяти тысяч человек. Взрослые и дети. — холодно объявил Женя. — Они умерли не за тебя, и не за меня. Просто так вышло. И тебя этот факт беспокоил недостаточно, чтобы собирать деньги.

В провисшей тишине гудели вентиляторы компьютеров, где-то булькнул кулер.

— Ты собираешь деньги на Майдан. И это хорошее дело, это правильно. Но у меня нет денег. — пояснил он. — Каждый месяц на протяжении четырнадцати лет. С момента когда я получил свою первую зарплату я отдаю ровно половину фондам борьбы с раком крови. Можешь злиться, протестовать, можешь хоть треснуть пополам. — Женя резко смолк. — Но я уже отдал все, что мог в этом месяце. И я отдам им же в следующем.

Женя перехватил шлем поудобнее и уже казалось собравшись уходить, остановился полубоком.

— Люди на Майдане делают правильное дело и я еду сейчас на Грушевского, чтобы помочь им, чтобы показать это стране. И чтобы там не случилось, это мой выбор, это их выбор — быть там или не быть. Но у больных раком крови вопрос быть или не быть стоит гораздо острее.

Храм

Солнце взошло. Низко стелился свет. Лучи упирались в улицу, как сырые спагетти в донышко кипящей кастрюли — размокали, искажались, таяли. Шершавые косые тени ложились на асфальт. Холодное. Уползали между домами извивающиеся щупальца тумана. Воздух оставался прозрачным и таким сладким, что впервые за последние несколько лет хотелось дышать.

Уродливая черная тень вышагивала исполинскими шагами впереди. Выпуская скупые тучки пара, Слим провожал взглядом прохожих. Повсюду за ним следила огромная золотая луковица купола. Высилась над горизонтом. Отсвечивала ослепительно.

…В него ударились на полном ходу. Полетела вниз на вычерченные сыростью трещины в асфальте заготовленная церковная свечка. Мальчишка извинился, не поднимая глаз, и побежал дальше. Слим даже не взглянул на него.

Через дорогу за прозрачным забором притаилось здание из выцветшего выщербленного от времени и дождей красного кирпича. Влажный от ночной мороси покрытый мхом шифер. Тонкие потеки по стеклам окон, за их мутью которых мерещится какое-то движение. Просто тени. Как бы он хотел, чтобы это были только тени.

Если бросить фотографию в огонь, то она будет коптить и свернется. Но если она напечатана не на фотобумаге, то сотлевая, она может оставить различимые части. Хрупкий отпечаток — изображение на пепле. Четкие линии. Черные и белые тона. Изображение, столь же невесомое, такое же ненадежное, как воспоминание. Мираж. Зыбкий, до первого дуновения ветра. Можно протянуть руку, но такое воспоминание взять с собой не удастся. Коснись, и на пальцах останется только серая тушь. И руки потом не оттереть, едкий запах не смыть.

Там через дорогу стоял дом Молчановых. Как мираж с фотографии.

Люди патокой тянулись по дороге. Обходили его, как вода — пороги. Кто-то тяжелой подошвой растоптал его свечку. А перед глазами дом Молчановых обвивало пламенем… Слим мотнул головой, отгоняя видение. Только где-то внутри тоненький голосок надеялся, что они никогда больше сюда не вернутся.

Храм возвышался, как нечто грандиозное в противовес его мелочной жизни. Какой-то дедок у арки с кряхтением крестился, кланяясь до земли. Слим встал рядом, меряя взглядом огромные «золотые» купола и щурясь от блеска.

Не было всплеска, но он словно бы нырнул в воду. Поплыли мимо лица, большей частью незнакомые. Временем размазало безликий гам в очереди на получение божьей милости. Из толпы белым бельмом выбился Прохор Завирюха — усталый старик с обрюзгшими щеками. Рука его небрежно отсчитывала банкноты, губы искривились в подобии улыбки. Нищие наперебой тянули руки. К штанине белого спортивного костюма испуганно жался мальчишка, смотря на сухие грязные ладони, как на пасти крокодилов.

Высокой худой жердью держался Тихий, беседовал с падчерицей, водил по сторонам своим длинным носом, принюхиваясь. Порой снимал шляпу, чтобы покрутить поля в руках. В такие моменты сверкала седая проплешина на его макушке и ветер задирал уложенные водой волосы.

Живая змея из людей изгибаясь по церковному двору, вползала в главный вход. Слим проходил насквозь. Не извиняясь, осторожно касался людей и просачивался, приближаясь ко входу. У самых ступеней он заметил Ковбоя. Тот посмотрел прямо на Слима, но даже не кивнул. Лариса Куйбида рядом с ним ожесточенно замотала головой:

— …какой обед? — возмущалась она. — Не собираюсь я звать Муху на обед!

Слим прошел ко входу, рассек толпу набожных старушек, осторожно отодвигая с дороги детей, которых с собой захватили родители. У самого входа беседовал батюшка. Он встретил давних друзей. Трое ребят спортивного телосложения обнялись с отцом Александром по очереди. Может быть потому, что дальше было не пройти из-за набившихся в зал людей, может быть чтобы не испытывать стойкость прихожанина в кожаном пиджаке, отец Александр отпустил грехи прямо на месте. Глаза его еще смеялись, когда заметили в толпе Слима. Священник неловко моргнул и словесный поток его иссяк. Слим медленно кивнул. Отец Александр коротко кивнул в ответ.

— Вас давно не было видно в церкви, Антон. — сказал он, неохотно шагнув навстречу.

— Бог слышит везде.

Священник смиренно улыбнулся.

— Я тоже рад вас видеть, Антон. — произнес батюшка, оглядываясь. — Как видите сегодня у нас важное событие! — сказал он торжественно, указывая на испепеленные временем кости под стеклом квадратного саркофага.

Толпа вокруг одобрительно загомонила.

— Это мощи святого…

— …святыми люди бывают при жизни. — перебил его Слим. — Творят невероятное, жертвуют собой. Святость не пропитывает останки кожи и костей после того, как где-то какой-то архипоп принимает решение причислить кого-то к лику святых. Святость — это поступки, а не кончики трухлых волос и иссохших ногтей.

— Как вы смеете! Это же святые мощи! — зашипели на него со всех сторон, но Слим смотрел только на отца Александра.

Отец Александр едва заметно улыбался, возвышаясь над Слимом во весь свой рост.

— Нет ничего святого в том, чтобы лобызать стеклянный ящик с иссохшим трупом внутри. — сказал Слим, смотря мимо священника немигающим взглядом.

У саркофага Гаврил Муха забвенно поцеловал поверхность стекла. К ящику приложилась Алена Ивановна Муха. На лице ее блуждало блаженное спокойствие.

— Вас не интересуют святые мощи. Тогда зачем вы пришли сюда в сей час, Антон?

— Я пришел к вам, святой отец.

— За исповедью? — поинтересовался отец Александр и голос его предательски дрогнул.

— Я пришел спросить, откуда вы черпаете веру?

Мир схлопнулся. Размылась часть картинки. Стали неясными очертания. Они оказались в круге, за границей которого залег дымчатый мрак. Пульсировал в такт сердцебиению.

— Из любви. — ответил отец Александр искренне.

На мгновение могло показаться, что от этих слов Слим покачнулся. Но в этот момент за плечом святого отца в мире сжавшемся в точку Слим различил лицо. Девушка в строгом костюме с тугой гулькой черных волос осторожно коснулась реликвии.

Слим попятился. Как будто кто-то закрутил водоворот в обратную сторону. Уплыл прочь батюшка. Нырнул в человеческое озеро саркофаг. Исчез колкий взгляд ее серых глаз из-за толстых черных оправ.

Его выбросило из здания на ступени. Воздух со свистом распахивал легкие. Мир вокруг пульсировал и кренился налево. Люди расступались. Готовые подать грязной попрошайке, они брезговали коснуться того, кто только что перечил батюшке. Очередь загомонила. Вполголоса пролетело пару проклятий и призывы побояться бога. Солнце ослепило его и несколько секунд он брел в сторону от извивающейся очереди, пока не почувствовал под ногами мягкую почву.

— Не стыдно вам? — раздался у него за спиной голос.

Слим еще несколько раз глубоко вдохнул и оглянулся.

Он оказался у скамейки, на которой сидело двое молодых девушек лет восемнадцати. Хористки из церковного хора. В платках и светло-серых одеяниях они были будто сестры-близнецы. Хотя хватило одного взгляда, чтобы понять насколько они разные. Одна смиренно смотрела в лавку. Ладони ее только соскользнули с руки второй, видимо она пыталась остановить эту фразу. Вторая была смелее. Она смотрела прямо и выжидающе.

— Как вы смеете так говорить, еще и при отце Александре! Такой грех на душу взяли.

Слим только криво усмехнулся.

— Поверь, родная, это не самое страшное, что я взял на свою душу.

Взгляд его упал на землю под тяжестью мысли и не отрывая от земли, Слим поволок его к церковным воротам.

Трансформер

Звякнули колокольчики над дверью под вывеской «Почин Починыч». Когда шелест и звон стихли можно было расслышать сахарный женский голос.

— Леша, это не просто ремонт какого-то там очередного ноутбука. Считай, что это миссия по спасению семейного очага.

Коридор вывел Ника в такой же полутемный подвальный офис. За стойкой, зашитой неровными листами выцветшего кремового пластика, стоял в полный рост Леша Зализняк, или как он сам любил себя называть — Алекс. Теперь он был одет не в щегольской клубный пиджак, а в серо-зеленый рабочий комбинезон. Под лямками штанов можно было различить замызганную футболку с надписью «Я у мамы engineer».

Перед стойкой стопками была нагромождена оргтехника. За спиной Алекса через открытую дверь в мастерскую было видно несколько столов, заваленных комплектующими и согбенную спину работяги в таком же серо-зеленом костюме. У стойки в красном пальто убранном черными цветами стояла девушка.

— Лариса, — начал устало Алекс.

— Знаю-знаю. — поспешно перебила она. — Ты занят, ты очень-очень занят. Но ради бога…

Алекс закатил глаза и зашипел сквозь зубы. Как если бы ему на ногу плеснули кипятком.

— Извини. — очаровательно улыбнулась Лариса. — Ради меня. Но это супер важно. Пойми. — заискивающе попросила она. — Очень тяжело постичь дзен компьютерного мира. Особенно, когда ты девушка-историк.

Алекс усмехнулся. Ник подошел к стойке чуть поодаль, коротко кивнул Алексу.

— Ладно, — буркнул Алекс, откладывая колоду карт, — что там у тебя?

Девушка Лариса радостно захлопала в ладоши.

— Его рабочий. Я на пару дней взяла.

Она положила симпатичный кейс для ноутбука на стойку, случайно ободрав остатки наклейки от ДСП плиты.

— Я хотела через торрент программу для слайдшоу скачать. Делаю Максиму подарок к годовщине… — она перешла на шепот. — Так вот, я только зашла, а оттуда как попрет. — она взмахнула руками. На пальцах ее сочно блеснул красный драгоценный камень. — И по всему экрану!

Алекс понимающе закивал.

— Ладно бы я действительно это смотрела. Так нет же. — она сокрушенно вздохнула. — Теперь эти… «картинки» с экрана никак не убираются. А мне уже завтра ноутбук возвращать. Посмотришь? — она захлопала глазками. — Пожалуйста!

Алекс только вздохнул и забрал ноутбук со стойки. Лариса послала ему воздушный поцелуй и поспешила прочь. Ник и Алекс проводили ее взглядами.

— Переживаешь о своем здоровье?

Алекс указал на руки Ника, сложенные на стойке перед собой. А точнее — на черный ремешок вокруг левого запястья.

— Шагомер? — уточнил он.

— А, — растерянно сказал Ник. — Шагомер, пульсометр, GPS-трекер.

Он положил рюкзак на стойку перед собой. Извлек массивный пульт дистанционного управления. По корпусу то там то тут была трещины и сколы. Экран треснул, антенна — сломана.

— От квадрокоптера.

— Да, я уже понял. Что с ним случилось?

— Долгая история. — махнул Николай.

Поняв, что рассказ окончен, Алекс забрал пульт со стойки.

— А что за no-name телефон? — спросил он.

Ник покрутил у себя в руках свой смартфон с таким видом, как будто только что его нашел, и спрятал в карман брюк.

— Та, такое.

— Какой-то новый китаец?

— Когда у тебя Apple хочется шильдиком светить. А когда фирма твоего смартфона еще вчера делала пылесосы…

— В лучшем случае. — усмехнулся Алекс.

— …Или вообще только в этом году появилась, светить ее логотипом на корпусе становится не престижно.

— Не очень дела идут, да?

— Ну, не очень они шли, когда здесь у вас, в 2009 кажется… фондовый рынок схлопнулся. Вот тогда было не очень.

Звякнули колокольчики, грюкнула дверь. Послышались торопливые шаги, и спустя пару секунд к стойке подошел худощавый сутулый парень со стрижкой ежиком. В одной руке у него был целлофановый пакет, в другой — зажженная сигарета. Следом за ним тянулся слабый неприятный запах.

Не обратив никакого внимания на Николая, он стал вытрясать из пакета содержимое, попыхивая сигаретой в зубах. Старый ноутбук с толстым корпусом и трекпадом. Из пакета вместе с ним выпал изогнувшийся под гнетом времени коврик для мышки и обрывки шнура к монитору.

— А кабель питания где? — спросил Алекс.

— Че за наезды? — пробубнил парень сквозь зубы. Вытянув сигарету, он стряхнул пепел на щербатый кафель.. — Патрон сказал так нести, ты разберешься.

Алекс вздохнул.

— На обед поедешь?

— Не сегодня.

— Правильно, — сыто улыбнулся парень, — подкопи сперва деньжат на реванш.

Парень кивнул и быстро вышел.

— Я смотрю работа есть? — спросил Ник, еще некоторое время отмахиваясь от зависшего в воздухе сигаретного дыма. — Прибыльно?

Алекс неохотно пожал плечами и без удовольствия окинул заваленный хламом офис.

— На этой неделе работы столько, что пришлось перейти на двадцати часовой рабочий день.

Николай покивал понимающе.

— Я здесь — совладелец. — сказал Алекс, словно его в чем-то упрекнули. — Какая-то прибыль есть, но разве то прибыль.

— Название вашему «Почин Починычу» сам придумал?

Алекс кивнул.

— Параллельно у меня фриланс. — словно продолжал оправдываться он. — Клиент из Канады, двое — из Голландии. Облачные технологии, интернет вещей, все дела. Криптовалютами интересуюсь.

— В общем в IT крутишься.

— Стартап был один. — неохотно признался Алекс. — Не взлетел.

— Много денег потерял?

— Да так, по мелочи. — отмахнулся он.

Ник замолчал, рассматривая кабель для подключения монитора. Выглядел он так, как будто его перегрызли.

— Зачем ты приехал? — спросил Алекс.

— К тебе. К твоей сестре.

— Мою сестру ты не хочешь видеть, поверь.

— К сыну. — добавил Николай и спохватившись, достал из-под стойки коробку. — Оптимуса привез. Вот.

— Это — Бамблби. — заметил Алекс с заметным холодом. — Никита не твой сын.

Николай посмотрел ему прямо в глаза. Рука его медленно пододвинула коробку с трансформером по стойке.

— Просто отдай ему игрушку.

— Зачем ты приехал? — спросил Алекс спокойно.

— Долги, Леша, долги.

При этих словах Алекс как-то странно посмотрел на него.

— Я посмотрю пульт и так, если что.

— Спасибо конечно. Но это другие долги.

Ник коротко улыбнулся и оставил на стойке две хрустящие купюры.

Старый знакомый

Шестнадцать лет — нежный возраст. Как говорил Иосиф Арсеньевич — классный руководитель, физик по специальности и человек, в котором романтики было не больше чем в трехногой табуретке — «Шестнадцать лет — это как пучок оголенных проводов. Все видно как на ладони, но ничего не понятно. Неправильно возьмешься и труханет так, что забудешь где мозги оставил. Возьмешься правильно и вокруг все засветится».

И хотя быть шестнадцатилетней Настасья перестала уже почти два года назад, нежной натурой она так и осталась. Тот факт, что младший Зализняк видел ее в машине с Хранителем уверенности в себе не добавлял.

— Ты точно никому не скажешь? — спросила она в который раз.

Алекс молчал. Он что-то быстро раскручивал у себя за столом. Скребла острием отвертка. С мелким дребезгом отскакивали по столу винтики. Гудел выставленный на тепло кондиционер.

— Давно ты знаешь Николая?

— Хра… какого Николая?

Алекс поднял взгляд.

— Если ты про мужчину, который нас подвез, то нет. Два часа… или сколько там занимает дорога.

Он покивал и вернулся к своему системному блоку. Когда через минуту он снова поднял глаза, она уже почти плакала.

— Не плачь. — буркнул Алекс, отложив отвертку. — Никому я не скажу.

— Правда? — спросила Настасья.

— Это только ваше дело. — пожал он плечами.

Откинувшись на спинку стула, стал тасовать в руках колоду карт. Настасья выжидающе смотрела на него с той стороны стойки.

— Правда. — вздохнул он устало, откладывая карты. — Ну а по делу? Что нужно починить?

— Ты уже все починил. — улыбнулась она и сделала ручкой.

Из офиса «Почин Починыч» Настасья выскочила почти вприпрыжку. Мик Джаггер любезно согласился скрасить ее дорогу. И несмотря на порывистый холодный ветер, они прогулялись пешком. Большей частью потому, что Мику, как рок-звезде, негоже было ездить в маршрутках, даже сопровождая особу в таком нежном возрасте. Энергично двигая плечиками под любимую песню God Gave Me Everything, она ввалилась домой.

Анжелу с отчимом, крысой и попугаем Настя нашла в гостиной. Отчим поглаживал свою ручную крысу. Анжела с интересом кормила ее какими-то семенами. На столе стыли полупустые чайные чашки. Настасья сорвала наушники как раз вовремя, чтобы услышать голос попугая:

— Чем так вкусно пахнет?

Пахло и правда знатно — кексами с апельсиновой цедрой.

— Ну как планшет? — спросил отчим с участием.

— Починили. — звонко ответила Настасья, хватая кекс со стола.

— У меня кстати тоже есть отличные новости. Ну что, думаешь целовать папку? — спросил отец, помещая Анфиску обратно в клетку. — Куда я вам взял билеты?

— Кобзов? — спросила Настасья, на момент забыв и о Почин Починыче, и о Хранителе.

— Я же обещал. — отчим улыбнулся.

— Спасибо! — Настасья похлопала в ладоши довольная.

Цирк Настасья любила постольку-поскольку. Последний раз она с удовольствием бывала там еще при жизни матери. С тех пор много чего изменилось. Но как бы там ни было поездка в цирк была билетом на свободу, билетом в неоновый вихрь столицы.

Отчим состроил хитрую гримасу и приложил указательный палец к щеке. Настасья звонко чмокнула его в щеку и выскочила на второй этаж, Анжела поспешила за ней, захватив попугая в клетке. Иван Ильич смотрел вслед как она поднимается и даже еще какое-то время после этого.

— Через час спускайтесь, отбивная будет готова. — окликнул он.

* * *

Анжела прикрыла дверь и плюхнулась в толстый ворс кремового ковра, выполненного в виде огромной кляксы сгущенки.

— Ну что, рассказывай.

— Он нас узнал. — сказала Настасья, немного обобщая.

Она обняла огромного плюшевого кота и завалилась с ним на кровати.

Вообще-то Алекс узнал только ее. Но не хотелось оставаться с этой проблемой один на один, тем более что в машине они спали обе. Просто Настасью черт дернул проснуться раньше.

— И что Алекс?

— Обещал молчать. Я даже толком попросить не успела, а он давай меня уверять. Настенька, я для тебя буду нем как могила.

— Прям так и сказал?

— Красивее конечно сказал. Я не запомнила просто.

Настасья замолчала, смотря на подругу.

— Угму. — сказала сосредоточенно Анжела. — Опять плакала значит.

— Ну а что с него взять? Черствый чурбан! Проводами обкрутился. Чувствительности, как у робота. Скоро сливаться уже со своими железяками начнет.

Анжела в свою очередь неохотно описала утреннюю репетицию.

— Мы же договорились сегодня сидеть по домам? — напомнила Настасья, слегка посмеиваясь.

— Ты же при любой возможности напоминаешь, что пошла в хор только ради меня. — уныло завела Анжела.

— А ты пошла в хор только ради него. — парировала Настасья, довольно улыбаясь так, что на щеках у нее проявились ямочки.

— Тебе ведь все равно не нравится.

— Кто, отец Александр?

Анжела испепелила подружку взглядом. Настасью это очень забавляло. Между делом она высунулась в окно, вдохнула запах желтой листвы и потянулась довольно.

— Ты же знаешь, мне просто нравится петь. — примирительно сказала она. — Я могу петь хоть в музыкальной школе, хоть в хоре. Это же не значит, что у меня нет обязанностей.

Анжела не нашлась, что сказать.

— А что Сашенька? — спросила Настасья со смешком.

Тихонько она включила Crazy от Aerosmith на телефоне, покачиваясь в такт. Анжела покосилась на подругу и расплылась в мечтательной улыбке.

— А что Сашенька? Идеальный Сашенька.

Анжела принялась рассказывать, как он отслужил сегодня службу, как пел. Как выхаживал под сводами храма. Как заметил ее взгляд и улыбнулся.

Все это время Настасья дразнила пальцем попугайчика в клетке и смотря мимо него представляла себе все, что рассказывала подружка. Только вместо священника перед глазами то и дело возникал образ Хранителя.

Когда запах плавленного голландского сыра и сочного лука пробился сквозь дверь, Настасья бросила телефон на кровать и полетела по запаху, как мышонок из мультфильма. Отчим хлопотал на кухне. На широких тарелках парило мясо. В бокалы он уже наплескал белого столового вина. Тертым сыром были украшены дольки помидоров.

Девушки ели и изредка переглядывались. Анжела осторожно ковыряла вилкой мясо, и одобрительно улыбалась.

Как-то возвращаясь к столу, отчим бережно взял Анжелу за плечи и глядя ей в глаза поинтересовался.

— Девочки, как вам отбивная?

Настасья сквозь набитый рот ответила, что все — просто объедение.

— Пап, — вдруг окликнула его Настасья.

— Что, дорогая? — откликнулся отец, обновляя вино в бокалах.

— А ты бы радовался, если бы вдруг объявился твой старый знакомый?

— Смотря какой. — уклончиво сказал отчим.

Слим

— Извини, мужик! — настаивал Ник.

— Да ничего страшного. — ошарашенно отвечал Слим. — Ты извини.

— Хорошо, что ты не попал. — сказал Ник, нервно улыбаясь.

Они рассмеялись, взглянув на разбившийся о дверной косяк кирпич, но напряжения это не сбросило.

— Сколько лет, сколько зим. — сказал наконец Ник.

Они осторожно обнялись и несколько секунд неловко хлопали друг друга по спинам.

— Нет, серьезно. Извини, я не должен был так врываться.

— Все в порядке, — Слим как мог улыбнулся, — не часто призраки прошлого выходят из дверей собственного дома.

У него перед глазами все еще мелькал черный прямоугольник приоткрытой двери. Изнутри тянуло сквозняками, не чувствовалось ни капли тепла. В просвете окна слабо парила на ветру штора. Дверь была открыта давно и неизвестно как долго. Слим подумал, что его грабят и пошел за кирпичом. Но все оказалось куда хуже.

— Я подумал раз открыто, значит ты где-то неподалеку. Честно, не хотел напугать!

Оба замолчали, смотря друг на друга в упор. Черный пиджак, запонки, блестящие туфли с острыми носками. Дорогой резкий парфюм и припаркованный во дворе SUV. Николай Молчанов собственной персоной.

— Проходи, что мы стали на пороге… — сказал Слим с трудом. — Я сам виноват, никогда не закрывал. А теперь здесь и выносить то кроме меня нечего.

— Ты прям побледнел весь. — разуваясь, признался Ник. — Как когда Адскому Деду в окно запустил. А снаряд прошел в сантиметрах от его полицайской кепки!

Слим кивнул и неуверенно улыбнулся.

Одна за одной вспыхивали лампочки, некоторые висели голыми на проводах. Заурчал в углу кухни холодильник. Здесь не было шторы и черный проем окна уставился на них с безграничным нездоровым любопытством. Слим убрал со стола открытую пачку отсыревших чипсов. В полупрозрачном отражении темного голого окна Ник выгрузил на стол сыр, колбасу, лимоны и небольшую бутылочку армянского коньяка.

— Я захватил с собой немного.

Слим кивнул — явно больше, чем было в его холодильнике.

— Предлагаю стресс сгладить, причем немедленно.

Они сгладили по трети бокала и жуя наспех порезанные куски сырокопченой колбасы, медленно изучали друг друга.

