электронная
200
18+
Купол над бедой

Бесплатный фрагмент - Купол над бедой

Дети серого ветра

Объем:
1094 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4152-5

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Я, Эгерт Аусиньш, гражданин мира. По происхождению я эстонец из семьи москвичей, по образованию — выпускник Школы бизнеса Технологического университета Лаппеенранты, по профессии — журналист, по призванию — собиратель уникальных биографий и сюжетов. Книга, которую я представляю вашему вниманию, стала одной из самых ценных историй человеческих судеб во всей моей довольно большой коллекции. Героиня этой истории, Алиса Медуница, моя давняя подруга и коллега, активно помогала мне в создании книги, в том числе тем, что познакомила меня со многими из тех, кто так или иначе поучаствовал в ее судьбе. Когда я узнал о гибели Алисы, я как раз собирался встречаться с ней для окончательного утверждения текста книги. Теперь я представляю вам книгу о ней на свой страх и риск. Часть текста написана от ее имени, поскольку текст писался в том числе на основании ее заметок, а отчасти от лица безымянного наблюдателя. Также в текст включены материалы бесед и интервью с другими участниками событий, которым посвящено повествование. Безымянным наблюдателем было в действительности то или иное действующее лицо, изложившее свое видение некой части обстоятельств, ставших частью истории моей героини.

В этой повести речь пойдет о событиях двадцатипятилетней и более давности, бывших в свое время причиной многих тревог и активно обсуждавшихся в прессе по всему миру. Будут названы полученные из первых рук объяснения причин решений, оставшихся загадкой на момент событий. И в ней, кроме имени основного действующего лица, Алисы Медуницы, будет названо много имен людей, так или иначе повлиявших на то, что, как теперь может показаться, произошло, само собой. Но разумеется, как и в сегодняшний день, любое событие состоит из обстоятельств, созданных людьми, и выборов, совершенных этими же людьми. На этих страницах вам встречусь и я, автор книги. Возможно, это не слишком скромно — но что поделать, правда такова, что я был и участвовал в событиях, давших содержание этой книге. Я постарался отдать героям повествования соответствующее их роли в событиях количество внимания. Надеюсь, что мне это удалось, и я не был предвзят.

Может быть, повествование покажется вам рваным и беспорядочным. Прошу меня за это простить: жизнь редко бывает упорядоченной и понятной, и если не пытаться ее приукрасить, будет трудно написать стройно и прямо. Профессиональный долг журналиста — беспристрастность и объективность. Моя задача изложить то, что я вижу и слышу, а выводы должны делать те, для кого я пишу. Так я работал всю жизнь, так писал и эту книгу. «Хороших» и «плохих» в ней не будет. Будут те, кто оставил более заметный след в этой истории и те, чей след почти не заметен. Но конечно, это совершенно не значит, что малозаметный, скрытый, след менее важная предпосылка для событий.

О ком этот текст? Его героиней стала Алиса Медуница, блогер, журналистка, путешественница, лидер Сопротивления вторжению саалан, героиня этой книги. От ее имени будет идти часть повествования. Девочка, родившаяся на Земле, воспитанница Созвездия Саэхен, гражданка империи Аль Ас Саалан. Женщина трех миров, по-настоящему не принадлежавшая ни одному из них. Я, называющий себя гражданином мира, после тех событий звал ее не иначе, чем «гражданка галактики», хотя, по большому счету, с астрономической точки зрения я могу оказаться неправ. Миры, объединенные событиями, изложенными в этой книге, могут и не быть объединены одной галактикой. Сейчас этот вопрос все еще исследуется. Но что такое расстояния и различия перед человеческой волей к знанию и потребностью в любви и признании? Верно, впрочем и обратное: никакое соседство и общие задачи и даже беда не помогут людям найти общий язык, если они не проявляют достаточно уважения друг к другу и не видят в другом самостоятельное человеческое существо с отличными от своих интересами и ценностями. Это повторялось бессчетное количество раз под нашим небом и под другими небесами, так или иначе связанными с этой историей. Это не раз становилось причиной серьезных затруднений и даже проблем в деловых и дипломатических отношениях государств и стран. Нет ничего удивительного в том, что три настолько разных мира оказались связаны одной цепочкой проявлений небрежности и невнимательности к деталям. Именно небрежность и невнимательность будут продолжать приносить сложности и проблемы государствам и людям. Этих двух человеческих свойств все еще в достатке под любым небом. Так что на месте Алисы — и почти любого другого участника событий — мог оказаться любой из вас, читающих этот текст.

О том, как события развивались тогда и чего они стоили всем, кто оказался вовлечен в них, я написал книгу. Сейчас вокруг тех событий сложилась уже своя мифология, отчасти состоящая из умолчаний, а отчасти — из самых удобных общественному мнению версий. Те дни уже представляются большинству периодом согласованных усилий трех народов в борьбе со стихийным бедствием, случившимся неожиданно и беспричинно. Никто уже не задумывается ни о том, как достигалось это согласие, ни о том, что было причиной бедствия, ни, конечно, о цене решения каждой из проблем, возникших тогда. Конечно, ничего удивительного в этом нет, таковы свойства человеческой памяти. Но хотелось бы использовать свой шанс сохранить мнение участников тех событий о себе самих, друг о друге и о всех деталях тех перипетий, сейчас уже забытых больше чем наполовину, а тогда бывших источником изрядного шума и причиной многих тревог, и более чем под одним небом. И я пытаюсь сделать это, хотя обсудить результат моей попытки с героиней текста я уже, к моему сожалению, не смогу. Насколько я преуспею в этом, судить вам, читающим этот текст. Я сделал все, что было в моих силах — и теперь, и тогда. Не все мои поступки тех лет укладываются в рамки этики журналиста, но я не жалею ни об одном из них. Насколько я знаю, не жалела о своих решениях и она, хотя не в каждый день этих безумных десяти лет ей удавалось выглядеть безупречно со своими действиями, словами и выборами. Да и кому удалось бы? Сейчас, отвечая на этот вопрос, отчасти становящийся тезисом в спорах на подобные темы, называют имена лидеров Сопротивления, погибших в первые годы конфликта, развивавшегося в Озерном крае в годы, к которым относится моя книга. Именно поэтому я счел нужным включить в текст рассказы живых свидетелей об этих людях, их жизни и кончине, отчасти из-за профессионального стремления к объективному представлению событий. Мной двигало и еще нечто. Я очень не люблю современную, обрезанную, форму одной латинской пословицы: «о мертвых или хорошо, или ничего». Целиком она звучит иначе: «о мертвых или хорошо, или ничего кроме правды». Поэтому здесь будет правда.

Столкновение науки двух народов не только выглядело драматически для наблюдателя, оно породило настоящую трагедию, унесшую множество человеческих жизней и переломавшее многие судьбы. Алиса Медуница была одной из многих, попавших в жернова судьбы, как это принято определять у людей, не желающих давать оценки чужим действиям. Это нежелание можно было бы уважать, не питай оно безответственное и легкомысленное отношение к чужим судьбам, чувствам и жизням. Приведшее к трагедии противоречие магической мысли Аль Ас Саалан и инженерной мысли Земли могло бы снять еще не одну кровавую жатву, но именно пострадавшие от этой трагедии люди сумели не только выжить, но и донести до оппонентов свою точку зрения. Надо отдать должное всем сторонам, разумность и адекватность поведения всех участников в тех непростых обстоятельствах позволила избежать самого скверного из возможных финалов.

Для меня самого те события стали еще одним подтверждением тезиса, не нуждающегося в доказательствах, но повторяемого в уроках истории снова и снова: не бывает незначимых людей. Не бывает людей, жизненная позиция которых не имеет политического и социального потенциала к изменению обстоятельств, в которых эта позиция существует и высказывается. Надеюсь, я еще не слишком пафосно и нравоучительно изъясняюсь, и пока не исчерпал ваш интерес к книге.