— Ты почти не изменился. — соврал Слим.

Хотя изменилось все. Лицо огрубело. Движения рук стали неторопливыми, движения глаз — острыми. Если бы они встретились на улице, Слим бы не узнал лица. В момент, когда покрытая черными волосами голова вынырнула из дверного проема, он понял кто перед ним только по гулко упавшему в желудок сердцу.

— По второй. — сказал Николай.

В комнате становилось теплее. Бледность отступила. Со стороны могло показаться, что хозяин дома немного расслабился. Хотя продолжал сидеть ровно, все еще не опираясь на спинку стула. Ник стянул пиджак, закатал рукава, бурно жестикулируя. Застолье переместилось на кофейный столик в зале у неработающего камина.

Николай рассказывал о себе. Бегло — о проблемах продаж автомобилей Mitsubishi в Нижнегородской области. О том, как им задрали план продаж, о менеджере нетрадиционной ориентации и о долге по премиальным в полгода.

Бутылка коньяка закончилась и не пойми откуда возникла новая. А Слим обнаружил, что рассказывает почему в его доме ценности остались только в гаражах.

После школы он немного подрабатывал в мастерской вместе с Яриком Танаджи. Работали они хорошо, но в минус. Хозяева наконец задолжали до того, что их выкупили. Благо выкупил их Кирилл Евгеньевич Пятерка, мужик славный и как друг, и как начальник. Дела пошли в гору. Хотя ни акциями, ни скидками, ни ценами их СТО особо не отличалось. И тем не менее третье по времени открытия, оно очень быстро стало первым. Кирилл Евгеньевич дневал и ночевал в мастерской, выполняя всю организаторскую работу, а в моменты сильного завала — и техническую.

— Поперло настолько, что через три месяца работы нам с Яриком пришлось нанимать подмастерий. А через год мы смогли нанять по второму и у нас наконец появились выходные. — усмехался, вспоминая Слим. — Примерно тогда мы и познакомились с Норой.

Она была приезжая, откуда-то из-под Николаева. Жила в богатой семье, ни в чем себе не отказывала. Но с собой в Киев взяла только презрение к мужчинам и безграничную страсть к дорогой косметике. После переезда преподавала музыку в школе. Вечерами играла на арфе в каком-то клубе, пытаясь держаться на плаву. Однажды по дороге от родителей в самый пик после первого снега она переобувала шины на своем ржавом жигуленке тыквенного цвета в их мастерской.

— В столице не нашлось СТО?

— Кирилл Евгеньевич — дядя Норы. И ей просто было по пути из Николаева.

— Зачем она вообще уехала?.. Нет, дай догадаюсь — золотая клетка? Никто не считался с ее амбициями? И она сбежала.

Слим улыбался. Разговор о Норе явно приносил ему удовольствие.

У Норы конечно же оказались большие амбиции. Только золотая клетка ей совершенно не мешала. Скажем так, ее отец — не последний чиновник в Николаеве — не оценил ее рвения к разбазариванию золотых прутиков из ее клетки. Пытался приобщить к бизнесу, но здесь злую шутку сыграло общественное мнение. Горожане были уверены, что он взял в заместители любовницу. Среди приближенных пошли слухи, что он устал и собирается передать «трон» по наследству. Пришлось решать вопрос кардинально. Фактически отец сослал ее сюда, к дядьке… ну то есть не сюда — в Маки — а в Киев. Спустя пару месяцев отца убили. Мать через какое-то время переехала в Польшу. И Норе больше некуда было возвращаться.

Слим случайно попал на спектакль в каком-то независимом новомодном театре, где Нора играла соло на арфе.

— Каков случай! — восхищенно воскликнул Слим.

Ник кивнул. Безусловно невероятное везение. Особенно учитывая то, что до этого момента о театре Слим знал только то, что слово театр заимствовано из французского языка, а французского Иисус не ведал, поэтому еще порцию ремня… А в самом театре при жизни матери он побывал только раз — в рамках школьной поездки выходного дня в пятом классе.

— И волосы у нее были ровные, длинные как струны. — Слим улыбнулся каким-то далеким воспоминаниям. — Я остался после выступления, подошел к ней и сказал, что если она сейчас сыграет Fear of the Dark, то я весь принадлежу ей и она может со мной делать все, что захочет.

— И что она?

— Делала со мной все, что захочет. — кивнул он и допил остатки коньяка.

— А Fear of the Dark?

— Она сказала, что старье 90-х она играть не будет. И сыграла мне Master of Puppets.

— Намного новее, ничего не скажешь. — Ник расхохотался. — Но не из 90-х хотя бы!

— Так мы и сошлись…

Не сразу конечно — ему пришлось проявить настойчивость и постоянство. Они давали представление в неделю. Он отходил тридцать четыре и пропустил за это время только одно, когда ему вырезали аппендицит.

В конце концов она согласилась и переехала в Маки. Жили вместе. Работали. Однажды она уговорила его переехать обратно в столицу. И он бросил все — дом, СТО, Ярика и Кирилла Евгеньевича. В столице они открыли свой автосервис. Она работала с клиентами, он управлял мастерской. Получалось довольно неплохо, но радости почему-то больше не приносило. Довольны оставались только клиенты.

Вместе они проработали несколько лет и уже почти окупили все стартовые затраты. Все шло гладко, по большей части благодаря тому, что они позиционировали себя как СТО понятное и приятное женщинам, в частности богатым дамам богатых мужчин. Но все чаще и чаще он вспоминал про оставленных ребят в Червоных Маках.

— Наши вечерние споры еще не дошли до скандалов, когда СТО «Пятерка» сгорело. — горько усмехнулся Слим, сжав губы.

Ник даже повернулся всем корпусом, внимательно слушая.

— Народный гнев?

— Поговаривали — банда Жоры Карасевича… ты слыхал про него наверное. Милиция взяла его ребят. Но обвинение развалилось еще до суда. Ты же понимаешь, как это бывает.

Ник только вздохнул.

— И хотя мы все равно вернулись, ни Кирилл Евгеньевич, ни Ярик больше не хотели этим заниматься. Я думал у меня как-то получится зажечь их опять. Но в итоге мы даже разговаривать перестали. Кирилл Евгеньевич никогда больше об этом не упоминал, а Ярика эта ситуация очень изменила. Он ушел в себя, стал домосед. Какое-то время в ментовке проработал водителем. — Слим покивал каким-то своим мыслям. — И тогда я стартовал здесь сам, перевез инструмент, переоборудовал гараж.

— Но она не поняла. — мрачно предположил Ник.

— Нет, не поняла. — Слим устало откинулся на спинку. — Хотя ушла она совсем не потому.

Несколько секунд он молчал, воскрешая картины в памяти.

— Однажды вернулся со своей обычной утренней прогулки. Я гуляю по утрам, тут… недалеко. — пояснил он.

— Я знаю. — остановил его Николай.

Слим посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.

— Я вернулся рано, но она уже оказывается встала. Удивился еще, даже завтрак ей приготовить не успел. Усмехнулась криво, вручила мне в руки большой такой апельсин.

Слим слепо уставился в шкаф, взгляд его заканчивался где-то за пределами комнаты, под полом в паре метров под землей.

— Собрала чемоданы. Быстро так. Как будто… а может и правда с вечера готовилась. Я помог ей погрузить…

— Ты что ей еще и вещи помог вывезти?

— Она попросила. — виновато ответил Слим. — Кроме того ей и помочь-то некому. У нее здесь, в Маках, никого кроме меня нет. Разве что Пятерка… — Слим махнул рукой. — А у меня кроме нее никого нет и подавно. В общем, — он обвел руками пространство вокруг, — почти все вещи оказались ее. После переезда наш дом опустел в самом прямом смысле. — он тяжело и протяжно вздохнул. — Я не видел ее почти одиннадцать месяцев. И вот сегодня… ты не поверишь. — на лице его заплясали оттенки каких-то сильнейших и едва сдерживаемых эмоций. Но они уже не были связаны с его странным гостем.

Бывшая

Ветер гнал тяжелые растрепанные тучи. Величественно между ними проглядывало сочное синее небо. Прямо над головой затрепетали и медленно, как за натянутыми нитями, потянулись листки. Пусто разразилась бранью стайка воронов.

Здесь никто не спешил. Воздух здесь всегда был холодный и терпкий. И какой-то пустой. Как чай без сахара… как чай, без чая.

Слим подтянул молнию спортивной куртки под самый подбородок, и все равно поежился от холода. Этот ноябрь был холоднее, чем все, что он помнил. Но пока еще сухой. В этом году начало осени все еще пахло травами и летом, а концовка словно торопилась успеть к зиме.

Оттуда, где он стоял не было видно ни фотографии, ни имени, ни напутственной надписи. После стольких раз, он смог бы узнать это надгробие даже пустым. Даже само это место — на ощупь. Если бы трава росла чуть медленнее, то он бы легко вступил в свои же собственные следы. А если заглянуть в электронные карты — наверняка на спутниковой фотографии старого кладбища он окажется на этом же самом месте.

Ветер схлопнул ладони прямо над головой. А спустя минуту Слима уже не было видно за зарослями сирени. Хорошо натоптанной тропой он пошел к дому.

Опершись строгой юбкой о натертое до блеска крыло вишневого Citroen Слима встречала привлекательная молодая женщина. Еще на подходе он заметил ее и тут же узнал. Какое-то время он стоял за гаражом, не решаясь выйти. Все подыскивал и отметал приветствия. Боязливо подглядывал, любуясь фигуркой со спины. Словно за бабочкой, которую боялся спугнуть.

— Привет, Нора. — сказал он, обходя распотрошенный кузов ржавого жигуленка.

Она не услышала или не захотела услышать. И оторвалась от изучения своих идеальных ногтей только, когда Слим преодолел все пространство неряшливо забросанного автодеталями двора и вошел в поле ее зрения.

Сдвинув на кончик носика черные очки в глянцевой оправе, она несколько раз хлопнула длинными ресницами. Скрестила руки на груди. Тщательно изучила его с головы до ног. И поморщив белый носик, спросила:

— Ты сам.

— Сам. — эхом отозвался Слим.

Она была как с картинки. Очки с нулевым искажением были ей к лицу. Черный цвет волос ей безумно шел, несмотря на то, что она всю жизнь была шатенка.

— Я знала, что ты скоро вернешься.

Конечно знала. Всегда знала. Из-за этого она и ушла. Тяжело жить постоянно ревнуя. Особенно ревнуя к мертвым.

— Ты бы привел себя в порядок. — сказала она и кивнула на кучу старой истертой автомобильной резины. — Не говоря уже о дворе.

— Это коллекция. — попытался возразить Слим.

— Хотела забрать кое-какие вещи. — сообщила Нора, пропустив возражение мимо ушей.

Последние свои вещи Нора забрала еще одиннадцать месяцев назад.

Она легонько оттолкнулась и пошла в дом. Слим поплелся за ней. Каблучки тонко цокали, как если бы где-то громко шли часы. Слим подумал, что даже если бы она участвовала в боях в грязи, то встав из лужи легко поправила бы прическу и шагала бы не менее изящно, уходя с ринга.

Одна за одной в комнатах загорался свет, как если бы лампочки могли гореть от одного ее присутствия. Она не разулась у порога. На кухне задержала взгляд на вазе с апельсинами. Слим лишь улыбнулся, наблюдая как она изучает комнаты.

— Все так и носишь рубашки, которые я тебе купила. — донесся с кухни ее голос.

— Да, — сказал он громко и добавил «милая» почти шепотом. — Поставить чайник?

— Двойной кофе со сливками. Без сахара. — заказала она и добавила недовольно. — Ты что, кроме быстрых макарон и чипсов ничего не ешь?

— Автомобильный бизнес не очень прибыльный в нашем городке. — сказал он, пытаясь вспомнить есть ли дома хотя бы сухие сливки или придется быстро метнуться к соседям.

— Потому, что ты всяким дедам ремонты делаешь за бесценок.

Она показалась из кухни и пока проходила мимо, Слим все наблюдал за ней. Казалось в ее внешнем виде изменилось что-то еще.

— Кстати, посмотришь мою вишенку. Что-то слева спереди постукивает на ямах.

— Конечно! — воскликнул он, обрадованный мыслью, что в кухне в старых банках должны были быть сливки.

— Скажи, — донесся сверху ее звонкий голос, — к тебе сегодня не заходил продавец косметики?

— Нет, а что?

Провокация

— Извините, но правила есть правила. — сказал охранник и отдал корочку, поблескивающую глянцевыми гербами.

Николай нашел бейджик на его груди. Картридж принтера подвел, и верхняя полоса имени была съедена белизной бумаги. Осталось только: «… Михайлович». Можно было не сомневаться, что никто в здании на самом деле и не знал имени Михайловича.

— Нельзя. Воскресенье. — пояснил Михайлович, оттесняя настойчивого посетителя пузом обтянутым синей рубашкой.

Если бы он глубоко вдохнул пуговицы от натяжения могли бы сорваться и ранить кого-то.

— Там на двери, — Ник ткнул через плечо, — написано что в воскресенье — рабочий день.

— Сказано «Никого не пускать».

Почти законно, даже пальцем не коснулся. Ник размял шею до хруста в косточках. Ноздри его раздулись, но он отступил на ступени.

— Кто сказал?

— Сам мэр. — деловито заявил Михайлович и благоговейно поднял палец вверх.

— Ах, сам мэр. — повторил Ник, значительно кивая.

Широкая ладонь уперлась ему в плечо.

— Руку убери… те.

— Вы отойдите за турникет и я уберу.

Он посмотрел на руку, потом на охранника. Охранник медленно отвел ладонь и взялся обеими руками за пояс, принимая ту позу, в которой Николай застал его в вестибюле мэрии. Сытое лицо не отображало абсолютно никаких размышлений. Изнутри здания доносились голоса и явно слышен был искаженный эхом хохот.

— Мое дело маленькое. — сказал охранник, перебирая в руках фонарик-дубинку. — Все претензии к городскому голове.

— Чем занято его величество? — спросил Николай, бросив случайный взгляд в каморку дежурного.

На стене была прикреплена замазанная кончающимися чернилами того же принтера фотография. На ней угадывалось до боли знакомое лицо. Лицо Николая.

— Совещание, наверное? — спросил Ник.

— Наверное.

— Ну мэр по крайней мере у себя.

Охранник охотно кивнул.

— Но к нему нельзя.

Охранник кивнул еще раз.

— Никому нельзя.

— Ну вот! — лицо Михайловича прояснилось. Растянулись в улыбке усы и надулось полотно рубашки, как выгибает парус на сильном ветру.

— А когда можно?

— Прием граждан по четным четвергам с 16:30 до 18:30. — отчеканил охранник, с добродушной улыбкой.

— Плотненько.

Николай достал телефон и с серьезным видом начал набирать что-то на крохотной клавиатуре. Вдруг он нахмурился, поднял голову и уточнил как можно добродушнее.

— Значит с 16:30?

Охранник кивнул.

— А домой мэр уезжает обычно в пять.

Охранник кивнул, и еще улыбаясь, вдруг застыл. Ник хмуро смерил его взглядом и вышел. Зябкий ветер забрался под воротник, как замерзший кот и обернулся вокруг шеи. На горизонте залегли тяжелые серые тучи, кружили там вдалеке, как волки вокруг костра.

С тихим шипением гидравлика подняла крышку багажника. Спустя несколько секунд отблескивая черными винтами в рассеянном свете на асфальте появился квадрокоптер.

— Здесь нельзя! — раздраженно окликнул охранник со ступеней у входа.

— Что нельзя?! — откликнулся Николай от машины. — Что именно нельзя? Стоять? Доставать вещи из багажника?

Квадрокоптер взвизгивая винтами, поднялся в воздух. Несколько раз он качнулся над землей и стал набирать высоту.

Тряся пузом по ступеням, сбежал вниз Михайлович. Бесцеремонно вырвал у Николая из рук пульт и что было силы ударил им об асфальт. Прыснули в стороны черные пластиковые осколки между ними. Четырехвинтовая машина даже не шелохнулась, повиснув на высоте третьего этажа напротив одного из окон.

Тяжело дыша, охранник что было силы оттолкнул Николая пузом.

— Убирай машину, ты! Это парковка мэрии, понял? Пошел вон с парковки. — Михайлович надвинулся, грозно сверкая глазами.

Николай отступил, хмуро осматривая рубашку там, где пузо охранника его протаранило. Как если бы искал там грязный след. С жалостью подобрал несколько блестящих осколков от пульта и покрутив в руках, безнадежно вздохнул. Не спеша он вытащил телефон, что-то бегло набрал на экране и брезгливо обронил.

— Иван Михайлович. — сказал Николай, терпеливо дыша.

Охранник переступил с ноги на ногу.

— Хватит, хватит меня бесить. — процедил Николай, поворачиваясь.

Тихо-тихо звучал голос. Лицо оказалось так близко, как если бы просило в него ударить. Иван Михайлович перехватил фонарик в правую ладонь и хлестко ударил по левой. Щетка его усов приподнялась, обличая презрительную ухмылку и ряд желтых зубов. В его мире владел всем тот, кто владел властью.

— Мне некогда цацкаться с тобой, сопляк. Вали отсюда.

— Иван Михайлович. — процедил Николай, с вызовом подняв подбородок. — Хватит меня бесить. Я очень, очень плохой человек. — он подступил вплотную. — Но пока, об этом знаешь только ты. — он сделал паузу, рассматривая радужную оболочку в глазах охранника. — Ни Альбинка. Ни Кирюша. — глаза Михайловича медленно округлились. — Никто во втором Б, никто на Предельной 17 об этом не еще знает. Только ты.

Фонарик тихо скрипнул в ладонях, а лицо тем временем застыло. Дрогнула неуверенно рука. Инстинкт говорил бить, но тело не слушалось.

— Только ты. — шепнул Николай. — По крайней мере пока что.

Он потеснил обмякшего Михайловича и неспешно поднялся по раскрошенным от времени ступеням.

В коридорах было темно и сыро. Жужжали лампочки на лестничных пролетах. Полусонно мигрировали из кабинета в кабинет работники. Сонный голос звал какую-то Инессу Петровну на мармелад. Несколько женщин со смехом спустились в холл, кутаясь в шерстяные платки. Кто-то с постным лицом сидел в очереди из одного человека в кабинет, который закрывала на ключ какая-то вульгарно разрисованная мадам. На ступенях стучали неспешные каблуки. По коридору второго этажа разносился из открытой двери многоголосый смех.

Николай поднялся на третий и успел войти в кабинет до того, как поправляя юбку, вернулась Нора. Верхняя пуговица блузки была сорвана, но она не заметила — ее слишком встревожило его посещение.

Николай задержал взгляд на столе, который вернули к двери. Взял с журнального столика какой-то затертый женский журнал и открыл его на первой попавшейся странице. С таким видом помощница мэра застала его в приемной.

— Снова вы. — улыбнулась она улыбкой, какой онколог встречает безнадежного пациента.

Ник стрельнул взглядом в ее сторону. Долгое время она перекладывая какие-то листки на столе, смотрела в бумаги, как будто впервые это все видела. Пока румянец еще не сошел в лица. Пока с глубоким дыханием поднималось ее декольте.

— Я пытался прийти раньше, но мне объяснили, что мэр на совещании.

— Да, на совещании. — подтвердила Нора.

— Отлично. Тогда я подожду, пока все разойдутся.

Нора немного побледнела, скосив взгляд на Николая. Но он рассматривал прозрачное, как капля, окно.

— У него скайп совещание. — уточнила Нора. — И сегодня приема не будет. — поспешно добавила она. — Сегодня же выходной.

Отвернувшись, подвела помаду, подглядывая в отражение зеркальца не следит ли он.

— Но только не у вас, верно?

Слегка склонив голову, Ник смотрел прямиком в зеркальце так, чтобы она не подумала, будто это случайно. Щелкнула крышка, клацнул колпачок помады, но Нора не спешила поворачиваться. Она будто чувствовала на себе его взгляд. Плечи легонько передернулись. Слепо она вновь уставилась в бумаги, пытаясь сосредоточиться хоть на одной цифре.

— Хотите откровенно? — спросила она.

И взглянула ему в глаза таким взглядом, от которого треснула холодная корка и Николаю стало не по себе.

— Хочу.

— Вы никогда не получите ту землю.

— Я лично и не собираюсь ее получать…

— Не важно. — поморщилась она. — Она не получит.

Николай наградил ее тяжелым взглядом, но она совладала с собой. И в следующий момент улыбка алых губ украсила молодое круглое лицо. Только оторванная пуговка нарушала идеальный строгий образ.

— Вы зря пришли. — с улыбкой, неотличимой от настоящей, сообщила она. — Он вас не примет.

— Нора. — тихо сказал Николай, садясь на краю дивана. — Кто вам сказал, что я пришел к нему?

Она вновь не совладала с лицом. Как солнце в осеннем небе, мелькнули на мгновение ее тревоги.

— Да? — спросила она.

— Да. Я же как амулет!

Она с интересом изогнула тонкую бровь.

— Я амулет от людей-пудингов, распускающих свои волосатые рученки. Но и это еще не все.

Он встал и подняв сумку с полу, поставил осторожно на край ее стола.

— Вы… вы заслуживаете большего. Гораздо большего.

— Да? — нелепо спросила она, немного отстраняясь в кресле.

— Как минимум помада. — сказал Николай все тем же вкрадчивым голосом. — А лучше еще тени и тушь.

Она не сразу поняла, но Николай уже извлекал из сумки каталоги и пробники. Ложились перед ней большие рисованные палитры помад и пахнущие свежими духами журналы.

— Мне не нужно, спасибо. — ошарашенно сказала Нора.

— Ну вы же не хотите, чтобы помада размазывалась? Может быть молочко для умывания с апельсиновым вкусом?

Она буквально воткнула в него взгляд, Ник чувствовал это холодное острое лезвие.

— Спасибо, я терпеть не могу апельсины. — сказала она колючим голосом.

— Я буквально сегодня был у одного механика. — не замечая ее раздраженности продолжал Николай. — Здесь, в Маках, на отшибе… Так пока он чинил мою ласточку, его жена тоже заявляла, что ей это все не нужно…

— Жена?

— Жена, девушка… не знаю… Но вы бы слышали, как она играет на здоровенной такой струнной бандуре!

Нору заметно покоробило.

— Да, сорок процентов скидки творят с людьми чудеса! И половина моего чемоданчика осталась ей. — Ник хлопнул себя по коленям радостно. — Представляете?

Нора не ответила, провалившись взглядом сквозь стол.

— У меня есть и мужская линия… Вы, кстати, замужем?

Нора посмотрела на него. Кажется она затруднялась ответить.

— Нора! — раздался голос из селектора. — Ты тоже видишь за окном эту летающую хреновину с камерой?

Тот же номер

— Куйбида. — сказал в трубке сухой голос Ковбоя.

— Кау, это Ник.

— Ты и здесь меня нашел.

— Этот номер в телефонном справочнике уже больше двадцати лет. Ну а то, что ты коп — догадаться большого ума не стоило. Твой батя был начальником участка. Так что ты конечно же мог стать кем угодно.

— И китобоем.

— И китобоем… Но стал копом.

— Ну не сидел хоть…

Ник по ту сторону трубки замолчал. На несколько секунд даже показалось, что пропала связь. Спустя секунду он тяжело выдохнул.

— Разговор с утра пошел никудышне…

— Не начинай, мне плевать. — устало сказал Ковбой.

Голос и так обесцвеченный искажениями сигнала и вовсе померк.

— Ты что, уже пьян?

— Говори, что тебе нужно или проваливай. — раздраженно бросил Ковбой. — Ты вернулся? Молодец, флаг в руки и широкой поступью навстречу приключениям. Но без меня. По делу есть что? А то у меня много работы.

— Я хотел спросить какая паскуда у вас возомнила себя пупом земли и не выдает ни земли, ни законных оснований для отказа.

— У нас в участке никто землю не выдает, тебе в мэрию.

— Ты понял, о чем я.

— Тебе уже земля понадобилась.

— Это для Лили.

— Ох… — Ковбой устало потер лоб и снял шляпу. — Твою ж мать.

— Что твою ж мать? Что он себе позволяет?

— Что она тебе сказала?

— Что уже три года не может получить горелый пустырь на месте старого участка. Горелый пустырь, Кау!

— Не ори. — зло сказал Ковбой и кивком отправил Майю сделать кофе. — Слышишь, сбавь тон, ты!

Николай опять замолчал, но ненадолго.

— Я этого так не оставлю.

— Решает сессия миськрады. А не ты. И не какой-то мифический «он».

— Ты видел официальный ответ с выдержкой из решения? — перебил Николай.

— Нет конечно, я к этому отно…

— Там написано «Потому что».

Николай смолк. Несколько секунд было слышно только дыхание. Ковбой зажмурился и потер переносицу.

— «Потому что» на все две строчки… Они даже причину написать не потрудились! Скоты. Все одно, что… послали прямым текстом.

Затянулось долгое молчание.

— Я сейчас на одну секундочку постараюсь представить, что мне не наплевать, что с тобой будет. И дам тебе последний совет: не лезь. Это не твое дело.

— Не нужно на меня давить. — сказал Ник негромко. — Я знаю, как сгорел прошлый участок. И ты знаешь.

Ковбой почувствовал, как в комнате становится душно. Несколько секунд в трубке что-то потрескивало, а потом снова возник голос Ника.

— Я знаю, что Лиля не единственная претендовала на тот участок, но она продержалась дольше всех — все три года. У меня есть копии разрешений на строительство там котлована. Котлована, Кау! Посреди города! Для, ох… для ООО «Вектор».

— О боги, ты что, журналист? — Ковбой выругался. — У тебя же должен быть инстинкт самосохранения, верно? Так вот включи его и занимайся продажей дома. Если ты конечно за этим приехал.

— Я знаю, что мэр…

— Не лезь к голове, ради всего святого. Муха скоро… а в свете недавних событий совсем скоро, пойдет на губернатора. И тогда он раздавит тебя, просто раздавит.

— Жаль. — помолчав, заключил Ник.

— Что жаль?

— Жаль, что тебя он уже раздавил.

Ковбой переменился в лице. И только Майя сдержала его от того, чтобы впечатать телефонную трубку в пластик аппарата. Она прикрыла его хрупкими ладошками и Ковбой только шумно выдохнул.

— Разговор окончен. — сквозь зубы сказал он в трубку.

— Где найти Слима?! — успел крикнуть Ник. — Если его дома нет?

— На старом кладбище. — раздался в трубке сухой голос Ковбоя. — Если пораньше придешь, можешь его застать.

— Он же живой? — уточнил Ник.

— Смотря с какой стороны посмотреть.

Судья

С возрастом сложность игры под названием существование значительно повышается. Например такая тривиальная задача, как донести чай не разлив или вспомнить о нем, пока он еще теплый, становится практически невыполнимой. А поиск очков превращается в натуральный квест с совершенно случайной развязкой и неожиданными героями. Все от недостатка кровообращения в мозгу. По крайней мере так всегда говорила инструктор по фитнесу.

— До четверга, Прохор Иванович. — сказала она. — Не забывайте о сбалансированном питании.

— До свидания. — негромко ответил он.

Едва калитка закрылась, Прохор извлек из кармана халата фляжку и долил в чай. У него были свои способы бороться с недостатком кровообращения.

— Сбалансированное питание. — буркнул он, помешивая чай.

До инструктора по фитнесу Прохор занимался йогой с духовным наставником. Но от того хоть прок был — жена его терпеть не могла и всегда подолгу уходила сплетничать к соседкам. В такие дни у Прохора с духовным наставником появлялось время поиграть в гольф и хорошенько промыть карму. Но сейчас наставник был в отпуске где-то в Тибете, а значит чистить карму и придумывать к этому тосты приходилось самому.

— Вы уже закончили? — донесся с веранды голос Марии.

— Я понял! Это месть. — крикнул Прохор вместо ответа. — В детстве мы Соню на верховую езду отдали.

— Не мы, а ты. — сказала Мария, поднося еще чай.

Прохор отмахнулся, принимая чашку.

— А теперь она нам мстит — всяких фитнес-шарлатанов подсовывает.

— Не нам, а тебе. — жизнерадостно заметила Мария, завязывая на внуке легкий шарф.

— Мало двигаюсь! Видите ли я мало двигаюсь… — бурчал Прохор, остывая.

Спустя секунду его внук, Андрюшенька, уже проскакал мимо с блестящим ветродуйчиком в руке. Светлые короткие кудри задорно подпрыгивали в такт шагам. Почти как у Сони когда-то… миллион лет назад.

Прохор откинулся на спинку лавки-качели и оттолкнулся ногами. Лавка начала свой неспешный ход. Из-за забора пышно, как брокколи из-за борта коробочки, выглядывали пушистые кроны двух туй. А как Соня не любила брокколи! Хе-хе. А вот туи ей понравились… А из-за них текли белые, как постиранное постельное, облака. Трепетавшая на ветру стирка пахла сиренью — можно было легко вообразить себе, как Соня проносится мимо со свежесобранным букетом.

Стоило прислушаться и прикрыть глаза… И далекий щебет подступал ближе. Прохладный ветер трепал волоски на висках. От чашки прямо у самого носа поднимался пар и терпкий аромат бренди.

Мимо с криком пронесся Андрюшенька.

— Тихонько. — побранил его Прохор. — Ну что ты носишься, как угорелый? Не бегай. Садись лучше сыграем со мной в шахматы.

— Ну-у деда. — заклянчил он. — Можно я лучше мяч возьму…

— Нельзя. С утра уже брал. Хорошего понемножку. — сказал Прохор и поймал себя на мысли, что это не его слова.

Так кажется говорила его бабка, царство ей небесное. Или мать. Вообще, если призадуматься, то наверное не было в его жизни такого воспитателя, который бы этого не говорил. Откуда вообще эта ересь взялась? Почему именно «хорошего понемножку»? Почему не «плохого понемножку»? «Хорошего понемножку», ерунда какая.

Допустим ребенок уже съел полкило апельсин и ты хочешь его остановить по соображениям безопасности здоровья. Понятно, но это пожалуй самая неподходящая фраза. Почему не объяснить опасность? Почему не запретить без объяснения хотя бы? В конце концов что угодно лучше, чем приучать ребенка к мысли, что хорошего должно быть понемножку.

Он вздохнул и отпил чай. Доска стояла под удобным углом и он мог видеть ситуацию. У черных вроде бы было преимущество в фигурах, но позиционно они проигрывали. Он знал следующий ход противника. Ладья. Или все же слон?

Послышался топот и Андрюшенька принес разрывающийся рабочий мобильный.

— Никитич. — сказал Прохор вместо приветствия. — Что там, рыбалка опять переносится?

— Она может вообще не состояться.

Прохор отпил чай, пока Никитич терпеливо ждал по ту сторону трубки. Никитич работал в охране и был склонен сгущать краски.

— Проблема. Объясни мне суть проблемы.

— Проблем две. Сегодня отменились брони сразу на четыре домика. И еще. Тут у нас посетитель, на Озерце. Доколебался…

— Кто такой?

— Раньше его не видел. Костюмчик дорогой, туфли блестят. Приехал сам, белая Шеви. Дерзкий и очень спокойный. Папочки разложил на капоте. Бросается статьями из законодательства. УК цитирует. Может юрист?

— В чем претензия? Пустите его внутрь. Организуйте место. Выдайте удочки. Налейте пива. Бесплатно. Меньше вони будет…

— Проблема в том, что ему это не интересно.

— А что его интересует?

— Забор его интересует. — Никитич заметно понизил тон. — Документы о владельцах. Документы на аренду требует. Заявляет, что обнесение ставка забором незаконно.

— А свои документы показал?

— Показывал ксиву какую-то…

Прохор вздохнул и вылил чай в траву. Краешком салфетки он промокнул сухие тонкие губы. Несколько секунд глубоко дышал, подавляя раздражение. «Какую-то…».

— Силовик? Пробил его через Куйбиду?

— Нет еще, он где-то на выезде.

— Гаврилу звонил?

— Занят, у них сегодня торжественное открытие объекта.

— Воскресенье же.

— Так завтра он не может — банька-то заказана.

Никитич ждал. А Прохору невыносимо не хотелось тащиться на Озерце сейчас. Тем более что жена ушла по соседкам, оставив маленького Андрюшеньку на него.

— Он и вас знает. — осторожно предупредил Никитич.

— Меня здесь каждая шавка знает.

— Говорит, что знает больше других.

Переход

Солнце было уже высоко, когда включили музыку. Послышалось громогласное «раз, раз», а затем оглушительный фоновый звон обратной связи микрофона с динамиками. На несколько секунд это внесло резонанс в монотонное жужжание стариков. Но спустя секунду разговоры о ценах на лекарства и новых тарифах возобновились. Звукооператор накрутил еще немного громкости, так что вода внутри пластиковой бутылки и диафрагма в груди сотрясались в едином порыве.

Тихая залитая холодным осенним светом улочка наполнилась танцевальными ритмами. Как мячики для пинг-понга внутри металлической бочки, скакали они между стенами двухэтажек по обе стороны улицы, возвращаясь с той стороны с едва заметной задержкой.

Адольф Данилович наблюдал со стороны, так и не влившись ни в один из трех секторов «электората». Сверившись с циферблатом своего древнего экспортного Востока, он грязно выругался.

Через несколько секунд из динамиков полился хорошо оцифрованный испанский голос, и малышня в третьем секторе задвигалась. Самые рьяные даже вскочили на крышу свежесостряпанного подземного перехода. Когда Галина Геннадьевна заметила, дети сразу же вернулись в строй и взялись за руки. У них были доверительные отношения. Поэтому когда она пообещала высечь розгами слово «нельзя» на их спинах, ей поверили все. И даже некоторые пенсионеры рядом приутихли.

— Едут. — сказал Нестор. — Приятно было поговорить, Адольф Данилович.

Они вдоволь наговорились об электродвигателях за эти полчаса и в конце не ясно как перешли к обсуждению Майдана. Нестор очень много и интересно рассказывал о электромобилях и литий-ионных аккумуляторах, о заправке, которой он владел пополам со своей племянницей, о том, что обещания нужно выполнять или уходить.

— Это все не для меня. — брезгливо сказал он, скосив взгляд на заволновавшуюся толпу и вернулся за руль школьного автобуса.

Машины подъехали под торжественный аккомпанемент и уже спустя несколько минут ведущий объявлял мэра. Опоздание составило час сорок. Но собравшихся не тревожило.

Музыку выключили и вместе с ней притихли разговоры. Когда на сцене появился начальственного вида колобок в галстуке, собравшиеся с энтузиазмом зааплодировали. Адольф Данилович только скрипнул зубами и продолжил поглаживать свои висящие коромыслом усы.

— Добрый день, уважаемые земляки. — Гаврил Гаврилович Муха обращался к присутствующим, но тем не менее смотрел куда-то поверх голов. — Добрый день, родные мои. — сказал он громко и выдержал паузу, обводя все три сектора начальственным взглядом. — Сегодня в этот знаменательный день мы собрались здесь, на улице Гранитной, чтобы торжественно открыть вот этот замечательный подземный переход.

Слушать его было также тошно, как викторины по радио. Там тоже подразумевалось, что среднестатистический слушатель туп, как пробка. И ведущие подталкивали нерадивого, разжевывая каждый чих.

— …Приходили матери, и спрашивали «Как? Как можем мы посылать наших детей за хлебом, когда на Гранитной такое плотное движение?». И я не мог ничего им ответить.

Голос нарастал.

— …Ко мне приходили старушки и спрашивали, «До каких пор? До каких пор!.. нам бояться переходить дорогу?».

Он сгреб воздух в могучий кулак, потряс им прямо перед собой с гримасой бесконечной боли. И бросил.

— Мне было стыдно смотреть им в глаза.

Голос его прозвучал так тихо, что почти перешел в шепот. Чтобы в следующий миг громыхать.

— Ко мне приходили отцы и спрашивали, «Зачем?..»

— Зачем строить подземный переход в городке с населением чуть больше двадцати тысяч человек! — крикнул Адольф Данилович.

Несколько человек повернули головы, чтобы посмотреть кто крикнул.

— По чем яйца? — спросил кто-то.

Адольф Данилович повернулся и узнал мужчину почти сразу. Тот самый щегол с заправки. На носу у него были очки, но Адольф Данилович узнал голос. Незнакомец догрызал вафельный стаканчик из-под мороженого, в то время как погода больше располагала к горячему чаю.

— Не хотел ввести вас в ступор, Адольф Данилович.

— Если хотите посмотреть на ступор, молодой человек, задайте ваш вопрос городскому голове.

— Я же спросил про те, что у вас.

Адольф Данилович перехватил сумку в другую руку и промолчал.

— Надеюсь не дорого. — сказал незнакомец, смотря на сцену. — Потому что кажется они все тухлые.

— Так надо.

Незнакомец пожал плечами.

— Есть более тонкие способы набрасывать на вентилятор. — сказал он неопределенно и прошел вперед.

В толпе школьников началось какое-то бурление. Через несколько секунд стоявший поблизости мальчик куда-то пропал. За ним пропали две девочки-близняшки. А когда мэр заговорил о том, что «наши потомки скажут спасибо», потомки уже особо не скрываясь рвались к автобусу и даже Галина Геннадьевна не могла их остановить. Было видно, как они вбегают в переднюю дверь и вываливаются из задней с охапкой рожков мороженого в разноцветной фольге.

На помощь Галине Геннадьевне пришли еще две учительницы, но несмотря на это крыло школьников быстро пустело. А незнакомец стоял немного впереди. Было видно, как он улыбается, доедая мороженное в точно такой же разноцветной фольге.

У мэра от повышенного тона пересохло в горле. Паузой грех было не воспользоваться. Адольф Данилович сдвинул на затылок свою любимую кепку и приблизился к ближайшей паре старушек в бело-красных платках.

— Вы представляете. Настоящие жулики! — доверительным шепотом сказал он в воздух перед собой.

— Это вероятно, жулики. — отозвался какой-то мужчина справа.

Тем временем Адольф Данилович следил за старушками в платках. Он видел их только периферийным зрением, покачиваясь с пятки на носок. Но заметил, как они непонимающе уставились на него.

— Вот вам все выплатили, триста сорок наверное? — он пристально уставился на ближайшую старушку. — А мне двести семьдесят выдали! Двести семьдесят гривен, хотя обещали триста сорок! Жулье!

— Это вероятно, жулье. — отозвался мужчина справа.

— Мужчина, нам никто ничего не платил. — горделиво сказала та старушка, что стояла подальше.

Ближняя цыкнула на нее.

— Даже так! — Адольф Данилович озадаченно почесал затылок. — Так это я еще нормально получил.

Мэр продолжал про дань обществу. А Адольф Данилович двигался через первый сектор, в котором были собраны люди старшего поколения. К моменту, когда он прошел сквозь все крыло пенсионеров, большая часть школьников уже была у автобуса, так что в третьем секторе одиноко маячила только школьный завуч.

Свою чудную легенду А.Д. повторил еще раза два, для верности. В теории он уже давно знал, что чем меньше ты воруешь, тем больше заметно. И вот теперь он мог лицезреть это на практике. Пенсионеры оказались намного более сгруппированными, чем школьники. И «вожатые» бабки не могли их остановить никак. Кому-то дали денег, но не им. И теперь отрядами по пять-шесть человек они демонстративно покинули площадку перед подземным переходом прямо в самый разгар речи мэра. Заполненным остался только сектор бюджетников в центре. Работникам зеленстроя мороженого не дали, поэтому они колыхались перед мэром, как трава на ветру. За опустевшей площадкой стало видно камеру на треноге и оператора за ней.

— Значит так хотите? — звонкий состав речи мэра сошел с рельс. Лицо Гаврила Гавриловича перекосилось. Нос и щеки стали пунцовыми. — Я значит для вас старался… — он поперхнулся. — Вырежешь потом. — крикнул мэр и покинул сцену.

С наспех поднесенной подушечки он схватил ножницы и огромными шагами понес свое грузное тело ко входу в подземный переход. С полминуты пытался перерезать ленточку. А потом еще полминуты перерезал ее во второй раз, потому что первый раз оператор не успел перенести камеру.

Выключили музыку. Звукооператоры понемножку сворачивали оборудование. В небе несколько раз пророкотал далекий гром. Адольф Данилович наблюдал за всем этим спектаклем из сектора зеленстроя и коммунальщиков, которые теперь тоже неуверенно расходились.

Мэр высказывал что-то ведущему — тощему мальчику в огромной дутой куртке и квадратных очках. Мэр вспотел от духоты, а мальчик — от переживаний. Но тем не менее стоял на своем до последнего — разводил руками, что-то пояснял и вообще много жестикулировал. В конце концов мэр сдался и мальчик привел трех женщин с детскими колясками. Детей в колясках не было. Из последней достали и разложили пластиковых пупсов в пеленках. Дамы стали друг возле друга, держась за коляски, тощие и на высоченном каблуке. Мэр ткнул в третью, остальные ушли. Оператор уже стащил свой скарб в подземелье и оттуда что-то командовал.

На камеру мэр начитывал какой-то текст, улыбался «мамаше» и они совершили спуск. Точнее попытались. Коляска въехала передними колесами на железные рельсы пандуса и там и застряла. Мэр любезно помог и вогнал на рельсы и задние колеса, после чего коляска заклинила безнадежно. Рельсы явно были малы.

Послышался сдавленный мат. Если остальные слова без микрофона можно было угадывать только по губам, то эти можно было бы без труда считать с белых лиц персонала. А когда мэр совсем уже собрался вернуться в машину прямо перед ним возник тот самый незнакомец. Он снял очки и тут Адольф Данилович понял, где его видел.

— Ты еще кто такой? — спросил Муха так громко, что слова донеслись отчетливо.

Незнакомец сказал что-то и беззаботно откусил от вафельного стаканчика. Было видно, как мэр сжал кулаки. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, как два ковбоя из старого кино. Потом мэр развернулся и нырнул в свою машину. Садясь в салон, он не спускал взгляда с незнакомца, как будто старался его получше запомнить. Или если бы никак не мог поверить, кого видит перед собой.

Частная собственность

Белый «шеви» было видно издалека. Он стоял прямо напротив резного деревянного указателя с надписью «Озерце» у ворот. Колеса выкручены направо, а хищная морда задрана вверх по склону. Кузов до блеска натерт воском. Человек в пиджаке копался в бумагах, разложенных тут же на капоте и даже внимания не обратил на подъезжающий автомобиль. Бумаги дрожали на ветру, но не разлетались.

Прохор начал с того, что подпер Chevrolet своей огромной черной Tundra. Туча пыли взметнулась в холодный осенний воздух, окутала шеви и ее владельца. Андрюшеньке было сказано поиграть внутри, пока дедушка решает вопросы. Мявшиеся у ворот охранники, наконец двинулись к «шеви».

— Эй ты, — окликнул Прохор нахала в костюме, с силой захлопывая дверь. — Хотя бы представляешь насколько важных людей ты отрываешь от дел.

— Представляю. — сказал тот и повернулся.

И хотя внешне на лице Прохора не изменилось ничего, внутри у него резко кольнуло. Он не сбавил скорости, не уменьшил уверенности. Он не узнал лица. Но голоса было не забыть.

— Молчанов. — проскрипел он.

Охранники встали за его спиной.

— Ваша честь. — расплылся в недоброй улыбке Николай.

Брезгливо отстранив Николая в сторону, Прохор подошел к капоту.

— Что за?..

Все листки на капоте были пустыми. Прикрепленные небольшими магнитами, они трепетали на ветру. Олухи из охраны даже не умудрились посмотреть, что там у него за бумаги. И ксива «какая-то», тьфу!

— Клоун. Что за цирк? Ты этим мне приехал угрожать? — Прохор небрежно комкая бумагу сгреб в охапку несколько листов.

Ник выхватил листы из его руки так, что край одного из листов резанул по ладони. Прохор зашипел.

— Мне не нужны бумажки, чтобы вам угрожать. Со скелетами в вашем шкафу я давно и лично знаком.

— Цель. Чего ты хочешь. Говори и проваливай.

— Я точно не хочу коттедж на две спальни на сваях со ставком у порога. — сказал Николай, кивнув в сторону двухметрового забора.

Прохор криво ухмыльнулся. То, что он знал о двух частных домиках для рьяных проверяющих не шло ни в какие сравнения с тем, что наглец осмелился вернуться.

— Я не хочу асфальтированную площадку за дамбой, отданную под ликероводочный.

Прохор скрипнул зубами.

— Мне нужно было с вами встретиться. Не хотел тревожить вашу семью, но вы привезли ее с собой… Привет, Андрюшенька! — крикнул Николай и помахал энергично рукой.

От последней фразы у Прохора по спине пробежал холодок. Андрюшенька и впрямь высунулся из окна от любопытства, но встретившись с дедом взглядами, опять скрылся в салоне.

— Проваливай из моего города.

— У меня к вам просьба…

— Открыть на тебя дело? Считай уже сделано.

— … или скорее деловое предложение.

— Я уж найду для тебя статью на пару дней, пока следствие будет поднимать архивы. Получишь свои законные пятнадцать лет.

Николай терпеливо ждал и легко выдержал самый гневный взгляд, на который только был способен Прохор. Десять лет. Где бы он ни был, эти десять лет его очень сильно изменили.

— Вы — отец… — Прохор снова вздрогнул, но не подал виду.

— Короче.

— Самой молодой судьи.

— Короче, я сказал.

— Гаврил Гаврилович должен был позвонить…

— Хоть сам Стас Михайлов, мне плевать… Ты. Ты конкретно зачем вернулся? Поиграть с огнем? Поводить черта за бороду?

— Изменение №567-Р09. — терпеливо сказал Николай.

Он достал сложенный несколько раз листок и протянул Прохору.

— Мне нужно, чтобы его заблокировали.

— Я не могу на это влиять.

— София может.

Прохор высверлил дыру взглядом.

— И тогда я пропаду с горизонта.

— Ты пропадешь даже раньше, чем думаешь.

Прохор развернулся и пошел прочь.

— Привет дорогой жене и дочке! — крикнул вслед Николай, пряча листок.

Прохор не обернулся.

— Будет лезть на частную собственность, — сказал он Никитичу. — Разбейте ему машину и лицо… об машину.

Скотч и скотч

— Обычно, — сказал Шамиль громко, так что Ник услышал его еще ото входа, — обычно я могу «прочитать» за чем пришел человек в момент, когда он переступает порог. — Шамиль вернул бокалы на полку и повернулся. — В твоем случае я понимаю это даже не сразу после того, как ты произносишь.

— Мне нужны все каталоги орифлейма, которые у тебя есть. — выпалил Николай.

Шамиль выпучил глаза.

— Ты собрался смастерить из них плот и уплыть отсюда?

— А если серьезно?

— Если серьезно, то сейчас мелко. Подожди осенних дождей.

— Я имею в виду, что я серьезно.

— А, ну тогда взял бы ты лучше дров. Знаешь, каталоги горят плохо. Зато когда горят, пробники просто замечательно пахнут. — он прикрыл блаженно глаза и помахал возле носа ладонью.

— Шамиль.

Шамиль вздохнул и упер локти в стойку.

— Может ты перестанешь упражняться в зубоскальстве и продашь мне то, что я хочу.

— Привередливый нынче пошел покупатель… Хотя! — он поднял палец вверх. — Ты самый неординарный мой клиент. Мы с Матильдой весь день гадали, зачем тебе костюм. Ну не брошюры же втюхивать в самом деле?

— Это личное.

— Ох, женщины! — с видом искушенного знатока воскликнул Шамиль.

— А у тебя я смотрю на личном фронте наконец наступил долгожданный штиль.

— У меня? — удивился лавочник.

— Ну Матильда… Стой, так же твою кошку вроде бы звали?

Шамиль расплылся в широченной улыбке.

— Не может быть. — протянул Ник. — Кошка до сих пор живая?

— Ладно, — махнул Шамиль, — ты лучше про свой фронт расскажи.

Ник усмехнулся.

— Дай мне скотч и я пошел.

— Тебе какой, матовый или прозрачный?

— Мне и тот, и другой. Только пусть прозрачный будет в бутылке.

Шамиль расхохотался.

— Ох. Ну ладно. — сказал он, все еще скалясь. — А кто тебе сказал, что я скотчем торгую?

— Ну недаром же магазин называется «Тысяча мелочей»! — подмигнул Ник, прицелившись в Шамиля указательным пальцем.

— Вот это я понимаю клиент! — засиял Шамиль. — Щелкни дверь на минутку.

Ник закрыл дверь, а Шамиль скрылся в подсобке. Голос его звучал глухо, но отчетливо.

— Сказал бы сразу «виски». Зачем говорить скотч?

— Ну я же надеюсь на шотландский.

— Шотландский только скотч… хотя нет, вру, китайский.

— Виски?

— Виски только местный, завод в Черкасской области.

— А подороже?

— Могу тебе Черкасский и подороже продать.

— Другой какой-нибудь есть?

— Разве что из личной коллекции Куйбиды.

— А он не обидится?

— Он о ней не знает даже. Держу специально для его спонтанных страстей.

Шамиль наконец достал бутылку и стал протирать ее от пыли, хотя надобности не было. Ник немного помолчал, невольно изучая стену с часами. Часы в виде глянцевой пластиковой совы недобро смотрели на него.

— К Элизабет собрался. — сказал он наконец.

— К Лизке Соломкиной что ли? Пфф… Элизабет! — передразнил Шамиль.