Те годы стали временем очень серьезного испытания на прочность всех трех культур, встретившихся в Озерном крае. Уместнее было бы слово «столкнувшихся», но некоторые участники событий очень серьезно возражали против этого слова. Встречу культур и интересов пережили далеко не все свидетели и участники событий. Судьба моей героини примечательна тем, что ей повезло тогда остаться в живых и даже отчасти вернуть утраченное, хотя она и утверждала, что вернулось как раз не самое ценное. Она была очень удачлива, сказали бы люди Аль Ас Саалан. Ей часто везло, определил бы землянин. В любом случае, о судьбе большинства участников таких событий удается написать не более чем короткий рассказ, завершающийся описанием места захоронения. Так и случилось и в те годы. Но случай Алисы, как всегда, стал исключением из правил. Ее судьба — это длинная повесть с неизвестным местом гибели. Странно было бы думать, что финал этой повести будет как-то отличаться от всего сюжета. Не думаю, что этот факт ее расстроил или огорчил, она не была большой поклонницей ритуалов и церемоний. Мне кажется, что обстоятельства и причины ее гибели были не хуже и не лучше любого другого ее приключения, и что она получила в этих условиях максимум своего любимого удовольствия — ярких и острых переживаний. Те обстоятельства, о которых идет речь в книге, пожалуй, только подчеркнули её характер, но не изменили его. Хотя сама она считала иначе, и я отразил в тексте ее мнение настолько точно, насколько сумел. Она, как и некоторые другие участники этих событий, полагала, что произошедшее в корне изменило ее жизнь, заставило пересмотреть взгляды и иначе отнестись к многим важным аспектам жизни. Что интересно, почти все участника этой истории так видят влияние этих событий на жизнь Алисы, некоторые признают, что события в не меньшей мере повлияли на их собственную жизнь, и значительная часть участников считает, что их характер и взгляды никак не переменились.

Я постарался найти возможность представить в тексте мнения всех ключевых действующих лиц тех событий и выразить их позицию как можно более близко к их собственным словам и высказанным ими мнениям. Мой взгляд на события, симпатии и антипатии я оставлю за пределами текста. Саалан считают, что за человека должны говорить его поступки. Сайхи уверены, что биография каждого из нас, и в части уже случившихся событий и принятых решений, и в части того, чему время еще не пришло, отражена в любом из действий человека во всей ее полноте. Мы, люди Земли, Нового мира, как говорят саалан, полагаем, что сами творим себя с каждым принятым решением и совершенным действием. Читателю я предоставляю выбрать самому и наиболее близкую ему позицию, и героя, вызывающего максимум личных симпатий. Для меня очевидно одно: если бы не было Алисы Медуницы, ход истории мог развернуться совершенно иначе. Одни видели ее участие в событиях тех лет как движение некоего маленького камешка, стронувшего с места большой обвал, стоивший многим жизней, а многим — благополучия и спокойствия. Другие называли ее песчинкой, заклинившей бесчеловечные механизмы политики и правоприменения всех трех культур, в результате чего, по мнению людей, придерживающихся этого мнения, все три мира только выиграли.

Алиса прожила довольно долго для смертной и довольно мало для мага, и погибла во время очередного эксперимента, как это часто бывает с исследователями, работающими в новых областях знания. После событий, которым посвящена эта книга, Алиса успела поучаствовать в серии важных для саалан экспериментов и повторно стать прецедентом, послужившим толчком к развитию еще одного нового направления науки империи. Себя она воспринимала в первую очередь журналистом, во вторую — исследователем и первопроходцем, и только в третью — магом. Алиса оставила нам ряд очерков о периоде восстановления края после аварии и присутствия инородной фауны, аналитические заметки о формировании административных институтов саалан на Земле и две больших статьи с анализом отношения к саалан на международной арене нашего мира. Сборник этих статей я намерен издать, если успею. А пока я рад тому, что могу представить вам мою коллегу в биографической повести о самом сложном периоде в ее жизни. Примечательно, что я отдаю книгу в печать точно в годовщину даты, положившей начало событиям повести.

Примечательно, что я отдаю ее в печать точно в годовщину даты, положившей начало событиям повести.

18. 10. 2052, Лаппеенранта.

Эгерт Аусиньш.

01. Полуденное зарево

Утром восемнадцатого октября две тысячи восемнадцатого года над Невской губой загорелось одновременно два рассвета. Свидетелей у этого события было немного, но все, какие нашлись, оценили зрелище по достоинству. И нужные решения приняли своевременно и верно.

Катер, шедший по Финскому заливу в сторону Соснового Бора, вдруг заглушил двигатель и метров через пятьдесят остановился. Водитель катера привстал и вгляделся в виднеющиеся за водой корпуса ЛАЭС. Над плоскими крышами вставало золотое зарево. Он посмотрел назад, на виднеющийся за заливом Питер, убедился, что солнце над ним, там, где ему и положено быть утром. Затем снова запустил движок, развернулся назад и на самой высокой скорости направился обратно к Неве, по пути доставая смартфон. Чудом проскочив дамбу без задержки, он забрал жену и мальчишек прямо с пристани в Рыбацком и, погрузив их в катер, пролетел по Неве в Ладожское озеро. А оттуда, несмотря на уже наступившую темноту, двинул дальше по Свири. Причалив в Лодейном Поле, он под полночь пришел с семьей к удивившейся родне, и на вопрос «ну, что в Питере?», ответил коротко и непечатно, ничуть не смутившись присутствием детей и двоюродных племянников. Через неделю его семью звал «счастливчиками» весь город, несмотря на тяжелую простуду у всей семьи и на то, что из имущества у них при себе были в основном документы.

Пока катер преодолевал этот путь, зарево над Сосновым бором не спеша меняло цвет. Сперва оно стало оранжевым, затем алым, потом розовым. На его фоне появилась тонкая черная струйка дыма, которая могла бы показаться незначительной деталью на фоне меняющего цвет неба, но место, откуда она поднималась, говорило чуть ли не больше, чем красочная смена цветов над заливом. Впрочем, тем, кто находился в городе и около него, было уже не до того. А издалека можно было видеть, как зарево продолжает менять цвет — от розового к лиловому, затем к синему, и потом к зеленому. После этого оно так же неспешно опустилось на крыши корпусов и погасло, чтобы снова подняться над крышами, как только стемнеет.

Одновременно с решительным водителем катера примерно такой же путь проделала молодая супружеская пара, наблюдавшая начало этой красоты с пирса напротив ЛАЭС. Они прыгнули в машину, едва поняв, что происходит, и, не оглядываясь, гнали до Пскова без остановок, сменив друг друга за рулем пару раз, для надежности. Через месяц они уже устраивались в Московии, где-то в Тверской области, и были счастливы по трем причинам. Во-первых, они не имели ни детей, ни котов-собак. Во-вторых, президент Московии Андрей Эмергов давал беженцам работу, как обещал. В-третьих, жилье, предоставленное им, было хоть и не новым, но крепким сельским домом с печным отоплением и электричеством и прилагающимися к нему двенадцатью сотками огорода. А ноутбуки, плазмы и прочая чушь — это все наживное. Если живешь не в экономической блокаде и не в оккупации.

Город атомщиков кричал, плакал, матерился, стонал, хрипел и умирал до следующего утра. Нет, не спокойно. В панике, давке и кромешном аду неудавшейся эвакуации. Два выезда — точнее, единственный сквозной проезд через город — естественно, не справился с потоком.

Димитри снился плохой сон: белесое небо, низко нависавшее над серой водой, раскалывалось на части и покрывалось трещинами, угрожая осыпаться и упасть, и люди держали это небо руками, надрываясь и падая замертво. В уши ему гудел монотонный негромкий вибрирующий звук, назойливый и неотвязный. Он открыл глаза и увидел потолок своей спальни и стену, повернул голову и посмотрел в открытую кем-то дверь. В дверном проеме стоял его секретарь, и повторял «мой князь, проснись», видимо, уже полный промежуток или около того. Даже в полумраке спальни было видно, что он бледен и напуган.

Димитри повернул голову и посмотрел в окно. Малая луна еще только катилась в море. До утра было довольно далеко.

— Я проснулся, Иджен. Что случилось?

— Мой князь, ни один из порталов в Новый мир невозможно открыть. Все нити рухнули. Я связался со всеми, кого смогла позвать Дарна, и все подтвердили это. И на Ддайг, и в столице — везде это произошло.

— Кто еще знает об этом? — задавая этот вопрос, Димитри сел в постели и с силой провел руками по лицу. Секретарь начал доклад слегка срывающимся от напряжения голосом.

Выяснилось, что проблема появилась примерно через час после того как князь, закончив дела, отправился спать. Группа путешественников с недавно открытого империей и активно осваиваемого материка, Ддайг, не смогла попасть в третью точку, чтобы проследовать далее к столице. Маги начали проверять нить портала вместе с досточтимыми представителями Академии — и обнаружили проблему. К полуночи выяснилось, что она серьезна. Нити порталов сбрасывали активацию, как при попытке пронести что-то нестабильное, способное сдетонировать при проходе. Но если проносить нестабильный предмет, то при взрыве рухнет всего одна нить. А сейчас весь Новый мир, мир третьей точки, оказался недоступен. Секретарь князя Иджен, получивший сообщение от чьего-то медиума, охнул и пошел будить Димитри, не проспавшего и пяти часов.

Князь выслушал доклад, и позвал Дарну, свою воспитанницу и медиума. Она послала зов медиуму досточтимого, которому Академия доверила дела Кэл-Алар. Через четверть часа беседы стало понятно, что собеседник знает не больше, чем сам князь. День начался рано и скверно.

До наступления вечера князь успел связаться со своими людьми при дворе и в Академии. Все благородное сословие, и друзья Димитри, и его противники, знали примерно одно и тоже: Новый мир стал недоступен. Для кого-то это значило всего лишь, что третьей точки, способа сократить любой путь до одного шага в портал и из портала, больше нет. И значит, теперь в Аль Ас Саалан опять есть дальние дороги, занимающие недели и даже месяцы. А для кого-то, как и для самого князя, это значило, что кто-то близкий в беде, и как спасать его — непонятно. Ясно было одно: надо срочно отправляться в столицу. Но срочность стала недоступна так же, как и до открытия Нового мира.

Когда появился Новый мир и стала доступна третья точка, позволяющая промежуточный прыжок на равноудаленное от начала пути и места назначения расстояние, прежде дальние дороги стали занимать считанные часы. Час или меньше — путь до ближайшего храма, построенного вокруг Источника. Час на то, чтобы построить портал до такого же Источника в Новом мире. А оттуда можно было сделать шаг прямо в столицу, Город над Морем или на Ддайг. Не удивительно, что воодушевленные находкой дворяне-маги начали снимать метки со своих кораблей и замков, загородных поместий и городских резиденций. Зачем тратить силы на поддержание маяка и строить собственную сеть для промежуточных перемещений, если в любом городишке есть храм Академии, Источник и досточтимый при них?

Димитри не торопился снимать метки со своих кораблей, хотя все говорили, что теперь это никому не нужно, что это устаревший метод, и кривили лица — «немодно». И сейчас его запасливость себя оправдала. У него была возможность оказаться в столице через самое большее декаду, а не через полтора месяца, нужные даже самому быстрому судну, чтобы дойти с Кэл-Алар до «точки перехода», как называли максимальное расстояние, с которого можно было бросить нить для постройки портала. Два его корабля, «Громовой ящер», и «Лунный цветок», шли в столицу и еще не успели уйти за пределы досягаемости с островов. Так что кинуть нить на любой из кораблей можно было хоть из собственного кабинета. Теперь его магов ждали сутки напряженной работы, большая часть из которых уйдет на определение координат корабля и расчет упреждения, и меньшая — на строительство самого портала. Когда он будет готов, Димитри и его медиум сделают шаг в молочно-белый овал и окажутся на палубе корабля, потом еще несколько дней морского пути — и портал в свой столичный особняк он построит сам за несколько часов.

Столица встретила Димитри серой пеленой дождя. Асана да Сиалан, боевой маг и вассал из верных, ждала своего князя у портала. Она с плохо скрываемым сарказмом описывала панику, охватившую клан да Шайни и изрядную часть связанных с ними досточтимых.

Академия явно планировала начинать брать плату за переход, а не ограничиваться «добровольными пожертвованиями». Кто контролирует дороги, тот контролирует мир. И тут — такой сюрприз, грозящий всему их блистательному проекту. Клан да Шайни в кои-то веки получил шанс войти в историю, а теперь этот шанс ускользал у них прямо из рук. У них была и чисто личная причина для тревоги: наместником в новой колонии был молодой маркиз Унриаль да Шайни — брат, сын, внук, племянник, и вообще милый мальчик. Он был в меру любим двором, довольно умен, безусловно красив и хорошо воспитан, и как маг тоже не был пустым местом.

Пока Димитри добирался до столицы, уже несколько раз собирали совет, однако никаких решений оглашено не было. И не удивительно: Асана перечислила «опаздывающих», без них никакие решения не могли быть приняты. Следующие несколько дней прошли в хороводе дел. Князь Кэл-Аларский побывал при дворе, провел вечер со своими вассалами, оказавшимися по тем или иным причинам в столице, пообщался с досточтимыми и знакомыми магами, мастерами порталов. Между тем и этим узнал из первых рук, насколько обеспокоены да Шайни, как они готовы и дальше нести взятые на себя обязательства, как осознают всю важность третьей точки для империи. Князь покивал, выразил готовность всячески помогать представителям древнего рода и ожидаемо получил отказ. Ведь сумма долга спасителю лица клана да Шайни и заодно жизни наместника императора в новой колонии может превысить все ожидаемые кланом выгоды от открытия третьей точки и новой колонии. Еще Димитри встретился с купцами, обеспокоенными тем, что же будет с доставкой грузов с Ддайг и на Ддайг. Разумеется, через порталы никто не будет переносить зерно или другие объемные и тяжелые грузы, но вот предметы роскоши последние несколько лет торговый люд предпочитал переправлять именно ими. Корабль может утонуть, неудачно встретиться с пиратами, да мало ли что может случится, море есть море. А время есть время. Зачем терять несколько месяцев, если можно заплатить магу и получить свое сокровище в считанные дни? А теперь купцы хотели от Димитри самых быстрых кораблей, самого надежного сопровождения и, главное, гарантий. И, конечно, были готовы за них платить.

А после всего этого пришло время советов с участием императора и магистра Академии. Димитри так и не понял, откуда император черпал свою уверенность в том, что порталы довольно скоро восстановятся, потому что досточтимые его энтузиазм явно не разделяли, хотя и не возражали. Впрочем, государь еще отчего-то был убежден, что причина сбоя — на той стороне, и что да Шайни потерпят вмешательство его ставленника в дела новой колонии. И, что самое неприятное, император видел в этой роли Димитри.

Предложение звучало отнюдь не так заманчиво, как это виделось другим участникам совета. Да Шайни были недовольны потерей влияния, магистру Академии и некоторым из князей было трудно скрыть зависть и раздражение. Но Димитри не видел в этом назначении ничего хорошего. «Временно, только оценить, что происходит. Если нужно — вмешаться с чрезвычайными полномочиями, а там видно станет» — единогласно решили члены совета. И государь согласился. Но так можно обрамить окно любого портала, ведущего к крупным неприятностям. С императором можно было спорить, но возражать, когда он уже принял решение и огласил его, становилось совершенно бессмысленным делом. И князь Кэл-Аларский, вице-император Заморских земель Ддайг Димитри занялся подготовкой экспедиции в самую молодую из колоний империи. Называлась она — Озерный край. Да Шайни с гордостью сказали на одном из первых советов, что в этой земле есть три сотни озер и около тысячи рек, или наоборот, князь не помнил точно.

Он отправлялся в Новый мир в качестве легата императора на три месяца по счету империи для оценки обстановки и принятия необходимых решений.

С людьми, которых Димитри собирался взять с собой, он определился быстро. Ему очень не хотелось оголять Ддайг, но Кэл-Алар и столичная резиденция оставались практически пустыми после того, как он собрал всех, кто мог понадобиться. Да Шайни и Академия попытались было навязать ему и своих людей, но он вежливо отказался от столь заманчивого предложения. Однако согласился с идеей подготовки второй группы магов из досточтимых, при условии, что на время прояснения ситуации для них будет законом слово Димитри, а не магистра.

Воспользовавшись случаем, князь потребовал у магистра отчеты их исследовательских групп, не ставшие достоянием широкой общественности из соображений секретности и соблюдения коммерческих интересов клана да Шайни и Академии. Досточтимые скрипнули зубами, но предоставили все, что он просил: он уже был легатом, и, значит, стоит ему оказаться в Озерном крае, как он неизбежно наткнется на все особенности, скрытые умолчаниями. И, конечно, задаст неприятные вопросы. Димитри посвящал немногое свободное время, оставшееся после всех дел, именно изучению этих материалов.

Его люди отнеслись к предстоящей экспедиции по-разному, но бурной радости не было ни у кого. Все понимали, что раз задачу доверяют их князю — значит, император предполагает в Озерном крае какой-то кромешный кошмар, и ни на минуту не верит в способность да Шайни разрешить имеющиеся проблемы, какую бы помощь им не оказала Академия. Энтузиазм проявлял только молодняк, еще не имевший колец мага. Там, где их старшие коллеги видели исключительно неприятности, для них открывались возможности — интересный опыт, приключения, другой мир, в конце концов. Дейвин да Айгит, отвечавший за их обучение и подготовку, воспользовался случаем и устроил среди желавших попасть в Озерный край целый турнир, проверяя знание магических реалий Ддайг и всех других частей империи.