— Знаешь ее прозвище?

— Я знаю? Да я его придумал! — воскликнул Шамиль, упаковывая бутылку в бумагу. — Как впрочем и ваши прозвища. — подмигнул он. — Эх, дети, все еще дети.

Он положил бутылку в пакет и протянул Нику.

— Ты прямо к ней с вот этим вот всем и пойдешь?

Ник кивнул.

— Ну, надеюсь вы знаете, что делаете.

— Только мы вдвоем и знаем. — хитро улыбаясь, ответил Ник.

Блокнот

Это был всего лишь сон. Странный, очень странный сон.

Он мог легко отличить его от реальности и досконально помнил. И чем больше он возвращался к нему, тем большей явью сон казался.

Светло.

Тихо.

Беззвучно покачиваются верхушки деревьев. Макают ветви в небо, как ива в холодные воды реки. Ветер метет ровные прутики соломы. Едва заметно шевелится сухая трава. Очертания улицы уходят вверх по склону. Верхних домов не видно, словно улица кончается обрывом.

Он находит себя сидящим посреди дороги. Неподалеку на черных трещинах асфальта беспечно сидит девочка. Лица ее не видно. Он с содроганием узнает белый сарафан в мелкий синий цветок.

Что-то внутри обрывается и летит, летит, летит. С шелестом разбивается. Всего лишь шелест его дыхания.

Перед девочкой лежит старый, измятый, давно заброшенный блокнот. Уголки неаккуратно загнуты в тех местах, где время оставило закладки. Ощетинились зубьями бумаги корешки вырванных страниц. Потрепанная обложка перемотана скотчем в нескольких местах.

Его старый блокнот.

Маленькие пальцы аккуратно скользят по шершавым пыльным страницам. Он осторожно ступает через разделительную полосу. Будто неосторожное движение может смахнуть ее из этой хрупкой реальности, как хрустальный бокал покоящийся на кончике ножа.

Через плечо видно, как быстро-быстро мелькают страницы, неровно ложась одна на одну. Потом замирают на каком-то развороте, подрагивая. Спешат в обратную сторону и вновь разворачивают направление бега. Как будто это не человеческие пальцы переворачивают их. Как будто веер листков прокручивает ветром.

Страницы, исписанные его почерком.

Страницы, которые он никогда не видел прежде.

Страницы, которые он не писал.

Страницы с вырезками фотографий, распечатанные напрямую из чуланов памяти.

Ветер ударяет хлестко, захлопывает тощий томик. Девочка как будто обжигаясь, роняет его на асфальт. И долго задумчиво смотрит вниз на свои ладони.

И через несколько секунд она наконец поворачивается.

— А где же я? — спрашивает Леночка.

Она смотрит испуганно. А ты стоишь молча, переосмысливаешь. Перематывая и перематывая пленку в начало. Понимаешь, что нужно ответить, но молчишь.

* * *

Белый потолок смотрел на него вниз. Женя сел на кровати. Простынь была почти идеально ровной, как если бы он всю ночь провел недвижимо. Как впервые, рассматривал он в зеркало щетину на остром своем подбородке. Как оглушенный заваривал кофе. Немо наблюдал поднимающийся дым над центром.

Майдан был на месте. Не ложился и не вставал. Нужно было возвращаться обратно, а он все еще видел сон.

«Героям тоже нужно спать!» — крикнула ему медсестра и захлопнула двери скорой.

После ее слов Женя включил фронтальную камеру на телефоне и в блеклой подсветке едва узнал свое лицо — бледное, осунувшееся. В палатке своей сотни места не было, пол был буквально застелен людьми на карематах. Не было нужды спать и в Доме Профсоюзов. Он вернулся домой. Нужны были силы. Нужен был таймаут. Нужен был сон.

Сновали люди по его пустой обычно квартире. Хорошие, только не все знакомые. Хорошие, но Женя хотел только одного — чтобы они скорее ушли.

Щелкнул выключатель в туалет, парень нырнул за дверь. Девушка еще спала на диване в зале. Светлый лоб нахмурен, губы шепчут что-то сквозь сон.

Роман уже за обеденным столом, кажется не ложился. Кому-то постоянно звонил. Перед ним пустой заварник чая, телефон и планшет. На планшет выведена прямая трансляция. Виднелась стела, палатки, суетящиеся люди. От бочек и казанов поднимался пар и дым. Романа Женя знал уже давно. А вот с парой студентов познакомился вчера. Первое знакомство в его жизни, начавшееся со слов «Есть два места на ночлег».

Солнце взошло. Как и вчера, оно слепо пялилось вниз на столицу, на Майдан, на него. Пар от чашки вытягивало в приоткрытое окно.

— Шины, Ваня. Любые. — сказал Роман, держа телефон плечом. — Денег не дам, но буду должен. Сегодня, Ваня, сегодня.

Роман клал трубку, ставил чайник. Переключал несколько трансляций. Звонил дальше.

— Сергей Николаевич, доброе утро. Нет еще. Как раз за этим и звоню. Литров пятьсот. Питьевой конечно. Спасибо. Добро.

Вернулся парень. Девушка заперлась в ванной.

— Вы в университет? — спросил Женя.

— Да пошли они! — буркнул парень, набрал стакан воды и залпом выпил. — Вчера препод по английскому выдал. Вы говорит не имеете права ходить. Я ему говорю мол, вы не имеете права нам запрещать. Он говорит «еще как имею». Ну я свой кефир ему на голову вылил… — погладив футболку на животе, он заискивающе уточнил. — Евгений, у вас не найдется еды?

— Кофе, макароны. Кастрюли — в шкафу.

К моменту, когда девушка вернулась из ванной, на столе парили свежие макаронные колечки. Парень уплетал свою порцию, щедро приправляя солью. Женя заварил кофе. Роман уже обувался в дверях.

— Я наберу. — крикнул он Жене и дальше снова в трубку. — Да. Пустых. Не знаю.. Все, что есть! Любые, пивные, водочные…

Женя махнул ему рукой. Роман быстро махнул в ответ. Дверь захлопнулась.

— Вкусно пахнет. — девушка благодарно приняла тарелку макарон и чашку горького кофе.

Она достала на стол обклеенный разноцветными наклейками блокнот и параллельно сверялась с каким-то расписанием. Парень листал камеры на оставленном планшете Романа. Женя бросил взгляд на блокнот и стал смотреть в окно, провожая поднимающиеся вверх дымки.

— Как считаете, что будет дальше? — спросила девушка.

Она оторвалась от блокнота, коснулась руки парня и посмотрела на Женю.

— Знаю точно только одно. — сказал парень, — Так как было раньше, уже не будет.

— А вы? — спросила девушка.

— Считаю, что погибнут люди. — сказал мрачно Женя.

Он бросил взгляд на белые страницы, строчки аккуратного почерка и черную пружину корешка.

— Пора ехать. — сказал он, забирая сумку с аппаратурой и шлем. — Вот ключи, закройте за собой.

Шпоры

Многие маленькие девочки мечтают о том, чтобы родители подарили им домашнего питомца. Далеко не все из них видят в этом домашнем животном лошадь. И только малая часть знает как на самом деле эти милые гордые животные пахнут.

— Пап, а лошадки что, не умеют мыться? — спросила Аня, забавно морщась.

— Умеют, Звездочка. Раз в неделю точно моются.

— Фуу… — протянула она. — А Лютик?

— А Лютик что, не лошадка?

— Он конь. — резонно заметила Аня.

— Да, конь. И пахнет как конь. И ты будешь пахнуть, как конь, если и дальше будешь отказываться мыть голову, как вчера.

— Ну пап, фу! — она махнула на него рукой и надулась.

Ковбой сдержанно улыбнулся.

— А как они моются копытами? — спросила Аня, задирая к отцу голову.

— Они не моются копытами. Копытами они закрывают глазки перед тем, как нырнуть в пену…

— Ну пап! — Аня сердито толкнула его в бок кулачком.

Над Маками поднимались несколько тонких дымков. А здесь пахло землей, травой, холодом и конечно же конюшней по ту сторону загона. Солнце ненадолго вышло и едва успев закрасить бесцветный пейзаж, нырнуло в перину из туч.

— А еще лошадки боятся щекотки, ты знала? — хитро прищурившись, спросил Ковбой.

В ответ Аничка недоверчиво нахмурилась.

— Да-да, — закивал он, — если в конюшню заберется ласка, то она щекочет лошадей, чтобы они стали потные. А потом пот слизывают.

— Фу! Ты что, опять? — Аня скривилась.

— Что я опять? — Ковбой расхохотался.

— Опять Википедии начитался?

Ковбой улыбнулся во весь рот.

Вдоль периметра загона мягкой рысью пробежала лошадь. Она появилась на поле только что и Аня заметила ее первой. Всадница плавно раскачивалась в такт шагам. Судя по хвостику светлых волос это могла быть или хозяйка, или Соня Завирюха.

Со стороны фермы к ним приближался мужчина. Николай Молчанов. Шагал с видом человека, непривычного к суете. Машина осталась кое-как припаркована у въезда. Ковбой растерянно оглянулся и потрепал Аню по макушке.

— Посмотри за лошадками, доця.

Он вышел навстречу Николаю.

— Хуже не мог припарковаться?

— Брось, мы же в поле!

— Это ранчо. И не расклеился бы.

Все приятные эмоции поблекли. На душе стало серо и тревожно. Для полноты ощущений еще и солнечный свет должен был померкнуть.

— О вас я знал многое, подполковник Куйбида. Где вы живете, как прошло ваше детство, кто ваша первая любовь… Не знал только, что вы стали отцом такой прекрасной дамы.

Ник отвесил поклон и картинно подмигнул. Аня сильнее перехватила планку загородки и едва заметно втянула голову, поглядывая на отца.

— И кто меня сдал?

— Да кто угодно! — Ник развел руками. — Ранчо, пфф… Лошадиная ферма, тоже мне тайна. Как раз в духе твоей затянувшейся ролевой игры.

Всадница проскакала близко к ограже и Аня забыв про неприятного незнакомца, завизжала от восторга, немного подпрыгивая у ограды.

— Что ты, все мечтаешь? — спросил Ник, кивнув вслед всаднице.

— Я уже давно женат.

— Я о лошади.

— Мне роднее автомобили.

— Портишь имидж. — с досадой заявил Ник, подходя к ограде. — А я уже представлял заголовки, — воскликнул он, прищурив глаза, — начальник милиции в Червоных Маках прибыл на службу на собственном пони! Преступность дрожит от страха!.. Только не хватает кое чего.

— Чего например?

— Durango Boots. — со смаком произнес Ник.

— Ах вот кто меня сдал. — Ковбой посмотрел на носки своих коричневых ботинок.

— Надеюсь ты заказал со шпорами.

Мимо проскакала хозяйка фермы и оба некоторое время смотрели ей вслед. Топот копыт ненадолго скрыл тишину неловкой паузы.

— Ты же меня искал не ботинки обсуждать, да?

— Ну, ты меня недооцениваешь!

Ковбой ухмыльнулся. Он не разделял праздного веселья и бережно повел Николая в сторону.

— Я хотел встретиться, посидеть… Не вот так, не посреди поля за городом.

— К делу. — прервал его Ковбой, стараясь говорить вполголоса.

Ник бросил мимолетный взгляд в сторону Ани и кивнул.

— Мне нужна информация.

— Я что, похож на Google?

— Специфическая информация.

— Ты все-таки журналист? — закатил глаза Ковбой. — Ты опоздал, прессконференцию по Ханыгину я дал еще на прошлой неделе. Одну и единственную. Последнюю. По Лилиной земле — обращайся в горсовет. Про Озерце я ничего не знаю.

— Завирюха отзвонился уже, да. — Николай пожевал губами, смотря за всадницей. — Я не журналист. — заверил он. — Ты спрашивал, зачем я вернулся. Я тебе сказал. Я вернулся продавать дом. И я заинтересован не продешевить.

— Ну так сходи к риэлтору. К оценщику в конце концов. Причем тут я?

— Мне нужно знать рынок.

Ковбой фыркнул. Ловким движением руки, он выудил из внутреннего кармана фляжечку и деликатно опрокинул часть содержимого.

— Какой к черту в Маках может быть рынок? — пряча флягу, спросил он. — Ну продает кто-то наверняка, покупает кто-то. Далеко от столицы. Так что вяло здесь все, вяло.

— Не беспокойся, это — моя забота.

— От меня ты что хочешь, сводку происшествий?

— Что-то вроде того.

— Бред, — буркнул Ковбой, — что это изменит?

— Все изменит. Сейчас Маки у всех на слуху. Любой инцидент может ударить по рынку очень болезненно. Вот я и хотел услышать от тебя, что вот мол был инцидент, с губернатором. Но никто по этому поводу не переживает, имущество распродавать не станет и плакать за мерзавцем никто не будет… Просто несчастный случай.

— Там не просто несчастный случай. — холодно сказал Ковбой.

Николай замолчал на секунду.

— То есть как?

— Это всего лишь догадка… — устало вздохнул Ковбой. — Дело в том, что тормозных следа не два. — мимо них вновь проскакала всадница и Ковбой на секунду отвлекся. — Не два, а три. Но только в одну сторону. Тормозили только машины губернатора.

— А то, что водитель мог не успеть затормозить или даже банально уснуть за рулем вам в голову не приходило? Может он пьяный был в хлам?

Ковбой только пожал плечами.

— Что-нибудь еще? Из последнего. Что-нибудь выбивающееся из общей рутины? Что может иметь резонанс в прессе?

Некоторое время Ковбой молчал.

— Позавчера. Девушка к нам приходила. Молоденькая и тощая-тощая. Принесла бумажник. — он потер лоб. — А в нем полторы тысячи баксов. Сказала, что нашла на улице чей-то. Оставила, ушла.

Ковбой замолчал, ища реакции на лице Николая.

— Вот это чушь. — тихо сказал тот. — Выбивается конечно из рутины, но вряд ли будет полезно. Может она под веществами была?

— Что, других причин вернуть чужой бумажник быть не может? — раздраженно спросил Ковбой.

Ник пожал плечами.

— Чистая она была. — буркнул Ковбой. — Мы ее на анализы забирали про всякий случай.

Оба вновь помолчали. Ковбоя позвала дочь.

— Мне пора. — сухо сказал он.

— Два вопроса напоследок. — всполошился Николай, доставая из внутреннего кармана блокнот.

— Только быстро.

— Юриста посоветуешь?

— Прохор Завирюха. — быстро, как на телевикторине, выпалил Ковбой.

Было видно как сконфуженно дернулись плечи и опустилась рука с авторучкой, уже начавшая писать. Ник посмотрел на Ковбоя, но тот не шутил.

— Он сейчас уже нотариус.

Николай кивнул, но записывать не стал.

— А в больнице кто-нибудь знакомый есть?

— Тебе зачем?

— Да все то же — выясню, какие в районе эпидемии, что где происходит… так что, есть кто?

— Ты будешь смеяться. — криво ухмыльнулся Ковбой впервые за весь разговор.

Репетиции в белом

Вероятности событий бывают разные. Вероятность получить решку после броска монеты стремится к одному из двух. Вероятность не проснуться после наркоза один на сто тысяч. Вероятность обнаружить за окном Лилю в одном белье соответствовала шансу выиграть лотерею не покупая билета. А вот вероятность обнаружить за тем же окном Ковбоя в одном белье заставила бы серьезно задуматься частного психиатра, если бы он у Ника был.

Зависит от времени года и вообще раз на раз не приходится. Но как правило минимум два-три раза в минуту где-то на шарике происходит удар молнии. Ник бы не отказался, если в следующую минуту шандарахнуло по Ковбою. Но несмотря на пасмурную погоду грозы не предвиделось и единственное наказание, которое могло низвергнуть на него сентябрьское небо — простуда.

— Какого черта! — зашипел Ник, открывая окно.

— Нет времени объяснять.

Ковбой юркнул в комнату. То, что сначала Ник принял за белье, оказалось толстым слоем бинта.

— Где твоя одежда? Где твоя обувь!.. И почему у тебя пузо в зеленке?

Ковбой присел на пол и стал интенсивно растирать руками грязные замерзшие ступни. Грязные следы остались на подоконнике и на полу.

— Ты — свинтус.

— Нас застукали, Коля. — сказал Ковбой, подкашливая. — Некогда было наряжаться.

— В дверь не мог постучать?

— Если бы твоя матушка меня так увидела, непременно бы начались вопросы.

— Какие вопросы? — раздался от двери голос.

Ковбой подпрыгнул так, как если бы уселся на жменю гвоздей.

— Твою мать, Слим! — зашипел он.

— Что? — улыбнулся тот.

Опираясь о дверной косяк, он ел картофельные чипсы со вкусом бекона прямо из пачки.

— Пристукнуть бы тебя… ты то что тут делаешь?

— Мы в мортал резались. — ответил Ник.

Слим кивнул.

— 21:9, как ребенка! — похвалился он и улыбаясь захрустел снова.

— Так ты попался? — спросил Ник, задергивая штору.

— Ну не совсем… я не пойму, дома что больше никого нет? Матушка?

— Родители на рынке.

— Фу-ух… — протянул Ковбой.

— А чего тебя только его матушка интересует? — спросил Слим. — Бати не боишься?

— Батя у него тайны хранить умеет. — загадочно сказал Ковбой. — Так, я в ванную.

— Э, пррр! — запротестовал Ник. — Белые ковры!

Ковбой застопорился на пороге.

— Как мне попасть в ванную тогда?

— Через двор.

— Я туда не вернусь! Не хватало, чтобы соседи меня увидели!

— А огородами от Лизы ты под плащом-невидимкой пробирался?

— Я добираюсь с пяти утра. — пожаловался Ковбой. — Думаешь это было легко?

Ник присвистнул. Слим даже присел на кровати. Челюсти его непрерывно перемалывали тонкие лепестки картофеля.

— Можем перенести его. — предложил Слим.

Ник вздохнул. Ковбой умоляюще посмотрел на него.

— Мне нужна твоя одежда. — сказал Ковбой улыбаясь, едва ступив на кафельный пол ванной комнаты. Ник мрачно посмотрел на него. — И мотоцикл. — добавил Ковбой, широко улыбаясь.

Ник закрыл дверь и раздобыв тряпку, принялся оттирать подоконник.

— В чем проблема с этой Лизой? — спросил Слим, шелестя пачкой.

— Ей нет 18-ти.

— Никому из нас нет… Женю это никогда не беспокоило.

— У его дам не было дяди из тюрьмы.

— А за что дядя сидел, если не секрет?

— Надзиратель он, — Ник постучал себя по лбу демонстративно, — служащий внутренних войск. Но это пожалуй ситуацию не облегчает.

— Родители.

— Родители — это не критично. Думаю просто закрыли бы глаза на этот роман. Но дядя Арсен. Он, как бы сказать… достаточно консервативных взглядов.

— Твои родители. — прошептал Слим, кивая в окно.

Ник поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть спину отца и шедшего за ним дядю Арсена…

Дверь в ванную была закрыта. Ник заколотил в нее.

— У тебя секунда, дядя Арсен здесь!

Входная дверь открылась и на пороге появилась мать. Было поздно. Ник повернулся на месте и застыл в позе оловянного солдатика. За матерью вошел отец.

Позади щелкнула ручка и из ванны высунулась голова Ковбой.

— Ты звал? — спросил он и замер.

Ник мог легко представить себе его выражение лица, когда на пороге появился дядя Арсен. Ростом с отца, но шире в плечах. На смугловатом лице невероятно ухоженная густая стального цвета борода. Ворот рубахи расстегнут, пиджак сидит как влитой. Кажется в чьем-то мозгу произошел маленький ядерный взрыв…

— Привет, сына. Привет, Антон. Привет, Максим. Ты там что, моешься? — спросила мать на ходу и скрылась на кухне.

— Привет. — тихо ответил Ник.

— Здрасьте, тетя Аня. Я… — только и смог сказать Ковбой. — Я…

Нужно было что-то сказать, но в черепушке было пусто. Если бы кто-то сейчас сбросил туда металлический шарик, то еще несколько секунд спустя можно было бы слышать гулкое пустое эхо. Нужно было что-то сказать, но Ковбой молчал.

— Да, моется. — сказал Ник, чтобы сказать хоть что-то. — Пришел весь в грязи, вот и моется.

Позади послышалось нечленораздельное «м-м» и шелест пакета из-под чипсов. Отец и дядя Арсен с интересом остановились у входной двери.

— Мы попросили Ков… то есть Макса зайти за чипсами на рынок. — сказал Слим. — Так у остановки какой-то красавец на «мерсе» окатил его из лужи с ног до головы. Представляете?

— Му-дак. — озлобленно протянул дядя Арсен, буравя Ковбоя взглядом.

Ник загадал желание провалиться прямо на своем месте.

— Мудак… — повторил дядя Арсен. — …какой-то меня у той остановки тоже окатил из лужи. Белые брюки… и по колено черные. — он фыркнул зло. — Ладно, проходи Миша, проходи.

Они скрылись в кухне и Ковбой за спиной кажется снова начал дышать. Ник благодарно кивнул Слиму, тот поднял пачку чипсов в их честь, продолжая хрустеть.

— Ты сказал у тебя есть повод, Арсен! — послышался голос матери.

— Не просто повод, замечательный повод!

Пронесло. Ник потер лицо руками.

Слим конечно не выдумал ничего экстраординарного. На автобусной остановке у рынка была выбоина примерно одного с Ником возраста. Каждый третий житель Маков мог бы рассказать историю о том, как его обрызгала машина из этой лужи.

— Так что за повод? — спросил отец.

Горлышко бутылки звякало о края стопок. Стучал по доске нож. Дядя Арсен гордо заявил.

— Племянница моя. — Ник снова замер. Ковбой выскочил из ванны, уже собираясь бежать. — …Племянница моя собралась идти на доктора!

Ребята переглянулись.

— Лизочка? — удивилась мать. — Какая прелесть!

— Сюрприз так сюрприз! — воскликнул отец. — На кого?

— Не знаю пока. Она и сама не знает, если честно. Мне сказала, что медсестрой будет, хах!

Дядя Арсен зашелся довольным басовитым хохотом.

— Хотя это мы конечно поправим. — добавил он таким тоном, что Ковбой рядом заметно вздрогнул. — Она большего заслуживает. — добавил дядя Арсен добродушно.

Послышались одобрительные возгласы.

— На дантиста скажем. На анестезиолога.

На несколько секунд затянулась пауза и послышался легкий стук вилок.

— Она тебе сама сказала? — спросила мать.

— Да, жди. — он фыркнул. — Из нее разве что вытянешь? Но зато…

Гость перешел на заговорщицкий шепот и ребята все как один наклонились к двери.

— Я приметил у нее в гардеробе халат медсестры!

Ник посмотрел на Ковбоя. Тот сцепил челюсти и залился краской. Полотенце, в которое он закутался, прикрывало пятно от зеленки на животе. Бинты он сжимал в левой руке.

— Матери заявила, что у них самодеятельность какая-то в школе, она репетирует… Но какая там у них в одиннадцатом классе самодеятельность? Я сразу смекнул, что это не просто так. Так она своего халатика застеснялась. Сразу видно, какое сильное чувство за ним стоит!

Судя по звуку дядя Арсен восторженно хлопнул себя по колену или кого-то по плечу, после чего мечтательно вздохнул.

— Ну, раз такая страсть к профессии, то сделаем все, чтобы она стала доктором. Или я не Арсен Едигаров!

Ник закатил глаза и подтолкнул парализованного Ковбоя дальше по коридору. В комнату он вошел последний и плотно прикрыл дверь.

— Самодеятельность, значит. — закивал Ник. — На медсестру пойдет. Лиза. На медсестру. Да даже я с большей вероятностью на медсестру пойду, чем Лиза.

Ник с силой выдохнул. Ковбой закрыл лицо руками. Слима все очень забавляло.

Помнишь про скотч?

Старый Chrysler притормозил прямо посреди полосы. Тихо урчал двигатель. Хлопнули двери. От легкого их толчка несколько капель ночной росы скользнули вниз по черному кузову. В свете фонаря над входом больницы из темноты выделялся только хромированный бугель микроавтобуса.

Двое крепких ребят вытащили из багажника трепыхающееся тело и бесцеремонно уронили его в кювет. Несколько раз съездили по торсу носки блестящих туфель, извлекая сдавленные проклятия из своего странного музыкального инструмента.

— Был у меня как-то знакомый. — хрипло сказал мужчина с начищенными туфлями. — Ваня Джинн. Он любил цифру три. — Чиркнула зажигалка и в темноте затлел оранжевый огонек. — Всегда давал то три секунды на размышления. — продолжил голос после затяжки. — То три последних желания, то три попытки… То еще какую ересь. — наклонившись, он извлек из кузова бутылку и подкинул в руке несколько раз. — Однажды он дал клиенту три секунды форы, и тот расплескал его мозги донышком бутылки по барной стойке.