Димитри брал с собой не только магов. Планируя банальное путешествие в чужие земли, он ими бы и ограничился. Но по ту сторону звезд его ждала неизвестность, возможные злоупотребления и чужие ошибки, и он хотел в первое время видеть рядом с собой свою личную гвардию. Разумеется, он переговорил со своими вассалами, и при нужде мог бы быстро подтянуть в Озерный край от двух до пяти тысяч человек. Среди них нашлись бы и талантливые администраторы, и сильные маги, и надежные воины. Но пока князь надеялся обойтись малой кровью. Он брал с собой лучших из лучших, и люди это знали, споря за честь сопровождать его. Пусть не первые, пусть открытие Нового мира навсегда связано с именем да Шайни — но они идут в Озерный край по воле императора и сопровождая своего князя.

План был прост, во всяком случае, на бумаге. Разведывательная группа из боевых магов и мастера порталов отправляется в Озерный край, как только станет возможно перекинуть по порталу достаточную массу. Точкой выхода назначили Источник на острове Валаам, как самый крупный. После выхода они выясняют, насколько это возможно, что произошло, и возвращаются с докладом, позволяющим оценить обстановку по ту сторону хотя бы в первом приближении. Группу возглавляет Асана да Сиалан. Димитри предпочел бы видеть в этой роли Дейвина да Айгита, но тот был далеко, на Ддайг. Дейвин и Асана были равными в умениях боевыми магами с очень разными характерами. Асана была ближе, а выходить малой группой из двух разных мест казалось нецелесообразным, так что с разведкой пошла она.

И вот Асана и ее маги ушли. По эту сторону звезд оставалось только ждать и надеяться, что миры не успели разойтись слишком далеко, и время Озерного края не убежит вперед или назад по сравнению с часами и днями всей остальной империи.

Восемнадцатое октября того года Полина встретила в городе. Для нее это были вторые сутки пересменки между командировками в псковский пригород Корытово, где теперь находился лагерь для желающих покинуть Озерный край и получить гражданство Московии. Президент Эмергов обещал принять всех, и честно всех принимал, но весь процесс от регистрации в лагере до выдачи разрешения на въезд занимал около трех недель на каждого, так что очередь на выезд потихоньку росла.

В двухнедельных поездках под Псков Полина провела все лето. Просить ее принять участие в этой программе не пришлось — от любых упоминаний о наместнике саалан ее устойчиво тошнило уже примерно год, а видеть это лицо в телеэкране и слышать в городских новостях об очередных его решениях она не могла примерно полгода. С момента, когда эти смазливые ублюдки окончательно потеряли всякие представления о границах. Разумеется, большинство горожан заметило происходящее еще через месяц, когда Полины в городе уже не было. Из Пскова происходящее с городом переживалось неимоверно болезненно, но все-таки не смертельно. Да и двенадцатичасовой рабочий день помогал отстраниться от переживаний и порадоваться возможности ненадолго вернуться домой.

Утро было не ранним, и многоэтажка уже погрузилась в тишину, характерную для буднего дня. Полина была одной из немногих, остававшихся в квартире в половину десятого утра. Она успела закончить утренние дела в ванной и уже открывала дверь в коридор, когда свет мигнул и погас. Полина пощелкала выключателем, посветила фонариком в лампочку, попробовала включить свет на кухне и обнаружила, что электричества нет. Оставалось сушить голову полотенцем и ждать. Смартфон булькнул, сообщая о письме, женщина мрачно глянула в почту — ну так и есть: чрезвычайная ситуация. Письмо содержало требование прибыть в часть как можно быстрее, далее получить распоряжения на месте. Это с Димитрова почти к Электросиле пилить сейчас, на чем получится, мамочки же вы мои…

Услышанного по пути было достаточно, чтобы понять, что все ее самые гадкие ожидания сбылись. В части она узнала, что Московский район уже отправил усиление в Сосновый бор. Оставшиеся в здании были мрачны и сосредоточены, потому что все понятно было без слов: никто из уехавших не вернется. Друзья, мужья, любимые… С сегодняшнего дня — герои-ликвидаторы, живой щит города. Может быть, уже сейчас шагнувшие в посмертие, которое завтра станет легендой.

Судя по тому, что радиационную опасность не объявили ни до середины дня, ни до вечера, они справились. Говорили, что красавчики, как горожане называли саалан, были там тоже, и часть своих положили ради того, чтобы прикрыть город хоть насколько-то. Полина не вникала. Отчасти принципиально.

Самая запарка для городских частей МЧС началась со второй половины дня, когда, наслушавшись новостей с еще работающих радиоточек, перенервничавшие операторы начали заново подключать подстанции, фатально ошибаясь при этом. И продолжилась она две недели. Сперва понеслось, как в новый год: электротравмы, контузии, ожоги. Старые подстанции не выдерживали подключений после остановки. Мелькали дуги коротких замыканий, видные из других районов города, поднимались столбы дыма, улицы погружались в темноту одна за другой. МЧСники сперва вызволяли застрявших в лифтах. Потом освобождали сотрудников, заблокированных в офисах, матерясь на нарушения пожарной безопасности. Одновременно с этим бригады эвакуировали пассажиров из вставших поездов метро. Психологи и волонтеры структуры с телефонов частей и районных пунктов руководили добровольцами, обеспечивающими хотя бы какую-то здравость решений горожан. Инженеры и офицеры разворачивали пункты экстренной помощи в районах. Было очевидно, что остановить развитие чрезвычайной ситуации не удается, но никто не счел это поводом прекращать действия.

А на пятые сутки город умер полностью. Электричество не кончилось: ЛАЭС не была единственным поставщиком энергии в город. Просто вышли из строя все сети, по которым оно подавалось. На шестой день начали программу эвакуации. Область не была обесточена, то есть, перебоев было не больше, чем обычно, и горожан распределяли сперва по пригородам за границей блэкаута. Областная администрация красавчиков попыталась трепыхнуться, но замначальника управления МЧС четко сказал: до тех пор, пока нет прямого подтверждения, что авария не их рук дело, их голос тут совещательный. Удивительным образом, они заткнулись и построились. Людей рассовывали по области, разгружая город так быстро, как только получалось. Когда стало понятно, что волна проблем вроде бы спадает, ударили первые заморозки. Метрополитен объявил о консервации станций.

Через две недели после аварии Полину вместе с еще тремя коллегами выслали приказом по части все в тот же псковский лагерь беженцев, К моменту ее появления там он был забит впятеро от последнего дня ее предыдущей командировки и втрое от предельно допустимой вместимости. Плановая вместимость была перекрыта раз в шесть. Люди буквально сидели друг у друга на головах. В эти две недели она не выходила в сеть, не смотрела почту, не читала новостные ленты — было не с чего, нечем и вообще не до того.

Когда в середине ноября, во время визита в темный ветреный Питер с отчетом в управление, она зашла к подруге на Некрасова, то увидела какую-то распечатку, узнала характерный шрифт печатной машинки «Ятрань», удивилась и начала читать. Текст был короткий, не больше страницы. Прочитав его, Полина посмотрела на подругу бешеными сухими глазами поверх двух свечек, горевших на столе, отдала ей лист и сказала: — «а хорошая программа. Давайте делать.» И улыбнулась впервые за три недели.

Последнее, что я уверенно помнила — как покупаю «Хельсингин саномат» на заправке ради передовицы, оказавшейся темой номера. У меня была на нее подписка, но я хотела держать бумагу в руках, тем более, что коммуникатор был занят автодозвоном. «Авария на Ленинградской атомной электростанции. Крупнейшее ЧП со времен Чернобыля», так гласил заголовок. И я читала, почти не отрываясь, пока передо мной остывал кофе.

Следующее, что я увидела — стену гостиной в своей квартире в Хельсинки. Ту самую, на которую я вешала фотографии из любых своих поездок, даже самых мелких, обрамляя телевизор — на память. На правом колене у меня лежал коммуникатор, пищащий от голода, на левом — планшет с воткнутой в него зарядкой. Когда? Как? Почему не в коммуникатор? Я не помнила. Взгляд зацепился за дату. 22 октября. Я сглотнула. Этого не могло быть. Это невозможно. Я выдернула из планшета зарядку и воткнула в коммуникатор. Он мигнул, я приложила палец, чтоб снять блокировку и проверить, не упал ли автодозвон, неловко шевельнулась и нажала попой на пульт, валявшийся в диванных подушках. На экране пошла заставка экстренного выпуска новостей, а сразу за ней — фотографии со спутника, съемки с вертолета, какие-то интервью… ЛАЭС больше не было, а в Питере творился какой-то ад.