Голос смолк на миг и огонек некоторое время горел ярче.

— Я к чему. — огонек опустился ниже, бережно звякнуло донышко об асфальт. — Дела надо делать быстро. Первое предупреждение, уважаемый. Если ты не уберешься из Маков до конца недели, оно станет последним.

В подкрепление своих слов и на прощание он лениво пнул каблуком по ребрам.

* * *

— Верочка, ты спишь?

Верочка не спала. Она одиноко сидела на сестринском посту и читала книгу в желтом свете настольной лампы. Мозг немного притормаживал. Образ, такой живой секунду назад рассыпался в пыль.

— Не сплю. — сказала она и сладко зевнула. — Что случилось? Опять кто-то выписывается?

Монотонно щелкали дешевые китайские часы. Половина второго ночи. Через несколько гулких шагов свет лампы вырисовал дежурную сестру из реанимации.

— Гости к тебе, девочка. Точнее гость.

— Ко мне? — удивилась Верочка.

Это мог быть Слим. Пьяный, пришел просить взаймы на апельсины, как в прошлый раз. Мог быть Сережа Квадратная Борода. Сдал вечернюю смену и заскочил по пути домой. Брат не мог быть — он только месяц назад ушел в рейс и уже отзвонился из Тайланда.

Сережа кстати сказать к этому времени обычно тоже пьяный. А такие гости здесь не нужны, подумала она. Может вообще не идти? Опять будет свои бредни развешивать, опять «давай убежим», «только tu y yo, bebé», «el dinero не проблема». Нет, деньги-то как раз не проблема. И к его ужасному испанскому тоже можно привыкнуть. Проблема в том, чтобы зубы каждый день чистить. В том, чтобы дезодорант купить для своих толстых бицепсов. И научиться уже наконец менять носки после качалки. Она даже поежилась от воспоминаний. «Детка», брр.

— Ну что ты сидишь? Я что, зря через все крыло ковыляла? Пойдем.

— Вы знаете, я наверное не пойду.

— Как так? — возмутилась дежурная, чувствуя как срывается первоклассный сплетенный сюжет.

— Никого не хочу видеть, кто бы там не пришел.

Как нарочно голая сухая ветвь акации скрипнула по стеклу тонко и уныло.

— Ага. — коротко сказала дежурная сестра, неожиданно замолчав. — Только он не пришел. К нам, как понимаешь, сами не приходят.

* * *

Человек выброшенный на обочине шевельнулся и заматерился сквозь зубы. Руки были обмотаны скотчем в кистях. Он натужно засопел, пытаясь разорвать серую ленту, но слой был слишком толстым. По щербатому пыльному асфальту плеснуло тонкой полоской масляного света. Вдалеке по улице понеслась машина.

Человек на обочине спешно перевернулся на живот, но обнаружил что ноги перемотаны. От досады он замычал, не в состоянии разлепить рта. Времени разбираться не было и он извиваясь гусеницей пополз прочь от злосчастной проезжей части. Машина пронеслась мимо на больших скоростях, но это явно были не те ребята, что обещали не тревожить его до пятницы.

Громко чихнув, человек поднялся на колени. Немного постоял шатаясь и отдыхая. Кое-как сгреб горлышко оставленной бутылки. И постанывая сквозь заклеенный рот, принялся скакать на связанных ногах вдоль низенького белого заборчика на свет.

* * *

Каблучки Верочки стучали грозно и быстро. Ее спутница только перед Злыднем разыгрывала старушку. Сейчас же без проблем и одышки поспевала за молодой сотрудницей.

— Значит, припрыгал?

— Как на духу говорю. — голос дежурной был подозрительным. — Милицию я уже вызвала. Разбудила санитаров. Ваську правда не добудилась.

В ее голосе смешались странное сомнение и растерянность. Как будто где-то по пути ей повстречался джедай и одним мановением ладони объяснил, что это не те дроиды, которых она ищет. У своего кабинета спутница остановилась.

— Если что ты кричи. — сказала дежурная. — Я буду в подсобке. — добавила она и закрыла за собой дверь на замок.

Несколько секунд Верочка убеждала себя, что настоящую ее сотрудницу не похитили инопланетяне. Но скоро эта странность ушла далеко на второй план.

В конце коридора у стола на посту виднелась высвеченная в тусклых лампах широкая спина. А-ля гангстерский пиджак в тонкую белую полосочку на плече. Пыльные разводы. Воротник рубашки вздернут.

Подходя, она невольно улыбнулась и тут же подавила улыбку. Неужели Сережа запомнил. Всего четыре свидания, а он запомнил, какой пиджак ей больше всего понравился… Ну что, он действительно рассчитывает вот так вот явиться на пятое свидание посреди ночи? Похитить, как обещал? Она опять улыбнулась в ладошку. По телу побежали мелкие мурашки.

«Но что если он опять пьян?» — с опаской подумала она. Единственный положительный момент — пьяным он не становится хуже. Видимо хуже он уже быть просто не может.

Мощный запах нового парфюма. Будоражащий, терпкий. О боже, пусть это будет не для того, чтобы скрыть запах перегара. Левой рукой. Нет, правой. Правой выйдет сильнее. За то, что осмелился прийти в таком виде. И цветы бросить в лицо. Лучше бы это были розы. Она почти почувствовала их запах. Пусть будут розы… чтобы лицо ему поцарапать. А если не розы? Если герберы, как в прошлый раз? Тогда бросить в лицо и растоптать потом этот веник! И уходить так, чтобы волосами так резко, хлестко. Да. И цокать, цокать погромче.

Плоские каблучки зазвучали сильнее, увереннее. Мужчина стоял спиной, руку он держал у лица. Он что, еще и курит здесь?

— Когда я сказала прискакать за мной, я имела в виду на коне. — звонким голоском заявила она.

Он повернулся. По всему его лицу была кровь. Потеки по бровям. Капала с засохших разводов на подбородке. Пропитала воротник белой рубашки. Волосы мокрые от крови. Некоторые пуговицы сорваны. Штанина брюк на колене стерта вместе с кожей под ней, как будто его тащили по асфальту. Как будто его били… его били.

Ноги чуть не подогнулись. Робко она остановилась перед ним. Слишком близко, потому что приняла его за другого.

— Николай. — прошептала Верочка и зрачки ее расширились, как расходящиеся круги по воде. На большее ее голоса просто не хватило.

Николай улыбнулся в ответ. В стыках его безупречных зубов краснела кровь.

* * *

— Да, Майя, все хорошо. … Точно, я уверена. Это мой старый знакомый. … Очень старый. … Нет, не в этом смысле.

Она посмотрела на Николая.

— Я сняла побои. Он к вам завтра сам зайдет. … Нет, не будем госпитализировать. … Разве что в тридцать первую палату. … Хорошо, спасибо. — Верочка положила трубку. — Как тебя только угораздило. — заворчала она, беспощадно возя по ссадине ватной палочкой. Рукава стерильно белого халатика были закатаны.

— Гулял.

Он посмотрел в ее ироничные глаза и зашипел, когда она полила на скулу перекисью.

— Завтра тебя ждут в участке.

— Майя, насколько я понимаю… Она симпатичная? — спросил Ник с интересом.

Он зашипел еще раз, когда она с силой приложила к скуле спирт, хотя это было уже лишним. Губки ее, блестящие яркой алой помадой, были строго сжаты. Вся она выглядела очень по-деловому. И это делало ее невероятно миленькой. Ник старался поймать ее взгляд. Иногда улыбался, смотря вдоль длинного неосвещенного больничного коридора.

— Ты же помнишь… какой я бываю романтик и балбес.

— Уж не знаю, помню ли я вообще, кто ты такой. — укоризненно сказала она.

Ник осекся. Верочка взяла чистую ватную палочку. Руки ее ловко обрабатывали колено чуть ниже закатанной штанины. Голова опущена. Темные волосы зачесаны назад, уложены ровно, идеально. Сложены в кудрявый хвостик под белым колпаком.

— Я не сразу тебя узнала.

— Я так сильно изменился? — довольно спросил Ник.

— Надеюсь. — сказала она, поймав его взгляд.

Ник улыбнулся. Глаза четко подведенные тонкими линиями угольно черной туши заглянули прямо в его душу и он поторопился отвести взгляд.

— Неужели Лилька тебя так отделала? — стараясь вернуть голосу прежний тон, спросила она спустя паузу.

— Лилька? Лилька здесь не при чем…

— Я видела тебя сегодня на рынке. — тихо призналась она. — Случайно услышала ваш разговор.

— А я тебя не заметил.

— Я была за прилавком подростковых вещей… может быть прилавок слишком высокий. — Ник пропустил эту самоиронию мимо ушей.

— Так ты доктор или торговка? — удивился Ник.

— Приходится. И я не доктор, я медицинская сестра.

— Надеюсь никто тебя не заставляет работать на двух работах сразу.

— Никто, кроме моего внутреннего тирана, пустой кредитки и брата, который оставил на меня бизнес, а сам ушел в рейс.

Ник рассмеялся и тут же зашипел опять.

— Я не нарочно. — соврала Верочка, подавляя улыбку, но не особо стараясь.

— У тебя ангельские руки… Чтобы работать на рынке. — неловко добавил он. — Разве нет каких-то альтернатив? Чего-то более подходящего?

— Написать книгу…

— Ну вот!

— …«Как работать в государственной медицине и выжить».

— Ах, вот оно что!

— У нас бывает водитель скорой за собственные деньги машину в последние дни месяца заправляет. Так что неприбыльная работа.

Они помолчали.

— Как поживает Лиля?

— Я не знаю. — улыбнулся загадочно Ник.

Она посмотрела на него, подняв тоненькую бровь вопросительно.

— Мы в основном обсуждали ее участок.

Верочка только хмыкнула.

— Давай сходим куда-нибудь. — предложил Ник.

Верочка уставилась на него. Потом с деловым видом наклонила его голову к себе и стала рассматривать со всех сторон.

— Что ты делаешь?

— Смотрю цела ли голова.

— Ну у тебя же в руках заключение врача!

— Оно то у меня. Только это направление к психиатру, а он уже прости, — она взглянула на наручные часы, — десять часов, как отбыл смену.

— Ну и что же там написано?

— Написано: физически здоров. Возможно с головой не бум-бум.

— Так и написано: «не бум-бум»? — усмехнулся Ник.

— Ага. — Верочка еще раз подняла на него взгляд смеющихся глаз.

Словно усталость, которая до этого жидкой свинцовой массой перекатывалась из одной части головы в другую, вдруг растаяла, вылилась. И стало так легко. Давно уже не было так легко, так просто.

Как после душного офиса выйти прямиком на безлюдный берег океана. Как после долгой дороги проснуться в хвойном лесу. Как упасть спиной в мягкую траву после изнурительной прогулки.

— Так что, все-таки случилось?

— Посреди дороги меня перехватили какие-то спортивные ребята. — нехотя заговорил Ник. — Вежливо уточнили кто я такой. И втроем долго вытирали об меня подошвы ботинок в кузове их фургона. А, цитирую, «чтобы я не дай бог не сдох», меня связали по выпирающим частям тела моим же скотчем и выбросили практически у вашего крыльца.

— Куда же ты направлялся в час ночи, позволь спросить?

— Да так. — Ник махнул рукой. — В гости шел.

— Со скотчем? — уточнила Верочка.

— Со скотчем и со скотчем, все так. — усмехнулся Ник, кивнув на пыльную бутылку на столике. — Так, хотел кое-что напомнить одному человеку… — он встряхнул головой. — Теперь уже не важно.

— Давай заканчивать формальности и я пойду. — сказала она неожиданно сухо. — У меня еще дел тьма.

— Да-да. — понимающе сказал Ник, пялясь в пустой коридор.

Она кивнула и зарылась в бумажки и журналы. Пришлось приложить массу усилий, чтобы смотреть в документы. Она бегала глазами по строчкам, но не могла прочитать и слова. В коридоре вдруг кончился весь воздух. Температура резко подскочила. Буквы в строчках плыли и сливались в черные линии. Сердце колотилось так сильно, что казалось даже Николай через стол слышит этот стук.

— В принципе ты можешь идти.

— Вер… — тихо сказал Николай. — Помнишь про скотч?

Глаза ее остановились.

— Что? — спросила Верочка. Ее голос сфальшивил.

Она не должна была помнить и вообще этого знать.

— Я хотел спросить, помнишь ли ты про скотч? — спросил громче Николай и коснулся ее ладони.

Она помнила. Она знала. Ее бросило в жар. Щеки горели. Пришлось расстегнуть воротник и несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы остаться в сознании. А когда она открыла глаза он был совсем близко, непозволительно близко.

И тогда она заплакала. Тихо так, лишь иногда судорожно всхлипывая.

Не Элизабет

Они шли через посадку из тонких старых деревьев. Сквозь густую высокую траву. Мимо редких огромных камней. Под покровом ночи в свете огрызка молодой луны. Ник вел, крепко и осторожно сжимая ее ладонь. Элизабет ступала след в след. Шум выпускного остался в кафе. Ему на смену пришел плеск реки и одинокие цикады.

Прохладная роса оседала на туфлях. Темные кроны взмахивали в высоте над головами, как силуэты исполинских крыльев. Лето набирало полные легкие горячего воздуха и сдувало с парочки школьную пыль.

На открытых местах Ник оглядывался, смотрел как она идет следом. Элизабет смотрела под ноги и иногда замечая его взгляд, улыбалась в ответ. Ник переносил ее через заболоченные низины, хлюпая купленными накануне туфлями в топкой жиже. Когда по долгу не попадалось даже топких луж, он притормаживал, делал озабоченный вид и брал ее на руки, чтобы спасти прекрасный светлый наряд от невесть чего взявшегося на пути. Она беззаботно охватывала его шею ладошками и с интересом рассматривала притаившийся ночной пейзаж, все то, на что днем обычно не хватает времени.

Она молчала так приятно, что он бы просил бы ее молчать так еще и еще, если бы позволил себе самому нарушить эту хрустальную тишину.

Они обходили Червоные Маки по бесцветным в лунном свете низинам и полям. Тучи все чаще закрывали луну, на доли секунды начиная ярко тлеть по краям, как подожженная бумага.

Земля пошла вверх. И безымянная тропинка вывела их на небольшой холм с перекинутым через реку мостом. На мосту ее рука мягко потянула назад и они остановились посередине. Мерцали далекие желтые огоньки Червоных Маков. Она коснулась его подбородка своей щекой, как будто втираясь в объятия. Внизу мерно шуршал Крапивный Шлях. Уходила в городок небольшая река.

Они простояли обнявшись целую вечность. Элизабет прижималась к нему спиной, кутаясь теплыми ладонями. Когда она вздрогнула от холода спокойной ночной реки, Ник опомнился. Настало время двигаться дальше.

Отец Серафим был довольно состоятельным для человека, живущего на подаяния. Чтобы это понять, не обязательно было читать витиеватые надписи на дорогущих бутылках в его баре и даже заглядывать в гараж, где хранились все его пять машин, из которых сам лично он не водил ни одну. Достаточно было взглянуть на трехметровый забор из дикого камня, чтобы понять его состоятельность.

Из всех существующих грехов, более всего отец Серафим был подвержен зеленому змию. Змия настоятель собирал и коллекционировал в стекле. А потом по поводу и без, в одиночку или с компанией, беспощадно с ним расправлялся. В Маках это знали все. Про его бар ходили легенды. Сомнительные очевидцы поговаривали, что он занимает целую комнату. И когда шампанского нигде раздобыть не удалось, Николай с Лизой переглянулись и одновременно сказали «священник».

Разыскать имение протоиерея на улице Дальней было задачей не из трудных. Массивный двухэтажный дом по высоте занимал столько, сколько обычно у людей уходит на три. Забор на фоне дома выглядел довольно обычным и только при ближайшем рассмотрении оказалось, что вскарабкаться будет не легко.

— Либо у тебя есть веревка. — сказала Элизабет задумчиво. — Либо из нас перелезет только один.

В четвертом классе Ковбою подарили пластмассовый черный пистолет, стреляющий желтыми круглыми пульками. Мишень выдумывали всей компанией. Круг из туалетной бумаги подходил плохо и Ник, вдохновленный увиденным накануне боевиком, предложил собрать бутылок и тренировать технику стрельбы на них. Женя вызвался помочь их добыть.

На следующий день довольно прилично одетый дедуля надрал им уши прямо у мусорного бака на рынке. Они попытались унести две пустые пивные бутылки, которые как оказалось дед уже выковырял из недр помойки для себя.

Операция потерпела фиаско. Леночка пообещала принести из дома несколько бутыльков, но ее идею заюраковали. Нужны были именно бутылки, а не бабушкины бутыльки под закатку.

Сидя между деревьев за асфальтовым заводом они выдвигали планы один другого смелее. Ник хотел искать на других мусорках или даже пойти на свалку за городом. Ковбой предлагал договориться с мусорным дедом. Женя выдвинул идею брать бутылки силой, не обращая внимания на опасность, а в случае чего «отстреливаться» каштанами. Тогда Слим впервые предложил избавить отца Серафима от пустой тары. Тем более что он уже несколько раз перелезал огромный забор за крупными красными яблоками. Правда бедолага не решался нарушать заповеди и воровать их. Так что надкусывал яблоки прямо на ветках.

— Нам во-он туда. — сказал тихо Ник, указывая на толстую ветку старой груши, свисающую через забор отца Серафима. — Если ты конечно еще хочешь шампанского.

Элизабет в ответ загадочно улыбнулась.

— Только ты первый. — поставила она условие и поправила платье.

Дверь легонько скрипнула. В остальном в доме было тихо. Темнота звучала пусто и воздух был затхлый, как будто дом давно не раскупоривали.

Комнаты первого этажа были пусты. Здесь давно никто не жил. На многих ручках пыль была такая, что чувствовалась на ощупь. В холодильнике нашлось два лимона, десяток яиц, банка горчицы и пустая коробочка с кривой надписью от руки «Хрен с майонезом». На двери стояла начатая Borjomi. Морозилка была завалена льдом.

Ко второму этажу они осмелели и стали включать свет, предварительно задернув шторы. Дом оказался полностью пустым, если только хозяин не прикорнул прямо в своем широком гараже. Поиски стали продвигаться быстрее и спустя несколько минут увенчались успехом в кабинете без стола, зато с огромными шкафами до потолка.

— У него нет шампанского. — проговорила Элизабет и нахмурилась так, будто сама себе не поверила.

Перед ними в дорогом деревянном баре в три ряда стояли массивные и замысловатые, длинные и пузатые, круглые и угловатые бутылки с содержимым цвета крепкого черного чая.

— Виски. Коньяк. Бурбон. Коньяк. Коньяк. Виски. Да что ж такое. — проговаривал Ник, поднимая и вертя за горлышки бутылки с разными этикетками.

Элизабет повисла на его левом плече и скучающе вздыхала каждый раз, пока Ник разочарованно зачитывал названия. На десятом виски она тихо бессильно засмеялась и несколько раз легонько стукнулась лбом в плечо.

— Смотри, — позвал Ник, открыв соседнюю дверцу массивного шкафа из черного блестящего дерева, — в баре место закончилось, так он их вместо посуды начал ставить.

— А я думала зачем стопка тарелок на ковре стоит.

— И вместо книг. Здесь тоже только коньяк. Видимо дешевый какой-то. Зачем ему столько?

За огромной иконой Элизабет нашла стенной сейф.

— Могу поспорить там тоже коньяк. — мрачно сказала она.

Внизу хлопнула дверь. Они успели так свыкнуться с мыслью, что в доме никого нет, что даже не сразу дернулись на этот звук.

Ник схватил из бара первую подвернувшуюся квадратную бутылку с золотистой крышечкой. Элизабет потушила торшер в кабинете. На цыпочках они прошли к лестнице, но бежать было уже поздно. Внизу послышался стук шагов.

В кабинете было негде прятаться, кроме того окно там было старое с маленькой форточкой. И Ник нырнул в комнату с красивой дверью справа. Он рассчитывал, что это будет спальня или гостиная. Может так бы оно когда-то и стало, но сейчас здесь был ремонт. Внизу скрипнули ступени. Ник потянул Элизабет за собой и прикрыл дверь беззвучно.

Комната была почти пустая, но из нее выходило целых четыре окна. Дальняя половина стены ждала своих обоев. В углу осталась заляпанная белой краской стремянка. У окна в пятне лунного света был одиноко приставлен стул. Сам подоконник был застелен несколькими газетами, на которых осталась яичная скорлупа и полиэтилен от сосисок. Под окном притаилась пустая сумка, заляпанная той же белой краской для симметрии.

Элизабет подобрала с полу сумку и, забрав у Ника бутылку, сунула ее внутрь.

— Ты дома, старая тряпка? — послышался голос с лестницы.

Ситуация вышла из-под контроля, но от того казалась только более смешной и они давились истеричным смехом, прикрывая рты.

— Я ви-идел све-ет! — протянул голос, бродя где-то внизу. — Я знаю, что ты там. Наверху. Бухаешь.

Вряд ли это был сам отец Серафим, обладатель рекордного бара по меркам Червоных Маков. Но как бы там ни было пришедший знал о доме отца Серафима, и о самом батюшке очевидно больше, чем его несовершеннолетние гости.

Нужно было импровизировать. Но вариантов было немного. Комната была тупиковая. Вещей за которыми можно было бы спрятаться не осталось. Окна хоть и открывались, но ни крыльца, ни карниза под ними не было. Была только чистенькая ровно уложенная тротуарная плитка — твердая и неприветливая с высоты высоченного второго этажа.

Ник поймал взгляд Элизабет в полутьме. От дыхания белая ткань платья на груди быстро поднималась и опускалась.

— Я тебя ви-иде-ел! — звучал мужской голос со ступеней. — У тебя завтра двойные крестины, венчание и похороны, болван! Я тебе пробку от коньяка в глотку затолкал бы, если бы ты так хорошо не отпевал.

Ник бросился к стремянке. Он хотел спустить ее через окно, но механизм заклинил и не складывался, а разложенной она не пролезала. Элизабет заявила, что он потешный, смотря как он изо всей дури колотит по механизму складывания.

Выглядывая во двор, Ник заметил припаркованную у самой решетки ворот машину. Внутри помигивала синим светодиодом активированная сигнализация. Несомненно машина гостя, потому что когда они входили ее не было. Нужно было немножко сменить приоритеты нежеланному ночному посетителю.

Ник выбрал с полу банку с краской. Подошел к открытому окну. Взвесил в руке орудие. Элизабет с интересом и улыбкой наблюдала, подперев подбородочек пальчиком. Ник отошел на пару шагов. Схватил банку поудобнее. Прицелился, раскрутил ее и бросил.

Банка пролетела в окно, но не долетела. До машины долетели только брызги. Нужна была другая банка, полегче.

— Фи-има-а! — позвал голос уже совсем рядом.

Ник подобрал с полу другую банку. Отошел и бросил. Он торопился и банка угодила прямо в подоконник. От удара крышка вылетела и краска брызнула во все стороны. Попала на одежду немного. От неожиданности Элизабет вскрикнула.

— Что ты сказал? — раздался голос у двери.

Ник замер посреди комнаты, как ошпаренный. А в следующий момент тоже вскрикнул. Но вскрикнул уже совсем не так.

В его немногочисленных сексуальных опытах и он и девушка старались быть как можно более беззвучными. Но благо видеотека брата Ковбоя дала ему кое-какие познания в области криков от удовольствия. И пришлось напрячь все свое актерское мастерство, чтобы изобразить что-то из воспоминаний.

Элизабет поняла его мгновенно. И тут же застонала — громко, сыто и не скрываясь. У нее получилось настолько хорошо, что Ник сам почувствовал себя неловко. Оба притихли, вслушиваясь. Гость молчал. Но без сомнений он все слышал.

Ник решил закрепить успех и повторил свой стон. Элизабет подхватила.

— Я внизу подожду. — донесся виноватый и уже чуть стихший голос из-за стены.

И когда они «простонали» еще по разу, шаги были снова слышны от лестницы.

— Он и не думает уходить. — сказал с досадой Ник.

— Значит нужно поддерживать легенду до тех пор, пока он устанет ждать. — сказала Элизабет.

Ник еще раз громко застонал и посмотрел на нее, довольный, тем, как они проучили незнакомца. Но Элизабет его восторга не разделяла. Она смотрела на него совсем по-другому. Хищно. Вызывающе и в то же время так хитро.

Не отводя глаз, она нащупала в сумке что-то и с удивлением достала моток строительного скотча. Отложив его в сторону, она выудила бутылку виски, свинтила крышечку и хорошенько отхлебнула. Передавая ему бутылку, она застонала свою партию.