Я моргнула, увидела наполовину пустую двухлитровую бутылку с водой, отхлебнула, закашлялась и поняла, что так и держу планшет. Залезла в мессенджер — вот что надо: посмотреть, когда он… 18 октября, 10.56. И с тех пор его в сети не было. «Там просто нет света», — попыталась уговорить сама себя, зная, что это не так. Посмотрела в телевизор еще раз. Там был какой-то усталый мужик в форменной куртке МЧС. Потом на экран планшета. Выковыряла стилус, открыла блокнот и написала: «Давайте признаемся себе — нашего города больше нет». Из телевизора доносилось что-то про количество жертв, не восстановленное электроснабжение и экстренные меры… Все это было не важно. Был текст. Был коммуникатор на автодозвоне и красный огонек мессенджера. Его мессенджера.

Когда я перенесла «Манифест убитого города», как я его назвала, в Фейсбук и нажала кнопку «отправить», часы на планшете показывали полночь двадцать пятого октября. И тогда я наконец встала и побрела на кухню, чуть не споткнувшись о ковер на полу.

Они мне за все заплатят.

До октября две тысячи восемнадцатого года Полина знала о саалан примерно вот что. Сначала, в четырнадцатом году, после объявления протектората империи над свежеобразованной Санкт-Петербургской республикой, они всем очень понравились. Несмотря на странную привычку пользоваться декоративной косметикой в любом возрасте и невзирая на пол. Они были симпатичны внешне, улыбчивы и общительны, контактны и позитивны, и выглядели отличной компанией. Довольно много мальчиков и девочек рванулись заводить с ними романы, и вдруг выяснилось, что эти улыбчивые ребята на самом деле вовсе не такие обаяшки, как всем кажется. Или они умеют изобразить приязнь, но на близкой дистанции прорывается их настоящее мнение о местных. И это мнение не понравилось никому из тех, кто попробовал с ними завести близкие отношения — за редчайшими исключениями. С саалан отлично ладили самые отмороженные программисты и неплохо договаривались безбашенные ребята после юрфака, даже те, кто не работал по специальности. Правда, если уж такие пары ссорились, то вдрызг, с расфрендом и разделом круга общения. Именно тогда образовалось и намертво слиплось несколько межнациональных союзов, вдруг начавших профессионально писать вместе. И… и все. В остальном дальше кратковременных отношений от «нечего делать» и от «некуда деться» дело не пошло. Разве что на них поначалу грязно и шумно выбесились пикаперы, которых они здорово потеснили с поляны. Еще выразили неудовольствие их присутствием некоторые коллеги Полины. В основном те, кто работал с проблемами отношений и специализировался на общих советах широкой аудитории.

Полина довольно быстро догадалась о том, что перед тем, как свалиться с неба прямо в телеэкран, эти деятели тут окапывались не один год, и похоже, даже не десять. Просто сейчас им стало можно делать все, что было запрещено до объявления фактического положения вещей, чтобы не предъявить себя раньше времени. А теперь им можно стало ходить в национальной одежде, не беспокоясь о том, что вслед показывают пальцем. Можно перестать заботиться о том, что они выглядят, как причина ДТП, и их видно лучше, чем светофор на том же расстоянии. Можно носить при себе ножик размером с хорошую селедку и объяснять это национальной традицией. Ну и жениться, или не жениться, тоже можно.

Через примерно год совместной жизни первых пар развалились практически все союзы местных с пришельцами, ориентированные на рождение ребенка. Взять на себя заботу о чаде с наполовину местным происхождением не захотел никто из саалан — ни мужчины, ни женщины. Они платили своим бывшим щедрые алименты на ребенка — и не интересовались им абсолютно. После этого они закономерно прослыли бессердечными ублюдками. А когда еще через пару лет они пришли покупать своих детей за деньги, началась настоящая волна отторжения со стороны местного сообщества. Больше попыток беременеть от сааланцев землянки не делали. Мужчины оказались более упрямыми, но обнаружили, что результат неизменно оказывается тем же. Дамы оставляли новорожденное чадо, даже не пытаясь приложить к груди, и исчезали с горизонта, чтобы вернуться через год-другой. Вернувшись, все они пытались щедро заплатить за возможность повидать ребенка, поэтому некоторое время все отцы продолжали надеяться на их вдруг проснувшиеся материнские чувства. Но, получив согласие на встречу, блудные матери появлялись вдвоем с какими-то странными соотечественниками, и с ними вместе подвергали малявок непонятному, хотя и не травматичному исследованию. А по итогам этих манипуляций или пытались забрать ребенка за любые деньги, или исчезали уже навсегда, оставив приличную сумму и предложение выйти на связь в экстренных случаях.

Ощущать себя третьим сортом не нравится никому. Это и вызвало закономерную реакцию в виде прекращения попыток завязать более или менее длительные связи с пришельцами, за редчайшими исключениями. Исключения были немногочисленны, все они немедленно после выхода гостей из тени создали довольно прочные брачные пары, часто бездетные, или отдающие ребенка бабушкам-дедушкам при первой же возможности. Но исключения были. Насколько Полине было известно, не меньше чем две такие пары почему-то воспитывали детей самостоятельно. Она знала это потому, что все четыре этих родителя постоянно паслись в ее блоге в поисках ссылок на литературу по выращиванию и воспитанию детей.

Кроме этого, все уже заметили и запомнили, что саалан млеют от фонтанов и парков, совершенно не интересуясь архитектурой, что они довольно равнодушны к музыке, под которую нельзя от души поесть или потанцевать в охотку самым простеньким хороводом или цепочкой, что они игнорируют театр практически полностью, да и к кино не проявили интереса, что заинтересовались было живописью, но стремительно переключились на фотографию и социальные сети, затем нашли анимационные фильмы и полностью погрузились в эту культурную среду, да там и остались. Балет и оперу они просто не заметили, зато оценили скульптуру. Особенно идею ставить статую в центр фонтана. Тут-то и стало заметно первое расслоение среди пришельцев. Равнодушным к концепциям, реализованным в Петергофе и Летнем саду, не остался ни один из них, но мнения меньшей части пришельцев, доставившей землянам больше всего неудобств, разделились примерно поровну: одни считали этот подход единственно правильным, вторые шипели и плевались, как кошка на пылесос.

Эта меньшая часть, кстати, сначала консолидировалась с православной церковью и бодро почистила город от того немногого католического, что в нем было. Затем пришла очередь мусульман — и не успели воцерковленные православные оглянуться, как стали третьими в списке городских персон нон грата. Пока не в открытую, но довольно заметно. Уже к две тысячи шестнадцатом году Полина понимала, что саалан — ребята довольно неприятные, и что самые большие проблемы с ними ждут регион в ближайшем будущем. Она даже пыталась об этом говорить с ближайшим окружением, но слышал ее только один человек, давний друг и сослуживец Лелик, понимавший ее без слов с первой встречи и понимаемый ею настолько же глубоко. И даже он долго спрашивал, почему она выделяет эту меньшую часть в отдельную категорию и наблюдает за ними особенно пристально.

Когда он это понял, было поздно что-то менять. Пружина событий стремительно развернулась, рассыпав весь неустойчивый механизм. Весной восемнадцатого года Гарант, взявший на себя всю работу по адаптации гостей, как он их называл сам — и добился, чтобы вслед за ним так их называл весь край — внезапно выбыл из игры. После совещания он отошел в холл, присел на диванчик, сказал «что-то душно, можно окошечко…» — и отбыл в какой-то из лучших миров, не тратя времени на долгие прощания. В считанные недели после этого гости показали свое лицо без косметики так ясно, что смысл происходящего поняли, наверное, даже городские чайки.

Все началось с того, что после выпуска пропали девочки, едва получившие аттестаты. На Стрелке и набережных молодежь пропадала и раньше, но поскольку «ушел и не вернулся» было частью городской жизни с нулевых, если не с девяностых, никто не связал это с интересами гостей. Тревогу вызвало то, что на Алых Парусах выпускники обычно возвращались домой всем списочным составом, за исключением двух-трех утонувших с перепоя или отравившихся алкоголем, выпитым в количестве сильно больше разумного. А в неладном восемнадцатом году к утру после ночного праздника недосчитались почти двух десятков девчонок. Общей у пропавших была только модельная внешность и то, что все их классы гуляли выпуск в одном и том же месте, где и заметили гостей, точнее, гвардейцев наместника. Полиция демонстративно отказалась принимать заявления о пропавших девушках, родители порыдали, горожане пошумели — и жизнь почти месяц шла своим обычным ходом, пока вдруг не загорелся цирк на Фонтанке. И пока господин наместник не объявил публично, что восстанавливать это гнездо разврата он не намерен сам и никому не позволит это делать.

Президент Московии Андрей Эмергов прокомментировал это кратко: «Мужик! Сам проблемы создает, сам, видимо, и решать намерен» — и дополнительно увеличил таможенную пошлину на ввоз товаров в край. Цирк был не последней потерей: всего-то в конце августа город не досчитался еще и Эрмитажа. Пожар начался в пять утра, причем приехавшие бригады смогли только не пустить огонь на соседние здания.

По окончании тушения пожара главы служб отказались давать комментарии и отворачивались от камер, с трудом сдерживая нецензурщину и, кажется, слезы.

К вечеру Интернет взорвало. Ролики с места пожара рассылались и выкладывались не только новостными агентствами, ими пестрили все блогосферы и социальные сети. Кадры трагедии перемежались картинками внутреннего убранства музея, экспонатов, разнообразными перечислениями содержимого запасников, видами архитектурного ансамбля с разных ракурсов, воспоминаниями об экскурсиях, легендами и деталями истории музея. Мир рыдал и делился фотографиями утерянных культурных ценностей. Озерный край немедленно оказался в жесткой экономической блокаде. То есть, и до того было не особенно свободно, но раньше гайки закручивали потихоньку и обещали открутить обратно после получения убедительных доказательств договороспособности новой автономии. Вот и убедились. Вот и решили.

Город немедленно перешел на привычный режим жизни в условиях конфликта с властью: гостей перестали замечать. Мимо них смотрели, шли и вообще вели себя так, как если бы тут были не люди, а не слишком приятная деталь пейзажа, вроде временного строительного ограждения.

Всем местным уроженцам к сентябрю уже было ясно, что сейчас у города — и у жителей, конечно — будут бытовые проблемы, и их будет много. Может быть, так же много, как в самые плохие дни истории города.

Плохие дни для Полины начались восемнадцатого октября. Из Соснового Бора не вернулся каждый пятый, служивший в части. Город начал пустеть. Жизнь после аварии стремительно менялась не к лучшему.

Когда клан да Шайни совместно с Академией объявили, что проблема третьей точки решена, для общей радости было достаточно и самого факта. Решение было по-настоящему триумфальным — их разведка открыла целый новый мир. Около пятнадцати лет назад, как они заявили в докладе императору, они начали исследовать его. Работали они быстро и тихо: прежде чем представлять находку императору, сперва нужно исследовать мир достаточно хорошо. Во-первых, чтобы было что показать, а во-вторых, защитить от посягательств новую игрушку следует прежде, чем начинать ею хвастаться. Самая большая проблема в таких исследованиях — шпионы других феодалов. Получив в руки информацию о новом мире, исследуемом кланом, любые сторонние могли доложить императору как-нибудь не так — и вместо героев и гениев дипломатии да Шайни легко превращались в неудачливых мятежников и злоумышленников. То есть, им надо было делать все в меру расторопно и скрытно. Также нужно было первыми успеть завязать контакты с местными, пока их не опередили. Димитри был несколько разосадован тем, что его шпионы в Академии не заметили этих подледных течений — и он узнал обо всем только на совете, куда был приглашен с другими князьями-магами. Герцоги и графы в такого рода совещаниях не участвовали: не их уровень влияния.

Еще три клана представляли на том же совете свои программы исследований, гораздо менее впечатляющие. Территория, найденная одними, была глубоко пропитана традицией некромантии, и магам Академии казалось неприемлемым находиться на одной земле с этими людьми и их обычаями. Возможностей донести до них свет истины и слово Пророка в разумные сроки досточтимые не видели. Вторые нашли какие-то неявные следы старых культов или древней магии в месте, которое казалось почти удобным — и Академия решила не рисковать. А у третьих в последний момент выяснилось, что император страны, которую они исследовали, прямой потомок богини солнца, так что вопрос пришлось закрыть, едва открыв. И вот — Озерный край.

Представители клана да Шайни вместе с магами Академии исследовали территорию, завязали правильные контакты — в общем, край был готов к тому, чтоб упасть в руки империи. И самой большой удачей да Шайни было то, что в крае нет магии, так что взять его будет очень легко. Это и было представлено кланом совместно с Академией в докладе императору.

Совет собрали так быстро как, пожалуй, давно не собирали. Партия войны и партия умеренных некоторое время пообсуждали формат присутствия, и вторым пришлось согласиться с первыми. Таким образом и была определена необходимость новой колонии империи Аль Ас Саалан и открытого присутствия саалан на этой территории.

С мнением Димитри на эту тему принятое решение не совпало, его голос был учтен — и только. Понять, как он относится к происходящему, он пока не мог. Самого Димитри это касалось непосредственно только с одной стороны: в новые земли вместе с людьми да Шайни поехал его внук. Первенец поздней дочери, бывшей ребенком великой любви и великого риска и для него, и для его жены — и, в свою очередь, любимец деда.

Трудно передать воодушевление жителей империи, в которую хлынул поток необычного из нового мира. Они радовались появлению парового транспорта и необычных предметов роскоши. В жизнь саалан входили роскошные альбомы, полные сложных и красивых цветных изображений. В их руки попадали книги, напечатанные на станках, без ошибок переписчиков и следов подтертых клякс. Они держали в руках невероятного качества сталь. Из Нового мира родня присылала серебро и золото очень тонкой работы. В домах саалан появилось множество видов легкой и прочной домашней утвари ярких веселых цветов. Они привыкали держать мелочи в шкатулках из жести, гладкого тяжелого дерева и вообще неведомых материалов самых разных цветов, часто еще и прозрачных. А были еще стойкие сложные ароматы в растворах, перья, которые не нужно макать в чернильницу по три раза, чтобы написать полстроки, не поддающиеся износу шнуры и тесьма любого мыслимого и немыслимого цвета. Магов порадовали абсолютной чистоты и прозрачности самоцветные кристаллы, выращенные в специальных чанах по неизвестным пока технологиям. Личные гвардии дворян получили прочную броню, гибкую и невесомую, на вид почти не отличимую от ткани. И все слушали, затаив дыхание, заманчивые рассказы о том, что пронести через портал нельзя — коммуникаторы, компьютеры, оружие, сокровища, города, самолеты.

Миры постепенно синхронизировались, переговоры о регионе, который земляне продадут империи, велись со свойственной всем да Шайни вежливой настойчивостью — и вот, наконец, все определилось.

Сам Димитри так и не знал, нравится ему это или нет. С одной стороны, третья точка и новая колония обещала большую свободу перемещения, чем раньше, сокращение времени в пути. Но была и другая сторона: межмировые порталы ставились в источниках, и, значит, Академия рано или поздно начнет брать свой процент, и вряд ли маленький. Вот как только досточтимые отпоют про благодать, так и начнут коситься в кошелек любому торговцу или путешественнику. Пока они только хотели добровольных пожертвований за грузы и кривили лица на мелкомагов, пытающихся за счет третьей точки сэкономить время в пути между метрополией и Ддайг, материком, осваиваемым империей с не меньшим интересом, чем Озерный край.

Что ему точно понравилось во всей шумихе вокруг новой колонии, так это то, что маги привозили из новых земель-за-звездами новые иллюзии с полузверями-полулюдьми, попадавшими в забавные истории и решавшие свои смешные проблемы так мило, что одной такой иллюзии хватало, чтобы три-четыре дня улыбаться каждому пустяку.

Но колония есть колония: в таких местах гладко не бывает никогда. Последние месяцы новости были вроде бы и не настораживающими, но возникало подспудное ощущение, что происходит что-то не то. Да Шайни, разумеется, не делились сложностями, а шпионы и внук ничего внятного сказать не могли, кроме того, что наместник почему-то пошел вразнос, а что такое «пойти вразнос», услышанное из вторых рук — поди угадай. Димитри и не угадывал. До этого злосчастного утра.