Пока он пил, она задумчиво вертела в руках моток скотча. Когда бутылка вновь нырнула в сумку, она отдала моток скотча Нику, а сама медленно прошла к стулу, стоящему в луче лунного света. Было слышно, как шуршат пуговицы. Скользнуло вниз платьице. Она мягко уселась на стул. А руки покорно скрестила за спинкой.

Слабости

«Палисандр».

— …в общем я его скорострельными по левой гусенице, только щелк!..

«Кориандр».

— …а из-за сарайчика выскакивает Т-22, и что ты думаешь?..

«Ихтиандр».

— …и из всех орудий. Залп! Не помог ни черта ему тот заборчик!..

Люди в массе своей любят трепаться про слабости. Если прислушаться, в основном только о них они и говорят — то прямо, то косвенно. Те, кто о слабостях говорить не могут, думают о них во время, пока другие болтают о своих.

У Ильи Прокопца было множество слабостей. Сегодня это были износостойкие приводы наводки на его Тигр, на которые он по его словам потратил целое состояние.

«В конце месяца опять придется занимать у Варвары» — мысленно вычеркивая эти деньги из семейного бюджета, Мария кивнула и вернулась к своим слабостям. Кто бы мог подумать, как сложно подобрать рифму к слову «Александр».

«Палисандр. Кориандр. Ихтиандр.»

— …ну, говорит старший, может теперь в Варсандер?

— Варсандер? — повторила Мария задумчиво. — Варсандер. Хм.

— Мария, ты меня слушаешь? — донесся до нее голос Ильи.

Кулак сжимавший вилку уже побелел, когда она медленно повернулась к мужу.

— Я слушаю, Илюшенька. — пролепетала она. — Т-22, из-за сарайчика.

Илья испытывающе смотрел на нее еще несколько секунд и промочил горло кагором.

Ужинали они вдвоем. Анжела пообедала у Тихих и вернувшись, заперлась у себя. Илья не возражал, более того он сам отпустил ее проведать подружку, хотя на него это было совсем не похоже. Возможно все дело было в том, что их гильдия, или банда, или рота, или что там у них, вчера хорошенько всыпала каким-то ребятам из Владикавказа. Так что настроение у него было отличное и он болтал без умолку. О приходе, о службе, о Балабане, и подозрении на то, что их дочь курит.

Вспомнил и про отца Александра. Про то, как они беседовали накануне…

Отце Александр. Какой спокойный и сильный у него голос. Как аккуратно и ухожено выглядит его борода. Как плотно сидит белая сорочка на широких плечах…

Тренькнул звук колокольчика из телефона и Мария очнулась. Илья замолчал, сфокусировав взгляд на аппарате. Мария поднесла к глазам телефон. Сообщение пришло от отца Александра.

— Кто там? — спросил Илья тихо.

— Анжела. — сказала Мария и ей показалось, что голос звучит невероятно фальшиво. — Я просила рецепт аджики взять у Тихого. У него такая вкусная аджика. Он кладет тимьян, кардамон, — Мария прищурилась, делая вид, что читает, — и базилик. Невероятно, правда?

— Она что, не могла из своей комнаты выйти? — зло спросил Илья. — Какого деньги тратить?

Илья махнул рукой и моментально потерял интерес. Тяжелый взгляд его вернулся к курице.

— Так вот, в конце концов я уболтал отца ее установить! — сказал он, держа вилку с кусочком постной курицы в двух пальцах.

— Кого установить? — глупо спросила Мария, чувствуя что снова провалилась куда-то несколько минут назад.

Илья замер с вилкой у рта, уставившись на нее.

— Слежку, конечно.

— За кем слежку? — спросила Мария не дыша.

Илья положил вилку и несколько секунд испытывающе сверлил ее взглядом. Залпом осушил полстакана кагора.

— Мария, ты меня слушаешь?

— Слушаю. — пролепетала она, прижимая телефон к груди.

— Мария, ты меня не слушаешь.

— Слушаю. — голос предательски дрогнул.

Глухо звякнула вилка о тарелку.

— Хочешь выдавить из меня жалость? — проскрежетал он.

— Нет.

— Хочешь соплями своими меня умилостивить?

— Не-ет. — протянула она, чувствуя как инстинктивно сжались все мышцы.

Но он уже не слушал. Резким рывком стул отправился в угол. Кулаки побелели.

— Я думаю, что комфортная жизнь тебя опять слишком разбаловала.

— Нет. — прошептала Мария, невольно отодвигаясь от стола. — Нет.

Илья встал и пошел к шкафу за ключом.

Мария перестала дышать. Но в этот раз руки продолжали слушаться ее. И она тут же поняла, что должна сделать.

Она выбрала пункт «Удалить» за секунду до того, как хлесткий удар сбил ее со стула. Звякнули бокалы на столе. В стороны разлетелись телефонные корпус, крышка и батарея.

— Похоже сегодня ты опять ночуешь одна. — мрачно произнес Илья.

Схватив за руку, он поволок Марию за собой. Она почти не сопротивлялась.

И если бы он оглянулся хотя бы на мгновение, он бы понял почему.

Страха не было видно в ее глазах. Они были блаженно прикрыты. Там в темноте внутреннего мирка она все перечитывала про себя сообщение, открыв которое она перестала дышать.

«Мария, завтра в семь в Центре. Заеду. А.»

* * *

Анжела пожала плечиком, поглаживая длинные волосы.

— Отпустил и отпустил. Мне какое дело?

— Не в его это духе. — покачала головой Настасья, раскачиваясь под God Gave Me Everything.

Где-то тренькнул телефон. Мелодия была Настасье не знакома.

— Один из телефонов матери. — махнула рукой Анжела, выуживая старенький кнопочный телефон из сумочки. — Недавно Илья очень метко угадал где она обедала, так что мать хочет проверить отслеживает ли он телефон.

Когда у тебя есть твой родной отец, это очень здорово. Если только он не такой, как Илья Прокопец. Можно было ткнуть в любого из знакомых Анжелы и с уверенностью сказать, что он относится к ней с большим доверием, чем тот, кого она никогда не называла папой. Не говоря уже об отчиме Настасьи, который носился с ней не хуже, чем с падчерицей. Не удивительно, что Анжела считай жила у Тихих.

С другой стороны Анжеле еще мало доставалось «отеческой заботы». Большую часть внимания всегда принимала на себя мать Анжелы. Не то чтобы она его не заслуживала, но уж явно не в виде ночных допросов, подложенных в сумочку диктофонов или внезапных визитов ревнивого мужа прямо под окна церковных зданий.

Недавно он рассвирепел настолько, что мать спряталась от него в подвале.

Анжела перечитала сообщение как минимум трижды.

Когда Настасья плюхнулась на кровать рядом, телефон уже лежал экраном на коленке. Оставив на подруге взгляд непонимания, она поинтересовалась кто это. Анжела долго сидела, смотря перед собой. А потом с судорожным вдохом, показала телефон в руке.

«Мария, завтра в семь в Центре. Заеду. А.»

Настасья пришла в себя гораздо быстрее.

— «А.» это же значит..?

Некоторое время Анжела смотрела перед собой.

— Думаю да. — ответила сама себе Настасья. — Они что..?

— Определенно нет. — сказала Анжела неуверенно. — Точно нет. Я бы заметила. Я бы точно заметила.

Настасья отвела глаза.

Ничего бы она не заметила. О том, что сестра Мария что называется втюрилась в отца Александра, не болтал только ленивый. И в общем это было единственное, что у них с Анжелой было общего. Помимо страсти к спонтанным поступкам и страха перед отцом, конечно же.

В присутствии священника Анжела бы кроме него ничего не заметила. Высокий, статный, широкоплечий и что самое главное — бесконечно добрый отец Александр был прямой противоположностью капеллану Прокопцу. Настасью эти его «чары» обошли, но отрицать его привлекательность было бессмысленно. Если с отца Александра стянуть рясу и облачить его в кожу и цепи, он бы легко сошел за байкера и без особых усилий смог бы поднять с земли свой черный Harley с золотыми крыльями на бензобаке.

— Что собираешься делать? — тревожно спросила Настасья, заметив решительные морщинки на челе у подруги.

Анжела посмотрела на нее.

— Ты же знаешь, я — могила. — заверила Настасья.

Еще несколько секунд она колебалась.

— У Ильи в гараже за старыми скатами есть тайник. — тихо сказала Анжела.

— У всех есть тайник. — ляпнула Настасья и прикусила язык.

— Да. — кивнула Анжела. — Но мать всего лишь прячет томик с самописными стихами. А Илья… у него в стенной нише в гараже все заставлено коробками и банками. Я как-то искала гвоздик повесить фотку хора. — Анжела тяжело вдохнула. — В одной из них… там патроны толщиной в палец.

— Дробовик. — заключила Настасья. — Может подворовывает в части?

— Если есть патроны от дробовика, значит где-то есть и сам дробовик.

— Зачем тебе дробовик? — осторожно поинтересовалась подруга.

— Вопрос в том, зачем ему дробовик. — Анжела взялась за голову. — Но если Илья узнает…

Анжела заметно вздрогнула.

— Может спрятать патроны?

— В тайнике могут быть не все.

— Что ты собираешься делать тогда?

— Пойду в Центр. — решительно сказала она, стирая сообщение. — Нужно объяснить этим… голубкам! Если они сами не понимают.

Отчим позвал к столу, Анжела первой выскочила из комнаты. Настасья не спешила, по прежнему слегка раскачиваясь на краю кровати. Лохматый кот щекотал подбородок. Попугай Чак звонко возмущался в клетке, а потом громко спародировал отца:

— Куда собралась?

Нехорошие предчувствия ворочались в душе. В комнате стало душно. Телефон отправился на кровать. Зашуршали жалюзи, щелкнул замок и Настасья высунулась в окно. Холод пробрался под тоненькую футболку, оставил несколько ледяных ожогов на лице.

Раздался звонок. Так неожиданно, что она даже нервно подпрыгнула на месте. Номер не определился, но слепо смотря в окно, Настасья уже знала, кто звонит. Она не спешила брать трубку, но телефон все звонил и звонил.

— Настасья. — полился из динамика бархатный голос. — Все в порядке?

— Да. — пересохшим голосом сказала она.

Это был их старый знакомый.

— Слушай меня внимательно.

Настасья задержала дыхание.

— Анжела может быть в опасности. — сказал Хранитель, значит он уже знал.

— Из-за дробовика Ильи?

— Из-за ревности.

— Ты поможешь? — с рваным вдохом спросила Настасья.

— Помочь сможешь только ты.

Часть 3

Копия

— Я что, не помешала?

Едва услышав голос, Верочка нервно вскочила. Но тут же со вздохом присела, узнав Элизабет.

В кресле спиной к двери сидел мужчина, сложив пальцы перед лицом. Когда Лиза вошла, он не повернулся.

Она обвела внимательным взглядом комнату, всматриваясь в детали и разочарованно вздохнула.

— И даже про лифчик на торшере наплели… вот уж точно — язык как помело!

Элизабет прошла к своему столу и бросила какие-то папки на угол.

— Только не говорите, что все время просто болтали.

Элизабет зацокала каблучками по потрескавшемуся кафелю. Верочка только пожала плечами виновато и макнула алые губы в свой зеленый чай.

— Сережа, очнись! — нараспев сказала Элизабет.

Порхая от стола, она сделала несколько воздушных танцевальных па. Халатик закружился не хуже платья.

— Сережа! Ты за ней ухаживаешь, а она тебя динамит…

Мужчина поднялся из кресла, натянулась на широких плечах ткань рубашки. Неторопливо он поставил чашку на столик перед собой. Элизабет замедлила танец, меняясь в лице.

— Сережа? — неуверенно спросила она. — Ты теперь носишь рубашки?

Верочка на кушетке только отрицательно покачала головой.

— Знал я одного Сережу. Когда-то знатно почесал об него кулаки.

Мужчина повернулся и Элизабет замерла окончательно.

— Ну здравствуй, Елизавета. — сказал Николай с расстановкой.

Под ее острым каблуком с едва слышимым хрустом разошлась щель в кафеле.

* * *

Подражание — это нормально. Подражание — это природно. Подражание — это по крайней мере неизбежно. Даже если не вдаваться в тонкости и высокие материи, подражание — это одна из основ эволюции особи. Пока это не доходит до карго-культа по крайней мере.

Подражать можно отцу или старшей сестре, Сильвестру Сталлоне или случайной девушке с подиума на показе мод. Можно имитировать голос, походку, имидж. Брать какие-то отдельные элементы стиля или копировать подчистую, не заботясь о собственной индивидуальности. Можно постричься «в стиле», одеться «а-ля» и прочими действиями всячески нарушать заповедь про сотворение кумира. Как бы там ни было, вполне естественно стремление повторить что-то хорошее и приятное.

Хорошая и приятная была внешность у Елизаветы Соломкиной. И многие старались ее повторить ну пусть хотя бы частями. Верочка Кулик старалась лучше всех. Кстати сказать она первая в классе пошла на решительные шаги и покрасила волосы в цвет волос своего кумира.

Ковбой как-то пытался повторить ее подвиг и выбелил волосы, чтобы быть похожим на Халка Хогана. Но на выходе получился Scooter и масса тумаков от отца и идейных металлистов из 10-го «Б».

А вот Женя допустим читал и цитировал много книг. Его идеалы были никому не знакомы и скучны без дополнительных объяснений. Он редко делился мыслями по этому поводу. Когда-никогда можно было услышать от него «Я буду действовать, как Мак Сим» или «Язон бы на моем месте это так просто не оставил». В какие моменты Женя подражал очередному герою, а в какие проявлял свой собственный характер было не понять. И его похоже вполне устраивало то, что граница между этими двумя сущностями размывается.

Николаю нравился Джим Керри, а точнее его сценический имидж. С копированием Джима было очень туго. Кроме того это отнимало массу времени и было решено ограничиться торчащими вверх волосами, как у героя «Эйс Вентура».

Слим подражал сразу всем и вся. Начиная от отца Ника и заканчивая заимствованием фразочек Ковбоя. После каждого крутого фильма у Слима менялась походка. Чтобы по-деловому причавкивать в разговоре, как Ковбой, Слим даже купил блок мятной жвачки на деньги с завтраков. В итоге этот блок они съели вчетвером. И некоторое время после этого Ник на мятную жвачку даже смотреть не мог.

Как и многое пришедшее из юношества, некоторые подражания перешли на качественно новый уровень, другие исчезли совсем. Верочка в этом случае была исключением.

Ей нравилась Лиза. Очень. Больше, чем Ковбою, который не называл ее никак иначе, как Элизабет. Больше, чем Нику, который весь одиннадцатый класс буквально мечтал о ней. Наверное даже больше, чем Лиза нравилась сама себе.

Верочка копировала ее во всем. И сама Лиза была не против, воспринимала это как игру. Они дружили. Порой их легко можно было принять за близнецов и многие были искренне в этом уверены. Имидж портил только рост Верочки и каблуки его не компенсировали. Казалось они всюду ходили вместе. Если где-то была одна, то поблизости должна была быть и другая.

Когда в жизни Лизы появились и прочно заняли свою нишу отношения с парнями, игре в сестер не осталось места. Она остыла к этой идее. В отличие от Верочки. А когда дядя Арсен отдал любимую племянницу в медицинский, Верочка поступила в тот же вуз. Хотя это ничего уже не изменило.

— Я не ожидал, что все так далеко зайдет.

— Никто не ожидал.

За окном была ночь. В кабинете они были одни. Ник смотрел перед собой. Она мяла в руках край халата и смотрела отрешенно в окно. На столике между ними стояла открытая бутылка скотча и две щербатые чайные чашки. Верочка к своей даже не притронулась.

— Я… — она отвернулась и было видно, что она силится сказать что-то важное. — Я даже не до конца… не до конца уверена, что я — это я. Вот до чего дошло. — усмехнулась она. — Приходится спрашивать себя и переспрашивать, а точно ли Я этого хочу? Точно ли Я?

До рассвета было еще далеко и они говорили оторванными длинными репликами, долго обдумывая ответы. Во рту был вкус прелых опилок от дешевого пакетированного чая. Сквозняки носили запах лекарств. Дверь на пост в коридоре была открыта. Иногда снаружи проносилось шарканье тапочек, стук. Потом все стихало. И вновь они одни сидели в кабинете. Ник — в кресле Элизабет. Верочка — на кушетке у стены.

— Я столько времени вложила в эту жизнь. Столько сил… Жалко. Просто жалко все потерять.

Они не включали свет. От фонаря снаружи падал просеянный через ветви луч, играл с ее локонами, скользил по щеке. Краешек ее халата покачивался на сквозняке. Ник остался и она не спрашивала, нужно ли ему куда-то.

— Иногда я покупаю колготки, сумочку там, помаду например. Долго выбираю, сверяю цвета, стараюсь быть оригинальной. — она вздохнула жадно, словно было нечем дышать. — Прихожу сюда. Она сдает мне смену и я украдкой вижу точно такой же шкалик на ее столе. Точно такой же. Идентичный. Это просто… просто… я не знаю.

Ник молчал. Уперев подбородок в кулак, он смотрел на нее — маленькую и сокрушенную. Она разрушала сама себя так долго. Если убрать из ее жизни подражание, она бы осыпалась на пол, как плоть из которой вынули скелет.

— Иногда мне снится сон. — сказала она и вздрогнула так сильно, как будто стояла по колено босая в снегу. — Я иду на детскую площадку забрать своего сына, но он не узнает меня. Кричит и плачет. Бежит от меня. Называет меня не моим именем. — она дрожа, вдохнула. — Я каждое утро смотрю в зеркало. И вижу там не свое лицо.

Она коснулась щеки кончиками пальцев, как если бы пыталась удостовериться, что лицо на месте.

— Это страшное откровение, Коля. Страшно признавать, страшно даже думать об этом.

Она повернулась. Ее глаза блестели. Блестели потеки на округлых щеках.

— Меня нет, Коля. Меня здесь нет. — губы ее непроизвольно искривились, задрожал подбородок. — Я только копия, Коля. Я чертова копия. — она всхлипнула и последними разборчивыми ее словами были. — Это была я, Коленька. Прости. В тот вечер ты был на свидании с репликой.

Большая перемена

В кабинете все окна были открыты, и из них внутрь вплывала жара. Из двора школы еле шевелясь тянулись вереницы младших классов. Классные выкрикивали команды пересохшими голосами. Физик, так и не вернувшийся «из учительской», видимо все еще допивал с трудовиком вчерашний аванс.

Ник сидел у самого окна в крохотном треугольнике тени и жалобно смотрел на край желтого тюля над головой. Тюль не шевелился.

Курьер опоздал всего на пару минут. Худой, как высушенная плотва, парень, по которому можно было сверять погоду за окном. Если бы он мог, он бы сейчас же растекся по парте, на которую оперся.

— Елизавета? — спросил курьер подтаявшим голосом.

Простора для ошибки было немного. Девушек в кабинете осталось только двое — Лиза и Верочка. Лиза представилась и в ответ получила букет в белоснежной бумаге с сиреневым кантом. На несколько секунд она мечтательно опустила лицо в россыпь свежих бутонов. Прижимая к себе цветы, она окинула присутствующих взглядом.

Женя читал про дивный новый мир. Ветхие листы мягко шуршали в руках. На лице гуляла тень насмешки. Михалыч на задней парте прикрыл глаза и что-то себе шепотом подпевал. Пальцы отстукивали по парте, из наушников доносился голос Влади. Ник скрестил и вытянул перед собой ноги. Он смотрел в окно и старался не слишком самодовольно улыбаться.

Элизабет остановила взгляд на нем. Обмахиваясь тетрадкой по алгебре вместо веера, она подошла к подоконнику и заглянула Нику в лицо.

— Ну что, я заслужил свидание? — не в силах сдержать улыбки, спросил он.

— Семнадцать роз… — она мечтательно вздохнула.

И когда только успела их пересчитать?

— Это хорошее начало. — заключила Элизабет, и присела на подоконник, сложив одна на одну упругие загоревшие ножки.

Он наверняка был очень горячий, и Верочка топчущаяся рядом вдохнула так, как будто сама только что угодила на угли. Но Элизабет даже не моргнула.

— По одной за каждое твое обещание подумать. — без тени шутки сказал Ник, хотя конечно смело округлил.

— Да ты нетерпеливый!

— Еще какой!

— А к Лильке своей ненаглядной чего не идешь? Или она тебя динамит?

— Для моего сердца есть только ты. — пафосно провозгласил Ник, закидывая руки за голову. — Остальные — пыль! — Ник сверкнул зубами.

— О, меня сейчас стошнит. — Элизабет нахмурилась. — Кстати розы я терпеть не могу. — заключила она холодно и передала охапку Верочке. — Тем более белые.

Верочка от неожиданности едва успела подхватить букет. Руки бережно поддержали бумажный конверт. Столько цветов в жизни она еще никогда не получала, и даже то, что они предназначались другой не заставило ее перестать улыбаться. Сладковатый запах бутонов расплылся в масляном воздухе. Розы были белые-белые, как сахар. Как зубки Верочки прямо в этот момент.

А ведь Ковбой божился, что Элизабет от белых роз без ума. То ли специально соврал, то ли она — назло.

— Можешь дорисовать еще палочку в свой дневник. Но умоляю в следующий раз не нужно дарить 18 роз.

Верочка стояла немного в стороне и сквозь охапку цветов наблюдала за их разговором. Глаза ее подернулись мечтательной дымкой. Элизабет с беззаботным видом отвернулась к Верочке и защебетала что-то про прошлый вечер. На Ника теперь смотрела только Верочка, которой от сложившейся ситуации было очень неловко.

Ник подмигнул ей задорно.

— Я не пойму, со мной что-то не так? — дерзко, но невероятно деликатным тоном вмешался Ник в монолог Элизабет.

— Может это со мной что-то не так? — в момент взвинчиваясь, сказала Элизабет.

Она соскочила с подоконника и раскачиваясь с пятки на носок, пошла прочь.

— Может быть я хочу странного? — рассуждала она, опять включая стерву. — Нового чего-то, необычного. Не такого, как ты. Явно!

Женя оторвался и нашел взглядом источник шума, который медленно приближался к нему. Даже Михалыч открыл глаза.

Чувство азарта начало прокисать. Ник вдруг резко почувствовал, что пожалеет об этом букете.

— Ты вот для меня слишком простой, пресный. Прозрачный такой. Как стакан с водой на отпадной вечеринке — неуместный, безвкусный, ничего не стоящий… Даже он был интереснее, чем ты. Хотя почти такой же предсказуемый.

Элизабет кивнула в сторону двери. Там на несколько секунд возик было Ковбой. Он кого-то искал, но найдя только скандал, тут же исчез в коридоре.

— Мне больше нравятся сложные вещи. — Лиза подошла и остановилась напротив Жени. — Чтобы за плечами стояла история. Чтобы была загадка и непременно вызов. Вот он, например.

Пальчик с тонкой белой полоской французского маникюра указал на Женю. Тот посмотрел в ответ безразлично. Элизабет потрепала его по волосам и уселась на краешек его стола, сложив ногу на ногу.

— За поцелуй этих острых скул я готова на многое. — легкомысленно призналась она и игриво продолжила. — Покрасить волосы в светлый. Одеть сарафан в цветочек…

Женины глаза остановились.

— Даже откликаться на какое-то другое имя, пусть только попросит.

Ник хотел крикнуть «Хватит!», но голос пропал и наружу вырвался лишь запоздалый шепот.

— Снежанна, Марианна… или просто — Леночка.

Это было зря.

Женя выпрямился в полный рост, как распрямляется пружина, когда кто-то опрометчиво ломает ее упор. Ноздри раздулись. Секунды две-три понадобилось ему, чтобы совладать с собой. Хлопнула книга. Точным движением вбросил ее в рюкзак. Отполированным жестом накинул его на плечо. Спустя секунду он уже шел к выходу, оставляя неудовлетворенную вниманием Элизабет.

К такому она не привыкла. В ее сознании не умещалось даже то, что на нее могли смотреть вот так, как он. Не то, что развернуться и молча уйти.

— Мальчик, тебе сколько лет?

Женя остановился, но лучше бы остановилась Элизабет. Ник внимательно следил за Жениной реакцией.

— Лена умерла давно. — с легким вздохом, сказала Элизабет. — Пора забыть. Пора жить уже дальше. Хватит, Женечка. — ласково сказала она, искренне веря в то, что говорит. — Знаешь как говорят? Хватит уже насиловать труп…

Удар был хлесткий. Элизабет повалилась на пол. На щеке ее тлел красный отпечаток. Верочка вскрикнула, бросаясь к подруге, но не успела заслонить ее. Лицо Жени по-прежнему ничего не выражало. Он замахнулся, оглянулся на Ника зачем-то. И ударил. На этот раз кулаком. Брызнула кровь.

Их разделяли два ряда столов. Ник побежал по крышкам, разбрасывая тетрадки и ручки. Из-за своего стола вскочил Михалыч.

Женя замахнулся еще раз. Прямо из-под его руки выскочил Ник. С силой вывернул ее в захвате. Повинуясь боли, Женя припал на одно колено. Михалыч подхватил вторую руку и для уверенности добавил коленом по грудной клетке. Из Жениных легких вылетел судорожный вздох.

Элизабет отползала, подбирая под себя загорелые ноги. Ее губы очертили красные линии, несколько алых струек стекало вниз по подбородку. Ужас с презрением плотно переплелись на ее лице. Глаза бегали по висящему на руках Жене.

— Уйди. — прохрипел Женя натужно, то ли Лизе, то ли Нику. — Уйди!

Он перевел на Ника взгляд стеклянных глаз. В повисшей тишине был слышен только свист его дыхания и голос.

— Ты слышал, что она сказала!

— Слышал. — сопя, ответил Ник.

Он выдавливал руку сильнее и сильнее, чувствуя, что сопротивление не гаснет. И все думал откуда в этом худощавом скелете столько силы.

— И она права. Пора уже тебе об этом забыть. Тебе давно пора обо всем забыть.

Женя повернулся к Нику насколько ему позволяла поза. Рука напряглась и Ник понял, что не уверен, сможет ли сдержать его в следующий момент. Коротко он взглянул на Михалыча и саданул Жене по ребрам со своей стороны. Еще раз и еще раз. Пока обе руки не обмякли. Как тряпка Женя повис и опустился на пол. Несколько секунд дышал с присвистом.

— Пора уже забыть. — не зная что сказать, повторил Ник и отступил на шаг, заслоняя Элизабет.

— Я-то забуду. — хрипло пообещал Женя. — Главное, чтобы ты не забыл.

Едва ощутимый ветерок надул парусом желтый тюль. Под окном пронеслась стайка первоклашек и вслед за ними раздался звонок на урок.

Женя подобрал рюкзак и, пошатываясь, вышел. Михалыч проводил его до двери.

Ник помог подняться Элизабет.

— Я думала он меня убьет.

— До этого было недалеко. — сказал Николай, аккуратно обтрушивая рукав ее блузки.

Верочка промакивала ваткой ее губы.

Прокручивая и прокручивая последнюю минуту у себя в голове, Ник побрел в коридор. Все выглядело правильно. Все было сделано правильно. И он не представлял, как бы иначе он мог среагировать. Кто мог вообще подумать!

Но внутри почему-то было паршиво-паршиво. Как будто лопнул давний нарыв. И заляпал вокруг все. Заляпал его, Элизабет, Женю. И те странные отношения между ним и Женей, на которые Ник даже боялся дышать и за глаза называл дружбой.

Худой, сутулый, в своей вечной черной рубашке, Женя уходил вдаль по коридору. На рюкзаке звонко бряцал брелок в виде гильзы от автоматного патрона.

— Золото. — раздался совсем рядом голос Ковбоя.

— Что? — не понял Ник, находя Ковбоя взглядом.

— Молчание — золото. — повернувшись, сказал Ковбой. Смерил Ника взглядом и припустил трусцой вслед за Женей.

Несколько долгих секунд Ник смотрел в пустой коридор туда, куда ушли Ковбой с Женей и неспешно побрел обратно в класс.

— Ну что? — спросил Ник невесело, присаживаясь на корточки рядом с сидящей на полу Элизабет. — Теперь я заслужил свидание?

Груз

Утро медленно растекалось по крышам приземистых жилых домов. В окнах ярко рикошетили сочно-оранжевые лучи. Небо плотно затянуло тучами, так что солнце пробивалось ненадолго.

Удивительно как хорошо обходилась с ним Верочка. Особенно контрастно это выделялось на фоне последних пяти его спутниц, с которыми в сумме довелось провести более двух с половиной лет. И ни одна из них не была способна на простейшую заботу. Ни одна не излучала такую манящую слабость и тонкую женственность одновременно. Ни у кого из них не получалось так откровенно и непринужденно говорить ни о чем целую ночь.

Из телефонного чехла в розовый цветок донеслась ненавязчивая мелодия без слов.

— Мы проговорили… почти шесть часов. Вот это да.

— Твоя смена закончилась?

Верочка кивнула и щелкнула тумблером электрочайника где-то у него за спиной.

— Сменщица опаздывает?

— Лиза и была моя сменщица. — с неопределенной интонацией ответила Верочка. — Но она отпросилась домой.

— Нездоровится? — спросил Ник наивно.

— Она испугалась. — Верочка села на кушетку напротив и протянула ему один бутерброд. — Испугалась тебя.

— Вот оно как. — с напускным удивлением сказал Ник.

Бутерброд был вкусный, а кофе — растворимый. Верочка молчала, глядя в окно. Тени медленно ворочались по белому халату.

Ник легко вызвал в памяти круглые от удивления карие глаза Элизабет, когда она поняла кто перед ней. В тишине настенные часы успели щелкнуть трижды. Лиза попятилась, зацепила какие-то пустые колбы на столе у входа. Жалобно звякнули стеклянные стенки в штативе и дверь за ней закрылась.

Утро кололо глаза. От всего выпитого за ночь кофе подташнивало. Кое-как умывшись, Николай вернулся на пост. Верочка уже щебетала о чем-то с другой медсестрой в кабинете. Что-то шепнула напарнице напоследок, а та смерила Николая оценивающим взглядом. Обе очаровательно улыбнулись.

— Николай. — представился он, поправляя ворот рубашки.

— Это… — Верочка заметно заколебалась. — Это моя сменщица, впрочем знакомить я вас не буду. — заявила она, собирая вещи.

Под больничным халатом у Верочки оказалась строгая черная юбка и черная с красным блузка. Она наспех скрутила волосы в хвост и завернула в гульку, заколов карандашом. Напарница изучила Николая из-под томно приспущенных век, стрельнула глазами в сторону подружки и нарочито низким тоном сказала:

— Вы привносите новый смысл в понятие «прекрасно провести ночь», Николай.

Верочка фыркнула и вскинула курточку на плечо. Схватив Николая под руку, она буквально потащила его к выходу, высоко задрав подбородок.

— Хорошей смены. — бросила она с напускным высокомерием.

Они шли по коридору больницы под руку. Громко цокали ее крохотные каблучки. Задорно раскачивался выкрашенный в каштановое омбре хвостик — карандаш не выдержал. Из-под роскошных вьющихся волос растекался едва различимый кисло-сладкий аромат её духов.

— Какой же смысл я привнес?

— Разве это важно? — сказала она легко и улыбнулась. — Надо же им о чем-то целый день сплетничать? Главное — я действительно прекрасно провела ночь.

Они остановились у дверей в вестибюль. Ее маленькие ладошки машинально поправили ворот его рубашки. Ловко, будто она делала так каждый день на протяжении последних десяти лет. Николай сдержанно улыбнулся, раздумывая, куда они поедут дальше. Но Верочка вдруг выпорхнула. Сделала ручкой и поправив маленькую сумочку на короткой лямке, поспешила к выходу.

— Убегаешь? — усмехнулся Ник, удивленный таким резким поворотом.

Верочка не ответила и так бы и ушла, если бы в самых дверях не столкнулась с мужчиной в солидном костюме и растрепанными, седыми, как иней, бакенбардами.

— Алексей Лукич, доброе утро.

— Доброе, — он остановился, явно вспоминая кто перед ним и вдруг недовольно спросил, — а ты куда собралась?

— Домой. Смену вот сдала, с опозданием…

— Какой домой? Еще, — он отодвинул рукав бледно-бежевого пиджака и нахмурил брови, — в общем считай что ты еще полчаса на смене.

— Но…

— Никаких но. Всего полчаса. Прими вакцину и иди с миром.

Он ткнул пальцем через плечо, где как будто по мановению его руки к крыльцу подкатился фургончик.

— Найди санитаров, трезвых, пусть разгружают. Оформи бумаги и arrivederci!

— Где я их сейчас найду? Трезвых?

— Ну значит сами. — сказал он и кивнул мимо Николая. — Кто там сегодня, Лиза?

— Оленька.

— Значит сами с Оленькой, и в темпе, пожалуйста.

— Я могу помочь. — вызвался Ник.

— А вы кто?

— Друг Веры. Николай. — Николай протянул руку.

— Вот и чудно! — просиял Алексей Лукич, коротко отвечая на рукопожатие. — Приступайте.

Мужчина с растрепанными бакенбардами застучал по ступенькам наверх. Верочка осталась стоять у дверей.

— Элизабет не позволила бы с собой такого сделать. — сказала она.

И по тому, как вздрогнула в следующий момент, стало понятно, что эти слова предназначались не ему.

Ящиков было немного и они были легкие, но взять больше одного за раз Верочка не разрешила. Она забрала у водителя какие-то бумаги и вернулась на пост. Только каблучки больше не звучали так звонко. Ник шел следом, обнимая огромную картонную коробку. Оба молчали. Вдруг пропала вся легкость, с которой они проговорили ночь.

На посту было пусто и тихо, а с их приходом стало еще тише. В кабинетике сменщицы не оказалось. Верочка вернулась к столу. Ник спустил ящик на пол. Их взгляды встретились.

— Сейчас уже глупо убегать, тебе не кажется?

Затрезвонил телефон, не дав ей ответить.

— Дежурная. — сказала она в трубку. И уже медленнее добавила, — Да… Слушаю… Кто? — голос её стал тише. — Антон?

Верочка нащупала стул и присела на край. Не отрывая уха от трубки, взглянула на Ника и одними губами прошептала:

— Антон Слимаченко умер.

Николай смотрел на нее секунду, потом молча кивнул и отправился за следующим ящиком.

Поразительное сходство

Бывает так, вертишь в руках телефон, горит экран, открыт циферблат. Номер уже набран или занес палец над именем в телефонной книге. Еще не услышав гудков уже с легким содроганием выдыхаешь, планируя дальнейший разговор. Торгуешься с собой. Откладываешь. Ждешь момента, когда будешь готов. Уговариваешь себя — этот звонок самый обычный, этот голос в трубке ничем не отличается от твоего собственного. Но расшатанные нервы шалят, выдают тебя.

А потом все как будто оборвется. Адреналин отхлынул, а ты остался посреди высыхающей линии его прибоя. В голове пусто, во рту сухо. Стоишь и думаешь «какого черта?». И нажимаешь «вызов».

«Сколько мы не виделись, а?»

Много лет.

Здесь нет ни высоких сводов, ни просторного зала ожиданий, ни бесконечного лабиринта между массивных стен — ничего не напоминает о четырнадцатом отделении.

Здание банка в Червоных Маках, дверь с облезшей зеленой краской. В центре огромный «глазок», окошечко оставшееся в наследство от здания советской планировки. Стекло наверняка бронированное и если кто-то разнесет эту дверь в щепки однажды, стекло уцелеет.

Внутри скрипят доски, скрипят петли. Скрипят старые воспоминания, появляясь на свет с пыльных полок. Звук каблуков глушит замаранный грязью и истертый до дыр рядом с кассами линолеум. Старые черные решетки заменили на толстые стеклопакеты, все остальное продолжает отдавать долг своему уродливому советскому прошлому. Если поискать, можно найти дыру в штукатурке, которую проделал два десятка лет назад пятикопеечной монетой. Тогда было также скучно, как и сейчас.

Шум, гам, «когда будет пенсия?» и «я только спросить». Охранник спит с газетой в углу. Кто-нибудь будит его, когда он рискует клюнуть в пол или чтобы вытолкал какого-то пьянчугу, пытавшегося улечься на столике с примерами квитанций. Кассир чуть не высовываясь из окошка, кричит что-то подглуховатому деду. Дед отвечает что Сталина на них нет и удаляется. Из другого окошка на повышенных тонах вылетает брезгливое «Вы што ни видите? У нас абед!».

Старая леди перед Николаем поблагодарила кассира и отошла. Николай деликатно отступил, пропуская и ее и повернулся к стеклу кассы. Он пришел сделать денежный перевод отцу, но забыл об этом едва взгляд провалился через стекло кассы.

Девушка сидела к нему спиной. Длинные волосы завиваясь, стекали по спине. Шикарно ложились на рубашку в фирменных цветах — голубом и желтом — до пояса. Спинка выгнута. Тонкая лента пояска вокруг талии. Нежно-желтые манжеты.

— Одну секунду. — сказала она и повернулась.

Она все еще сидела вполоборота, украшая клавиатуру своими прикосновениями. Светлая кожа на изгибе щеки словно светилась, попадая в блик окна. Из под локона качнулся тонкий обод широкой серебряной серьги. Она что-то сказала и пришлось глотнуть, чтобы звон в ушах притих.

— …говорю, вы квитанцию помяли.

Как оглушенный, он посмотрел вниз, где в левой его руке смяло серый листок, а в правой хрустел, рассыпаясь, пластиковый край стойки.

Девушка в окошке кассы смотрела на него терпеливо. Ногти с белой окантовкой маникюра деликатно постукивали по столу. Зеленые глаза медленно моргнули. Чтобы не провалиться в них, он ухватился за стойку обеими руками. Пол пошел по кругу, скрипнули жалобно стены. Горизонт мира начал заваливаться…

— Я же не знал. — прошептал он сдавленно. — Я не видел. Ты не должна быть там.

Люди вокруг исчезли, словно пол под ними провалился и единственное, что держало его — выступающий вперед край белой столешницы. А она не сводила с него глаз. Таких же испуганных, таких же не узнающих его.

— Ты не должна быть там. — с безграничной обидой сказал он. — Дверь… Дверь! — он саданул что было силы по стойке.

Машинально высвободился из чьих-то цепких рук и в последний раз склонившись к разделявшему их стеклу, замолчал. Лицо его исказилось, словно раздавленное непроходящей ноющей болью.

— Дверь! — крикнул он в последний раз и обессилев добавил. — Дверь была непрозрачная.

Люди меняются

Срывался мелкий снег. Большие белые снежинки на подлете к земле становились черными. Ветер заворачивал их в вихри. Мел колючие песчинки в лицо. Неудержимые смоляные клубы вырывались вверх. Свисали оттуда, извиваясь на ветру. Тяжелая чернота разливалась под алюминиевой крышкой неба, затягивала мир низкой плотной пеленой.

Неуверенно покачивались спины в черных казенных бронежилетах. Вертелись, как флюгеры ряды глянцевых пластиковых затылков. Отбликивали изогнутые прозрачные забрала. За спинами не было видно ни улицы, ни места, откуда поднимался раскаленный душный дым, обволакивающий столицу.

Шагать между солдат было неприятно. Недвижимо покоятся черные дубинки на поясах. Металлические щиты уперты в асфальт. Переступают с шорохом берцы. Некоторые поворачиваются вслед, но большинству нет дела, пока приказ только «ждать».

С этой стороны никто не улыбается. Нет понимания во взглядах. Лишь усталость и приказ. Смотрят бегло и вновь поворачиваются туда, к обсидиановым клубящимся потокам, застывшим при подъеме к небосводу; туда, к горстке безумцев в оранжевых касках, в спортивках и джинсах, возомнивших, что заслуживают на лучшую жизнь.

— Людей нельзя изменить. — задумчиво сказал рослый мужчина, отодвинув с лица респиратор.

Он кивнул на расположение солдатов внутренних войск, откуда Женя возвращался на Майдан.

— Людей можно заменить. — мужчина коротко затянулся. — А вот изменить нельзя.

Женя тяжело дышал, пар струился из губ. Мужчина рядом иногда хрипло покашливал в кулак. Оранжевая строительная каска поверх шапки съехала набекрень и из-под нее ручьем лился пот. Небрежно расстегнут толстый ворот. Левая щека в крови, правая в саже. Сняв рукавицы, он жадно курил, всматриваясь в стену черного дыма.

— Можно потратить массу денег. Согнать наемников. Увешать своим лицом все плоскости. Договориться, подкупить, угрожать… Можно утопить площади в крови. Но людей это не изменит.

Куски тротуарной плитки улетали в дым. Ныряли беззвучно, как брошенный с дамбы камень глотает ночная тьма. Некоторые возвращались обратно, гулко разлетаясь по асфальту. Иногда ветер развевал ослабевающий дым. И прежде, чем столбы сходились опять, можно было видеть в вибрирующем от жара полупрозрачном мареве «космонавтов» стоявших по ту сторону внутренних войск и редкие перебежки беркутовцев с камнями в охапку.

— Людей нельзя изменить. — повторил незнакомец, бросив окурок. — Они сами изменятся. И вместе с собой изменят все остальное.

Мимо пробежала девушка в белом фартуке с наклейкой красного креста изолентой. Остановилась у незнакомца, тронула демонстративно свою щеку. Мужчина провел по своей щеке пальцами и уставился на красные потеки на измазанных подушечках.

— Не моя. — констатировал он и девушка побежала дальше, придерживая на боку наплечную сумку.

Женя смотрел ей вслед, сквозь задымленный воздух, над которым таяли черные снежинки. Полную карту памяти он сунул под куртку в нагрудный карман. Сделал очередь пробных кадров незнакомца в оранжевой каске.

— Чувствуете запах?

— Чувствую.

— Запах свободы. — мечтательно протянул незнакомец.

— Гарь и резиновые смолы.

— Не любите свободу?

— Не люблю, когда люди умирают. — холодно ответил Женя, накинул ремешок фотоаппарата и не спеша побрел к кострищу.

Улица Грушевского гудела. По обе стороны от Жени бежали ребята с шинами. Девушки со стопочками тротуарной плитки. Какие-то ребята с обломками металлических трубок кучковались на холме. Редкие люди в оранжевых касках замотанные в ватные защитные комбинезоны дрессировщиков собак ходили по линии кострищ. Мандариновым цветом из под дыма пробивался огонь. Женя снимал очередями. За всем этим шумом он не сразу услышал вибрацию телефона.

— Евгений? — спросил нежный женский голос, невероятный среди острых серых осколков тротуарной плитки и резкого запаха дымящей резины.

— Да. — ответил он, не ожидая услышать ничего хорошего.

— Я бы хотела усыновить вашего сына. — сказал голос.

Карась

Взлетело и зависло в воздухе облачко распыленных химикатов. Заскрипела по стеклу полировочная ветошь. У двери жалобно тренькнул колокольчик. К стойке медленно приближался глухой стук мужских каблуков. Продавец низко присел у самого прилавка и казалось не замечал вошедшего, пока на стене над ним медленно росла тень.

— Даже не обернешься?

— А зачем? — отозвался хозяин лавки.

— Вдруг я купить что-нибудь хочу?

— Ты когда хочешь что-то купить, — он выпрямился и снял крохотные очки, чтобы протереть линзы передником, — так долго к прилавку не идешь. — он надел очки и наконец взглянул на гостя.

— Привет, Шамиль. Не знал, что ты носишь очки.

— Поверь, в этой вселенной есть вещи и более удивительные.

Поднялось вверх облачко брызг и тоненько заскрипело лобовое стекло под ветошью. Перед Шамилем во всю длину внутреннего прилавка был выстроен ряд разноцветных автомобильных моделек в соотношении размера 1:24. Каждую он аккуратно снимал с полки и бережно полировал ветошью, предварительно обрызгивая каким-то полиролем.

— Bburago?

— Они самые. — довольно подтвердил Шамиль, не отрываясь от процесса.

— Думаешь будет спрос?

— Вряд ли. — Шамиль хохотнул. — Это для моего племянника. Сестра запретила мне дарить ему игрушки. Говорит — я его балую. — судя по интонации Шамиль ее мнения не разделял. — Так я решил: «Что за черт? Почему бы не давать ему играть прямо в магазине?»

Он тщательно рассмотрел Ferrari F50 со всех сторон и принялся оттирать пассажирскую дверь.

— Слушай, я за тобой прямо соскучиться не успеваю! — Шамиль взглянул на стену с часами и переключился с моделек на горку каких-то бумаг. — Начинаю запоминать, как ты выглядишь!

— И как я выгляжу?

Шамиль оторвался от бумаг. Немного отступил и прищурился, издалека водя по силуэту гостя пальцем.

— Шляпу бы. — выдал он наконец.

— Как у Ковбоя?

— Тебе бы больше подошла федора.

— Как у гангстеров?

— Как у Индианы.

— Продашь?

— Пока ты в этой отвратительной кожанке — нет конечно! Кроме того, я спешу. — добавил он, ткнув на первые попавшиеся часы на своей стене.

Выйдя из-за стойки, Шамиль сгреб в охапку часть бумаг.

— Подвезешь меня в налоговую?

Шамиль прошел мимо Николая, шелестя на ходу ключами.

— Ты меня специально ждал? — усмехнулся Ник.

— Ну не пешком же ходить. Возраст все-таки. — ворчал Шамиль. — Да и вообще сегодня с самого утра люди идут и идут. Приезжие какие-то, всякую мелочь бытовую скупают.

На парковке у «1000 мелочей» было припарковано как минимум четыре машины, но Шамиль безошибочно пошел к забрызганному грязью белому кроссоверу.

— Налоговая всего в двух квартала отсюда. — смеясь, заметил Николай.

Заурчал двигатель. Хрустнули в придорожной пыли рельефные покрышки. В салоне пахло кофе — через дырочки в пластиковой крышке из чашки поднимались струйки пара.

— Смотрю следишь за жизнью городка. — сказал Шамиль, покачиваясь на ямах. — Налоговую ведь в здание филармонии только полгода как перенесли.

Николай не нашелся что ответить. Включился зеленый и Captiva поползла по центральным улочкам, объезжая выбоины.

— Зачем нам та музыка? — вздохнул Шамиль, глядя в окно. — Налоговый контроль он же поважнее будет. Правда?

Николай не ответил. Машина перебралась через бордюр, въезжая во двор филармонии и остановилась недалеко от парадного входа.

— Ты знаешь Георгия Карасевича? — спросил Николай, ставя ручник.

Торговец собравшийся уже выходить, уселся поудобнее и посмотрел на водителя.

— Жору Карасевича. — поправил он с некоторым усилием. — Знаком с ним. Да и мало кто в городке про него не слышал.

— Можешь рассказать про него что-нибудь? — попросил Ник.

— Что-нибудь, что-нибудь. — задумчиво повторил Шамиль, рассматривая стопку листков в руках. — Поблагодарить тебя могу. Спасибо за бутылку вина.

— Какую бутылку вина?

— Мы с сестрой накануне поспорили, сможешь ли ты попасть в неприятности в первые сорок восемь часов своего возвращения. Так вот я выиграл. — заключил Шамиль.

Николай вытянул губы в линию. Ему не было весело.

— Знаешь чего больше всего боятся люди, которые делают темные делишки? — спросил Шамиль. — Они боятся, что кто-то прольет на эти делишки свет. Спрашивать начнет там, интересоваться.

— Ну?

— И не мудрено, если они позовут самого темного из них, чтобы перебить в этом нежданном фонарике все лампочки.

Шамиль повернулся к Николаю и долго смотрел на него.

— Что ты можешь рассказать про Жору Карасевича? — холодно спросил Николай.

Шамилю не понравился этот тон. Он долго молчал, пережевывая обиду.

— Захаживает ко мне любитель спиртовых растирок. — сказал он наконец. — Фамилии не знаю. Но в народе его прозвали Одноглазый Толик.

Кто-то прошел мимо машины и Шамиль кивнул в ответ на приветствие.

— Одноглазый Толик всю свою жизнь прожил сам. Одноглазым он был не с рождения. С детства его левый глаз лишь немного косил. Говорят как-то в поисках работы связался Толик с Жорой Карасем. Выполнял для него какую-то мелочь, вещи по его ломбардам тягал, такое… В один из таких дней Толик донес до ломбарда не все — променял какую-то безделушку на чекушку. Вечером Карась вызвал его на ковер. Попытался донести мысль, что нельзя брать чужое. Толик вырубился, когда Карась заканчивал вырезать на нем слово «нельзя». А когда очнулся, черт дернул его брякнуть, что люди не совершенны и такими несовершенными их создала природа. — Шамиль вздохнул. — Так что Жора взял нож и поправил глаз Толика, который матушка-природа прозевала.

— Вот как. — сказал Николай хмуро.

Щелкнула дверь и Шамиль выбрался наружу.

— Такие дела. — бросил он напоследок и поторопился к дверям.

* * *

— Георгий..? Это Жора Карась, что ли?

Лицо Алекса заметно помрачнело. Он пододвинул пульт от квадрокоптера навстречу Николаю.

— Жора Карасевич. — подтвердил Николай.

— Тебе зачем?

— Потолковать.

— О чем?

Николай нахмурился.

— Судя по всему у меня с ним конфликт интересов.

Алекс молча продул микросхему крохотным пылесосом и когда насос закончил гудеть, Николай добавил:

— Он меня в багажнике прокатил. И я до сих пор не знаю почему.