Следующие две недели я провела в основном в сети. Личка взорвалась от сообщений, а число предложений принять в друзья измерялось сотнями. Впрочем, меня это скорее радовало. Я успела разругаться в пух и прах с ребятами из правительства в изгнании, пришедшими объяснять мне, что именно я хотела сказать своим манифестом, что имела в виду и как именно планировала поддерживать их деятельность. Вслед за ними отправила по всем известному адресу бодрых пацанчиков Эмергова. На бегу «посветила мордой» нескольким телеканалам и едко прокомментировала новости на официальном сайте администрации Санкт-Петербурга, получив бан за вопрос, откуда именно они их размещают — из Московии или из Суоми, потому что «обычных граждан» в сети как не было, так и нет. Тактика выжженой земли казалась мне единственной возможной в сложившихся условиях. Эмигрантские круги в Суоми питали надежды, что чужаки уберутся, но я видела другое. Озерный край был им нужен настолько, что они положили толпу своих, чтобы только поставить купол вокруг Соснового Бора и не пустить радиацию дальше. Когда Гарант отдал им Северо-Запад, многие верили, что это временный вариант, что протекторат империи долго не продержится, что мы, земляне, отберем у инопланетян их технологии и заживем долго и счастливо. Я только смеялась. Ребятам был нужен не край, не население, не земли и даже не богатства. То есть, от этого они бы тоже не отказались, но это был скорее приятный бонус к основной их цели. Им нужны были порталы. Их собственная третья точка, похоже, единственно доступная из той дыры, откуда повылазили эти графы, герцоги, князья, маркизы и прочая шушера. Они были дикими, патлатыми и наглыми. Мне они мешали самим фактом своего существования. И теперь я могла оторваться вволю. Пока — в сети, но это пока.

Через неделю после публикации Манифеста я проверила статус своей визы и рванула в Штаты. После аварии на ЛАЭС Источники, которыми пользовались пришельцы для того, что земляне считали технологиями, сдуло, как огонек свечи уносит ураганом. Я не знала, с чем это было связано, и мне они были нужны не меньше, чем им. Мои батарейки кончались и их надо было зарядить. Это саалан, если им приспичит, опустошат ближайшую тюрьму, сделав себе живые источники, точнее — разовые батарейки. Кстати, странно, что еще не попытались. Впрочем, может и попытались: Питер в сети не присутствует, они сами вряд ли сознаются, а местным просто нечем это рассказать. В любом случае, оставалась надежда, что Источники есть на другой стороне планеты, и это стоило проверить. Было безумно обидно терять на это путешествие целых три дня, но других вариантов я не видела.

Мне не повезло. В Америке все оказалось так же глухо, как и на берегах Финского залива, Лондон, где я делала пересадку, «порадовал» дождями, туманами и полным отсутствием отклика в нужном месте. Источники молчали. А вот купол чужаков — стоял, и мне было недобро интересно, за счет чего. Или кого. Я записала им это в счет, который я мысленно вела с две девятого года, когда наткнулась на них впервые, а в Питере никто и слыхом о них не слыхивал. Начинался, он, кстати, с фразы «теперь портал в Стокгольм за час не построишь, надо ехать на поезде или на машине».

В сеть по дороге я не вылезала, так что дома, в Хельсинки, меня ждал сюрприз — приглашение на ужин от старинного приятеля.

С Эгертом я познакомилась много лет назад в Африке. Он считался независимым журналистом, я просто путешествовала и оказалась в неудачное время в неудачном месте, посреди государственного переворота, стремительного переросшего в войну всех против всех. Выбраться из страны на его хвосте оказалось проще, чем искать дорогу самой. Как он сказал тогда: «Белые должны помогать друг другу». Потом он пропадал и появлялся, я видела его статьи и фоторепортажи, мы пересекались в той же Африке и Южной Азии. Когда Питер сперва отделился от России, а затем началось Вторжение, Эгерт перебрался в Суоми и часто совершал вылазки по ту сторону границы. Я снимала гостей и их объекты для себя, но если за фото готовы заплатить — чего б не продать. Я не очень интересовалась, на кого он, чистокровный эстонец, рассказывающий о папе, который оказывался то шведом, то американцем, то финном, на самом деле работает, но это было и не важно: кто платит, тот и папа, чего же тут может быть непонятного.

У него была классическая внешность для северянина-европейца: длинный, костистый, несколько нескладный, не рыжий и не блондин, в бледных веснушках и в очках. Отвернись от него — и через пять минут не выделишь из толпы. И при его образе жизни это было крайне удобно, как раньше, так и теперь.

И вот теперь Эгерт прямо жаждал напоить меня кофе, от души накормить и поговорить в китайском ресторанчике в центре Хельсинки. Я ответила согласием, получила подтверждение и быстро побежала в душ. Ну опоздаю на четверть часа, и что теперь.

Эгерт меня уже ждал на мягком диванчике под красной шелковой лампой с иероглифами. И не просто ждал, а сделал заказ, почти угадав, выбирая, что я сегодня захочу съесть.

Он улыбнулся мне, я — ему, мы оба отдали должное блюдам и сливовому вину, которое уже года три как можно было найти в Питере только у контрабандистов за бешеные для города деньги, и Эгерт завел разговор, ради которого он организовал эту встречу.

— Я не буду спрашивать, как ты, — начал он, — это очевидно. Такие сильные тексты пишут кровью сердца, я не хотел бы задевать твои чувства снова.

Я ничего не чувствовала и не знала, что сказать. Просто кивнула, и он продолжил:

— Твои мотивы совершенно понятны, яснее, чем ты выразилась, вряд ли можно сказать. Но в две твоих руки ты с этой задачей вряд ли справишься, ты это понимаешь?

Я опять кивнула. Никак меня покупать пришли, как в шпионском боевичке? Интересно, на что именно он меня планирует подрядить. Но он как будто прочитал мои мысли.

— Нет, никаких своих интересов я тебе не предложу. Я тебе предлагаю помощь в реализации твоей программы. Ты ведь понимаешь, что это уже политическая программа, да?

Я опять кивнула. Значит, текущему папе нужна политика в Озерном крае, весьма специфичная и руками местных.

— Честно говоря, — он неловко стянул очки и улыбнулся — если бы кому-то были нужны беспорядки в Озерном крае, это делалось гораздо проще и дешевле, но так вопрос уже не стоит. Ты уже все сделала сама. Будет правильно, если продолжишь начатое тоже ты, вот и все.

— И что ты предлагаешь? — я улыбнулась ему над чашкой с зеленым жасминовым чаем и сделала глоток.

— Прежде всего, деньги, конечно.

Я подняла брови.

— Да, деньги нужны для любой борьбы. Особенно для вооруженной. Тебе придется организовывать или хотя бы помогать организоваться тем, кто уже услышал тебя и готов действовать. Это много разъездов, это много переговоров, это встречи, тоже много. И эти люди не смогут тебе компенсировать то, что ты потратишь на общение с ними. Кроме того, те, кто поднимается в ответ на такие призывы, могут быть наивными, и с них станется решить, что ты дашь им оружие, а если ты обманешь их ожидания — они обидятся на тебя и будут кричать, что ты пустословишь и ничего не значишь. Было бы обидно это видеть. И это сработало бы на руку твоим врагам.

— Да, я как раз думала об этом, — с легким сердцем соврала я. Какой Эгерт молодец, все сам за меня сказал.

— И что решила? — вдруг спросил он.

— Еще ничего не решила. Общалась с пришедшими поговорить, все такое. Думала, как покрывать расходы, но еще даже посчитать не смогла.

— Вот видишь — он сделал правой рукой короткий жест — еще месяца не прошло, а твой манифест уже заполнил твою жизнь почти целиком. Нужно организовывать все заново. И нужны будут и деньги, и, наверное, даже оружие. Самой тебе будет некогда искать поставщиков и проверять их надежность. Я хотел предложить тебе свои каналы.

— Don’t try, just do, — улыбнулась я.

— Выделяй время, будем определяться с конкретикой. Место-время, волшебные слова на всякий случай и на плохой случай, телефоны и адреса, формат постоянной связи — и конечно, способы тебе помочь, если что. Завтра можешь? — И он назвал адрес, тоже в Хельсинки.

— Вполне.

Потом мы вместе ели десерт, Эгерт рассказывал что-то забавное про свою последнюю поездку куда-то в Южную Америку, смешно описывая людей и события, но не называя никакой конкретики, позволявшей привязать историю к местности. Я смеялась, вспоминала про себя историю ВКП (б) и думала, что революции и вооруженная борьба всегда стоили дорого, поэтому деньги стоит брать у того, кто их предлагает. Если с Эгертом выгорит — у меня будет время найти и своих поставщиков, и организовать свои каналы финансирования, независимые от него. В конце концов, пара поездок в Сингапур или Тайланд с грузом вполне окупят пару диверсий.