— Насколько мне известно, Карасевич не ходит вокруг да около. — Алекс испытывающе посмотрел на Николая. — Он же тебе прямо сказал, да? Чего от тебя хочет?

— Я хочу знать причину.

— Сказал значит? Говорят он намеков не признает, не пользуется. Прямой — как палка. Так что понять его должно быть не сложно. Что он сказал тебе, когда отпускал?

Ник ничего не ответил. Еще немного потоптавшись, он забрал со стойки свою электронику и вышел.

* * *

— Георгий Карасевич. Геогргий Карасевич. Это что, какой-то композитор?

Элизабет только насмешливо взглянула на Верочку и хлопнув стопкой бумажных папок, пошла в кабинет.

— Это Жора Карась. — проводив Элизабет взглядом, Николай сел у приемного стола. — Что ты можешь о нем рассказать?

При упоминании этого имени Верочка вся подобралась. Обычно разговорчивая, она взвешенно выбирала слова. Движения ее стали осторожными, как будто где-то в углу появилась змея и любое резкое движение могло бы ее спровоцировать.

— Ничего толком не могу рассказать. — пролепетала она и после небольшой паузы добавила. — Плохой это человек. Плохой, Коля.

Она посмотрела на Николая пристально.

— Если он что-то от тебя требует, то лучше делай так, как он говорит.

— Откуда ты знаешь, что он от меня что-то требует?

— Знаешь, мне нужно в архив. — сказала Верочка.

Ее каблучки застучали по коридору.

* * *

— И шоколадку.

— Какую?

— На ваш вкус.

— Ну вот эта черная с цедрой апельсина очень вкусная.

— Давайте.

Николай расплатился, обернулся на месте, положил шоколадку на стойку и с улыбкой сказал:

— У меня тут случайно шоколадка завалялась, это вам.

Сара улыбнулась.

— Неужели я так плохо выгляжу, что тянет общаться со мной «на вы»?

Она распечатала плитку не стесняясь и отломив себе несколько полосочек, отодвинула оставшееся обратно.

Николай отломил и себе полосочку и запивая кофе, оперся локтем на стойку, смотря Саре в глаза.

— Как дела? — спросила Сара, положив локти на стойку рядом.

— Целый день сегодня пытаюсь узнать хоть что-то о местном Жоре Карасевиче. Никто ничего не может сказать внятного. Куйбида вообще бросил трубку.

— Карась и Карась. — Сара только пожала плечиком безразлично, медленно задумчиво жуя. — Можно?

— Конечно. — Николай протянул ей чашку с кофе.

Промочив горло, Сара закашлялась.

— Родился где-то под Донецком. Не женат. Живет здесь у Клавы, это сестра его. Она его приютила сразу, как он вышел.

— Сидел?

— За воровство кажется. Или вымогательство. С отягчающими. Вроде бы как жертву вымогательства избил до полусмерти. Но точно не скажу. Да и давно это было. Теперь он у нас бизнесмен, частный предприниматель, налоги платит.

— Охранную фирму открыл?

— Качалку. Там его ручной бандит Сережа Борода заправляет.

— Обменники?

— Нет, но есть пара ломбардов на сестру. Может какой-то магазин его, не скажу точно… Мойка точно его.

— Это которая «Центр», с баней?

— Она у нас одна. Теперь.

— Ясно. Предприимчивый значит.

Сара повела бровями и криво усмехнулась.

— И почему же имя такого завидного «предпринимателя», — Ник взял его в воздушные кавычки, — вызывает у людей такую странную реакцию?

— Боятся они.

— Чего им бояться?

— За тебя они боятся. — сказала Сара, немного понизив голос, потому что позади разъехались входные двери. — Но Лиля сказала, что как раз за вас, Николай, — сделав насмешливое ударение на «вас», сказал она, — как раз за вас можно не переживать.

Николай хотел было что-то еще спросить, но Сара уже выпрямилась и поправила прическу.

— Привет, Тигран! — просияла она.

Николай кивнул милиционеру и забрав стаканчик с кофе, пошел к машине.

Мистер Х

С утра в ломбарде было не протолкнуться. Клава бралась протирать черные разводы от ботинок, но не проходило и часа, как новые следы усеивали кремовый кафель. Странные чужие люди заходили, осматривались и выходили, как будто попали сюда по ошибке. Как будто рядом припарковался туристический автобус и толпа приезжих хлынула прочь из душного салона праздно шататься по округе. Ближе к обеду поток посетителей слегка разбавился знакомыми лицами.

Шамиль, как и на прошлой неделе, долго разглядывал золотой перстень через часовую лупу. Раза три или четыре уходил и возвращался Одноглазый Толик. Уже в десятый раз пытался всучить бабушкин торшер. Забегал Торба из милиции. Как обычно купил несколько сот долларов и скрылся. Заходила Ольга Карповна, местная знахарка. Поставила шкалик с белой жидкостью без этикетки на стойку. Клава бережно спрятала шкалик в сумочку и осторожно огляделась.

— Зелье убойное. Много не подсыпай, деточка. — сказала она. — Ты же любви его хочешь, а не чтобы он тебя изнасиловал посреди белого дня.

Клава промолчала.

Буквально за знахаркой приехал Пугач с Сережей Бородой. Пугач сверкнул своим родимым пятном и как всегда ушел курить, а Сережа в этот раз не отказался пропустить с хозяйкой чашечку чая. Когда он ушел, Клава еще долго мечтательно смотрела сквозь стекло двери, тщательно протирая следы пальцев.

Сара занесла шоколадку — пыталась оценить стоимость какой-то кофточки. Приходил Грицак, внезапно выкупил обратно свое пальто и часы, которые пылились на полке уже месяца три. Прибегали трое школьников, пытались сдать чьи-то лаковые туфли. То ли отца, то ли директора. По фасону вообще напоминали Жорины черные без шнурков, так что Клава брать их не решилась.

Приходил Слимаченко. С безумными глазами пытался выяснить, долго ли будет заставить мебель в его доме. После короткого расспроса, удалось выяснить, что Слимаченко уже отказали в страховой и не выдали кредит под залог дома. В деньгах Клава отказала, так что бедолага заявил, что отправляется к нотариусу писать завещание. Во что бы он не вляпался, Клаве было абсолютно наплевать.

В обед Жора заехал за ней на гелике и безумное утро кончилось. Уже почти садясь в машину, Клава вдруг спохватилась. Ветром она слетала в ломбард и обратно вернулась прижимая к груди свою огромную черную сумку.

— Хорошо идет? — как обычно спросил Жора.

Вместо ответа Клава только похлопала по сумке многозначительно.

Сережа Борода уже был дома, как всегда помогал ей с заготовками к обеду. Он уже почистил картошку и порезал грибы на грибной суп-пюре. Клава даже замедлила ход на какие-то секунды, заглядевшись на округлости мышц под футболкой. А когда он обернулся, она стала шарудеть кастрюлями в шкафу.

Запах с кухни распространялся быстро, смешиваясь с табачным дымом. Вскоре собравшиеся нетерпеливо ерзали в кожаных креслах и диванах — Сережа Борода, Миша Береза и Пугач. Только Жора сидел спокойно и молчаливо курил.

Первую тарелку Клава поставила перед Сережей. За ним вычурные тарелки с пахучим деликатесом получили Пугач и Миша. Усаживаясь на свое место между братом и Сережей, Клава поставила тарелку себе и последнюю опустила перед Жорой. Жора почтительно кивнул — ритуал был соблюден. Он дождался, пока все съедят по ложке и тогда принялся за свой обед.

— Представляешь, сестренка. — облизывая ложку, Жора откинулся на спинку кресла и довольно погладил рукой живот. — Мир сошел с ума.

— Ага. — поддакнул Пугач, увлеченно вымакивая остатки супа корочкой хлеба.

— Ты даже не знаешь, о чем идет речь. — хмуро сказал Жора.

Корочка хлеба стала у Пугача поперек горла. Подавив хрип, он посмотрел на Жору. В повисшей тишине было слышно, как он сухо глотнул.

— Я же в общем, Патрон.

Жора устало повел бровями.

— Так вот, представляешь. Такого в истории нашего бизнеса еще не было. Буквально несколько часов назад заключил контракт с одним очень небедным товарищем. Назовем его Мистер Х. Защита и одновременно с тем — моральное давление на Мистера У. На очень овальную сумму.

Жора порылся во внутреннем кармане пиджака и выудил оттуда мерцающий черным глянцем телефон. Долго смахивая что-то с экрана большим пальцем, он наконец просиял и повернул экран к ней.

— Ого. — только и смогла сказать Клава.

Жора довольно закивал. В этот момент телефон в его руке зазвонил. Высоко задрав локоть, он встал и вышел. Из соседней комнаты послышался его хриплый голос, но слов было не разобрать. Когда Жора вернулся, лицо его выражало сильнейшую задумчивость и даже можно сказать неуверенность. Он уселся в кресло и так он просидел минут десять, потирая сбритые усы.

— Такое бывает только в кино. — наконец заключил Жора. — Только что звонил новый заказчик. Как любила говорить моя учительница математики — а вот нарисовалось и третье неизвестное в нашем уравнении. Мне звонил Мистер Н. И он просил Мистера Х как можно быстрее… убрать.

РОВД

Ветер вел по ландшафту ладонью. Касанием он смазал зеленые краски на фоне нереалистично четких прямоугольников домов. Здание РОВД стояло на возвышенности у самого берега Крапивного Шляха. Оно было невероятно приветливым. И поэтому если бы Верочка не рассказала, как его найти, можно было бы легко пролететь мимо.

— Там на фасаде в горшках ютятся пышные шары петуний. Темно-сливовые и ярко-сиреневые. Отлично контрастируют с кремовой отделкой стен. И еще они чудесно пахнут. — Верочка запнулась. — Хотя да, это летом…

Тем не менее можно было опираться на другие ориентиры — левая стена была украшена радугой во всю высоту. У самого фундамента «росла» нарисованная трава.

От крохотной парковки до входной двери стелилась мозаикой извилистая дорожка разноцветной плитки. Она делила клумбу по золотому сечению и упиралась в невысокий порожек с коваными завитками на перилах. Над входом белыми буквами а-ля Голливуд было выстроено слово «Сельпо.». Жирная точка в конце при ближайшем рассмотрении оказалась ночным фонарем.

Местный отдел милиции теперь находился в половине здания магазина «Сельпо».

— А потом как-то ночью дежурному в участке тихо так постучали в окошко. — сказала тогда Лиля мрачно.

Лиля рассказала историю участка и по мере ее рассказа Николай не шевельнулся, слушая как завороженный.

— Дзюба? — спросил Николай.

— Не Дзюба. — она посмотрела Николаю в глаза. — Я объяснительную лично не читала, но люди говорят, что дежурный в окно выглянул и едва не околел.

Ник упер оба локтя в стеклянную столешницу и подался вперед. Правой рукой он машинально вертел черный ремешок диковинных часов на запястье.

— Он заклепал в броню свой бульдозер и снес здание администрации?

— Нет, за окном в темноте стояли люди.

— Просто люди?

— Просто люди. На крыльце. У ворот. За забором. Плотно так стояли, как на концерте. — Лиля подняла бокал на свет и задумчиво спросила. — Как люди обычно себя ведут, если собираются?

— Мусорят там, пьют. — Николай подумал. — Галдят постоянно.

— Именно. Но тогда снаружи стояла такая тишина… — она покачала головой. — Только сверчки. И дыхание. От света из двери видно было только лица в ближайших рядах. А дальше — блеск глаз в темноте, куда свечение лампочки доставало. А еще дальше только силуэты черные. Все в его сторону смотрят, молчат и дышат. — Лиля макнула губы в вино, с удовольствием облизнула красный нектар. — Дежурный конечно не пострадал. Кто-то вежливо взял его за локоть и сказал «Вам лучше пойти домой».

— На утро участок сгорел. — догадался Николай.

Теперь все работали здесь, в магазине «Сельпо». Хотя когда Ник вошел в «дежурную часть», стало понятно, что «все» пожалуй громко сказано.

— Многие работают что называется из дому. — хохотнула Верочка, запрокинув голову и обнажая белоснежные зубки. — Милиция Червоных Маков следит за мировыми тенденциями удаленной работы!

Магазин и кафетерий находился справа. Дверь пострашнее напротив вела к стражам порядка. Внутри «участка» за крошечной импровизированной стойкой нашлась молоденькая девушка в гражданском с черными волосами до самой талии. Спиной ко входу положив локти на полированную поверхность ожидал старичок. Чуть левее ссутулившись у стойки стоял мужчина в широкополой шляпе и пил чай. Пахло мятой.

— Я не знаю… — нахмурив брови, сказала девушка старичку. — Что мне написать, Максим Егорович?

Заметив в дверях гостя, она мило улыбнулась клубничного цвета губами. Куйбида вздохнул и отпил из чашки. Потом сдвинул шляпу на затылок и принялся устало тереть лоб.

— Дед Кузьмич.

— Га?

— Вы же понимаете, куда пришли?

— Га?

— Я же говорю, — повысив тон повторил Ковбой. — вы понимаете куда пришли?

— Так. Так точно. Это вероятно, в милицию.

— Мы занимаемся расследованием преступлений. — медленно, словно поучая дошкольника не бегать по коридорам, произнес Ковбой.

— Это вероятно так, я понимаю.

Ковбой набрал воздуха в грудь и повернулся к старичку.

— Никакого преступления в том, что кто-то заселился в пустующий напротив вас дом нет.

— Не только напротив, это вероятно. Еще дальше по улице, у балки.

Ковбой терпеливо набрал воздуха.

— Там соседка моя жила… живет, это вероятно, — быстро поправился он, — и вот приехали к ней какие-то! — возмутился он и перешел на заговорщицкий шепот. — Хотят, это вероятно, дом отобрать.

— Это вероятно. — согласился Ковбой и тут же зажмурился. — В общем, такое может быть. Ну а вы соседку видели после этого?

— Видел, это вероятно. Собрала чемоданы, попрощалась со мной и уехала.

— Она выглядела обеспокоенной чем-то?

— Нет. — вспоминая, ответил Дед Кузьмич.

— Она как-то дала вам понять, что ее дом был захвачен без ее согласия?

— Нет, это вероятно.

— Может быть к ней внуки въехали?

— Так что же, это вероятно вы скажете что состава преступления здесь нет? — Дед Кузьмич посмотрел пристально на Ковбоя.

Ковбой хотел что-то быстро ответить, но осекся.

— Давайте я пошлю кого-то, чтобы все проверить.

— Так пойдет, вероятно. — бодро закивал Дед Кузьмич. — Жду. — коротко завершил он и не прощаясь, вышел.

Не поворачиваясь, Ковбой отпил из чашки с надписью «Chief» и тихонько стукнув ею об столешницу, выругался.

— Чем могу помочь? — девушка обратилась к Николаю. — Я вас не узнаю. Впервые в наших краях?

Ковбой устало вздохнул и повернулся.

— Тебе-то чего здесь нужно?

— Вот, побои снял. — улыбаясь девушке, Ник положил листок на стойку.

— Хорошо выглядите, как для жертвы.

— Спасибо. А вы слишком хороши для офицера милиции.

Она улыбнулась легко. Похоже, к комплиментам ей было не привыкать. Ковбой пробежал листок глазами и отдал девушке.

— У вас есть недоброжелатели в Червоных Маках? — спросила Майя.

— Предостаточно. — ответил за Ника Ковбой и отпил свой мятный чай, смотря в сторону.

— А у вас тут что произошло? — спросил Ник, ткнув большим пальцем на входную дверь через плечо.

— Старческое. — махнул Ковбой. — Кто-то видишь ли заселился к соседке в дом.

— И еще… — начала было Майя.

— Да, и еще к другой соседке.

— Нет, еще с Садовой звонили. Бабка говорит кто-то рейдерски захватил ее капустные грядки.

— Коля Торба уже съездил. — махнул Ковбой. — Там купля-продажа, отдельный участок, новые хозяева, все чин по чину. В палатках пока правда живут, ну да нам что до этого? А насчет капусты… Нечего было садить ее на чужом участке.

— Это же не ты? — Ковбой покосился на Николая.

— Я не настолько люблю капусту. Кроме того мне бы от своей недвижимости избавиться.

— Ну так как, узнал о происшествиях в районе? — Ковбой допил чай и обмахнув лицо шляпой, оперся спиной о стойку.

— Смешно. — похвалил Ник. — Количество ребер своих узнал.

Девушка стрельнула глазами в Ника и тот немного оттаял после издевки Ковбоя.

— Ну, самое неординарное, пожалуй, Ефросинья Аркадьевна, 69 лет, в прошлом работник коммунального предприятия «Ромашка».

— Это же вроде детский сад был.

— Был. Видимо мы грязи разводим больше, чем заводим детей… В общем вечно больная старушка, в регистратуре ей как-то в шутку предложили прописаться в одной из палат кардиологии.

— В тридцать первой. — хохотнула Майя, перебирая какие-то бумажки. — Я кажется слышала о ней. Старушку разбил инсульт. Частичный паралич левой стороны тела. Ни говорить сама не могла. Ни есть. Пролежала четыре дня…

— А вчера встала и ушла без выписки. — закончил за нее Ник.

Ковбой присвистнул.

— Так значит вас зовут Майя? — спросил Ник.

— Это вероятно! — копируя интонацию деда Кузьмича, расцвела она.

— Майя. Сделай мне кофе пожалуйста. — холодно приказал Ковбой.

Не говоря больше ни слова, Майя скрылась за одной из дверей. В «дежурной части» больше не было никого.

— Что вчера произошло? — спросил Ковбой более официальным тоном.

— Гулял я вечером в районе центра…

— У бани?

— У городской ратуши. — терпеливо поправил Ник. — Подъехал черный фургон. Молодчики в балаклавах скрутили меня и погрузили в багажник. Минут 15 покатали по округе. Избили вполсилы и выбросили в районе больницы.

— Марка машины?

— Что-то старое, фургон какой-то черный, дверь в сторону отъезжает боковая. В кузове окон нет, только в кабине.

— Лица видел? Специфические приметы? Голоса?

— Голос слышал только один. Ничего особенного. Прокуренный такой. Спокойный.

— Что хотели вообще?

Ник смерил Ковбоя взглядом.

— Хотели, чтобы я убрался из Червоных Маков до конца недели.

Ковбой только многозначительно хмыкнул.

— Заявление будешь писать? — невинно спросил он.

— Нет. — коротко ответил Ник, забирая листок из больницы. — Кто это мог быть?

— Не так много людей в Маках, которые промышляют таким. — неопределенно ответил Ковбой.

Он хотел было попрощаться, но у Ковбоя зазвонил телефон и тот отвернулся в сторону.

— Да, Куйбида. Слушаю. … Так. … Так. … Да. … Как жив? … У меня есть результат обследования от Тихого. … Динальский, верно. … Да. … Мертв. Абсолютно и бесповоротно.

Стоя в дверях, Ник повернул к Ковбою голову и они на миг встретились взглядами.

— Выезжаю. — холодно закончил Ковбой, мрачным взглядом проводив спину Николая.

А как же стихи?

Телефон успел позвонить один раз. Почти семь. Мария схватила трубку со столика. Несколько секунд соображала, судорожно сжимая черную пластиковую коробочку, не в состоянии сдвинуться с места. Но Илья не услышал. Ни телефона, ни как тихо щелкнула за ней входная дверь — только лязг гусениц и далекий грохот битвы.

Это был не отец Александр. Незнакомец опирался спиной о белый кузов своего выдраенного до блеска автомобиля. На нем была бледно зеленая рубашка и мешковатые брюки. Коричневые туфли были явно малы. Пиджака не было, зато поверх рубашки был повязан галстук — недорогой и опрятный. Поперек, словно ремень безопасности автомобиля, проходил черный ремешок наплечной сумки с ворохом торчащих брошюр. Плотно застегнутый воротник подчеркивал идеально выбритое лицо.

— Здравствуйте, Мария. Меня зовут Николай. Я прошу прощения, отец Александр не смог приехать лично. Но он с удовольствием примет вас через час.

И не успела она опомниться, как уже смиренно сидела на пассажирском сиденье. В салоне пахло пряностями. А из динамиков доносились тонкие переливы флейты.

— У него теперь очень плотный график. — оправдывался незнакомец, не отрываясь от дороги. — То-то еще будет в Умани!

Улица бросилась им под колеса, защекотало в животе.

— Что будет в Умани? — спросила Мария, чувствуя как на сердце потяжелело.

Машина слегка сбавила ход — незнакомец улучил момент взглянуть в ее лицо.

— Он вам что, еще ничего не рассказывал?

Мария нахмурилась. Мимо ползли деревья, уже подернутые бесцветной тенью сумерек. Всего за несколько секунд и дорога, и незнакомец оказались на периферии ее беспокойства.

— Значит придется мне. — добавил Николай, смотря как Мария качает головой.

* * *

Темные окна здания на фасаде поблескивали в лучах уже зашедшего солнца. В кабинете английского языка горел свет, был виден краешек швабры мерно переходящий из окна в окно. Школа была почти пуста.

Они шли по аллее вокруг. Николай — расслабленно и не спеша. Мария маленькими шажками едва поспевала за его широкой поступью. В сгущающихся сумерках она несколько раз споткнулась, так что пришлось принять предложение и взять его под руку.

— Мы пришли. — сказал Николай, останавливаясь у парадного входа с надписью «Ласкаво просимо!». — Что вы видите?

— Школу? — неуверенно спросила Мария. — Закрытую школу. В это время суток здесь особо не на что смотреть.

— Завтра с утра сюда потянуться в унынии десятки юных школяров. Серо, буднично, бесцельно. — Николай загадочно улыбнулся. — Они будут дремать над книгами. Марать белые листы бесполезными в жизни формулами. Бездумно водить глазами по строкам, лишенным смысла, лишенным души.

— У вас есть идея как сделать обучение осмысленным и духовным?

— Вовсе нет! — воскликнул Николай. — Обучение не осмыслено именно потому, что оно бездуховно!

Мария неуверенно смерила Николая взглядом. Кажется она его где-то видела раньше. Или это просто въевшийся в мозг образ.

— И что вы собираетесь делать?

— Вы догадываетесь. — сказал Николай, улыбаясь. — Ну же, смелее.

— Вы хотите построить церковь… здесь. — робко сказала она.

— Я не собираюсь строить церковь. — своей рукой он окинул здание школы. — Она уже построена.

— Вы собираетесь закрыть школу?

— Наоборот. Я собираюсь заново открыть ее. И в этой новой школе я собираюсь выстроить храм в умах. — восторженно воскликнул Николай так громко, что на него оглянулись несколько прохожих.

— В этом здании будет и школа, и церковь?

— Я не разделяю эти два понятия. И вы не разделяйте. Дети будут узнавать о боге в школе. Как в старые времена, когда школы были при монастырях.

— Старые времена давно прошли.

— Главное, что дети будут узнавать о нашем с вами боге, Мария!

— Он не наш с вами.

— А чей же?

— Ничей. — неуверенно ответила она.

Николай медленно зашагал вперед и Мария поспешила за ним.

— Хотите стать священником?

— Нет, что вы. Для того, чтобы вести мою паству, мне не нужно становится священником. По крайней мере в вашем понимании. Тем более у меня уже есть кандидатура. Настоятельницей церковно-приходской школы станете вы.

От удивления слегка закружилась голова.

— Сразу после перевода отца Александра в Умань. Нужно будет уладить пару формальностей…

Мария почувствовала, как земля качнулась под ногами.

— Не стоит так нервничать. Вы только представьте, какие возможности открываются перед вами! Все дети будут знать о боге. С малу до велика.

— Они и так проводят в школе половину дня. — сказала Мария недоверчиво, приходя в себя. — Как вы собираетесь вписать учение о боге в общее расписание?

— Понятное дело, что расписание придется пересмотреть. — небрежно отмахнулся он. — Все в ваших руках. От некоторых бесполезных предметов можно попросту избавиться. Другие — полностью заменить чтением Библии, например литературу.

— А как же Гоголь? А как же Франко? — изумленно спросила Мария. — А как же стихи? — шепотом спросила она.

Николай шел немного впереди, сложив руки за спиной.

— Английский к примеру… — рассуждал он. — Иисус на нем не говорил. Химию, физику — в костер.

— Но как же тогда дети научатся жить? — спросила Мария, пытаясь сосредоточиться в этом потоке шокирующих новостей.

— Святое учение научит их жить.

— Святое учение не научит детей, почему нельзя есть клей и совать пальцы в розетку, или как например работает микроволновая печь.

— И какое вам дело до них? — раздраженно спросил Николай. — В конце концов мы можем просто сократить все уроки на пятнадцать минут и выкроенное время посвятить учению о боге. Все дети будут знать о боге! С малу до велика!

— А что, если какие-то дети не захотят учить о боге?

— Что вы говорите такое! — гневно воскликнул Николай.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.