Следующие полтора месяца я провела в квартире по адресу, названному Эгертом. Разумеется, он встречал меня не один — и я получила, вместе с деньгами, контактами, адресами, телефонами, именами надежных людей в Питере, Новгороде, Пскове, Московии, еще и краткий курс организации безлидерного сопротивления, множества независимых ячеек, объединенных одной целью, но действующих полностью самостоятельно, каждая на свое усмотрение. По объему того, что мне скормили, ребята рассчитывали, что наше сотрудничество кончится не через полгода и не через год. Меня это вполне устраивало.

Кроме Эгерта, меня опекали два спокойных доброжелательных парня с такой же невыразительной и обычной внешностью. Один в основном рассказывал про работу с кадрами и способ сохранить интерес к деятельности движения, другой разбирал более конкретные вопросы — финансы, отчетность, организация акций, способы непрямого обучения участников независимых групп, оплату инструкторов и все в этом роде. Было еще что-то про правильное поведение при аресте, но это казалось куда менее полезным, чем все остальное. Пожалуй, это были самые интересные и насыщенные полтора месяца за последние несколько лет. Я почти не заметила, как в Хельсинки вслед за зимой неспешно пришло европейское Рождество, и посмотрела на календарь лишь тогда, когда Эгерт спросил, где я буду встречать Новый, две тысячи девятнадцатый, год.

Сопротивление в Питере началось очень просто. С картонных трафаретов и баллончиков с краской, при помощи которых на всех доступных поверхностях были нанесены совершенно нейтральные объявления: «Аккумуляторы — продажа, перезарядка» — а дальше адрес и примечание «открыто круглосуточно». Рядом с объявлением было нанесено в два цвета непременное граффити со светлым окном на темном фоне. Полина имела полное право сказать, что к этой идее она не имеет никакого отношения, разве что присутствовала при ее рождении. Автором был ее дальний знакомый и приятель Марины, Витыч или Виталик, тоже анархист, байкер, реконструктор и разгильдяй, промышлявший ремонтом в режиме «что закажут» — офис так офис, квартира так квартира, кафешки или столовки они тоже приводили в божий вид, начиная от сантехники и заканчивая электрикой. Виталик был человек сложной судьбы: вечный романтик в самом хорошем и самом плохом смысле одновременно, не успевший на свою войну в девяностых и считавший поэтому, что его жизнь прошла зря. После знакомства с «Манифестом убитого города» он наконец встретился со своим смыслом жизни, и впрягся в идею Сопротивления так, как ни разу до того не впрягался. Так что схемами получения электроэнергии в мелкооптовых объемах желающих этим заниматься обеспечивал как раз он. Первые дней десять или пятнадцать. Дальше оно пошло само.

Организовать круглосуточные дежурства в неформальских коммунах — дело пяти минут, главное понятно сказать, что можно, правда можно, и будет не по шее, а спасибо и даже сколько-то денег. К благому делу своих детей немедленно подключились и родители, охотно принявшие участие в программе «Свет в окне». Значки с желтым или белым окошком на черном или синем фоне делали во всех таких коммунах. Их малевали на коленке, заливали эпоксидкой и акрилом — и чем попало крепили к одежде каждого участника программы. У всех причастных при себе постоянно был целый карман визиток — напечатанных на машинке, написанных вручную, накатанных по трафарету, помоешного качества, но содержащих адрес ближайшей к ним точки и схему «как нас найти». Выработка электроэнергии «на коленке» шла прямо в точках, участвовавших в программе. Каждая такая точка была оборудована стеллажом, заставленным стеклянными банками с электролитом, велогенераторами и ручными динамо-машинами. Точки-коммуны не конкурировали за потребителей, наоборот, пытались впрячь кого-то дополнительного, чтобы поспать, поесть, покурить спокойно. Даже вечные конфликты отцов и детей на этом фоне растворились, как и не было их никогда. Все, кто впрягся, пахали, не поднимая головы. В свободное время предлагали кусок поляны народу потолковей, и им тоже хватало места на рынке.

Через пару недель Полина обеспечила встречу своих шефов из части с руководителями новой общественной программы и попросила выдать активным горожанам списанные дизеля, чтобы дело шло пободрее. Перед встречей написали заявление от общественной организации, созданной тут же на коленке из трех согласившихся, встретились, Полина пошла искать народ с газелью и получать дизеля, а Марина с Виталиком остались у Марины изобретать устав, глядя на все тот же распечатанный листочек с «Манифестом убитого города». В течение следующей недели кое-как запитали провайдера из не особо требовательных, и он выдал городу интернет. В городе начиналась эпоха киберпанка. Естественно, что к моменту восстановления сети, инфоповоды предлагали, как в славные времена ФИДО, те, кто раздавал блага — в данном случае энергию и интернет. «Манифест убитого города» сюрпризом не стал, к моменту, когда Марина попыталась его выложить, он уже успел раза два обойти весь Фейсбук, пройти по Вконтакту и даже зацепить умирающий от старости Живой Журнал. На Гугл-плюсе, естественно, он тоже висел на многих страницах, так что можно было обойтись даже не прямой ссылкой, а просто отсылкой к тексту.

В конце ноября питерцы наконец вышли в сеть и увидели реки слез по городу и ним самим. Идеологическая платформа кристаллизовалась в считанные дни. Появились значки другого содержания, не угадываемого без знания местных реалий: «101 год». Полина увидела первого человека с этим значком во Пскове и вздрогнула: намек на тысяча девятьсот семнадцатый год был слишком толстым даже для Питера. Идея вооруженного восстания после всего уже случившегося привилась бы в сознании горожан слишком хорошо, но оно могло стать последней страницей истории города. Тем же вечером она написала в своем блоге о том, что такое талион, принцип справедливости воздаяния, и пост разошелся по сети. То ли вследствие этого, то ли так само вышло, но никто из саалан в течение следующей недели не смог получить электроэнергию у местных. Красавчики загрустили: к концу подходил питерский ноябрь, среднесуточная температура уходила за нулевую отметку, а добыть тепло из дохлой системы центрального отопления нереально. Но и для частных квартир простых горожан это было тоже верно, так что Полина начала искать местных Кулибиных, способных решить проблему без установки дровяной печи в малогабаритной окраинной квартире. В процессе поисков она зашла на свой сайт «Ключик от кладовой», посмотрела на красивые витринки — с бусинками, пестрыми бамбуковыми спицами для вязания, материалами для мыловарения, цветными восками, кожей и прочей милой чушью — и горько вздохнула. К своим админам она приехала в следующую же пересменку и осталась у них на оба дня. «На сдачу» заехала к подруге Марине на Некрасова, той самой, на вновь созданную организацию которой получали списанные дизеля для программы «Свет в окне», и объяснила новую концепцию отопления городских квартир. Там очень удачно оказался еще и Виталик, Полина с порога обнялась с ним и немедленно свалила на него всю работу по наполнению сайта новыми страницами с товарами, не имевшими отношения к рукоделию, на коленке от руки выдав право второй подписи и попросив его найти возможность сделать дубликат печати.

Экопечки продавались двумя путями: через такие же объявления на стенах подъездов и через Полинин рукодельный сайтик, с новой страницы гончаров, производивших комплектующие. Печки были размером с пятилитровую канистру и успешно обогревали свечкой-таблеткой помещение размером до двадцати квадратных метров. Получалось, что в городскую квартиру нужно было таких печей от одной до трех. К печам потребовались свечи или их заменители для разогрева основного теплоэлемента. Среди продавцов нашлось двое свечных мастеров, согласившихся производить не декоративную продукцию, а расходники для отопления. На сайтике посещаемость резво подпрыгнула даже по сравнению с показателями до аварии. Пришлось открывать сразу три точки продажи — для начала. Малую копию этой же конструкции, размером с трехлитровую банку, какие-то умельцы начали делать из глиняных цветочных горшков. Гончары не возразили. Умельцы тоже захотели страницу на сайте. Полине посыпались в почту сайтика письма с другими предложениями, на треть очень дельными, на треть не слишком осмысленными, на треть — как водится, полным бредом. Процесс обретения горожанами независимости можно было считать успешно начатым.

Полина ни на секунду не верила, что сааланцы соберутся и уберутся из региона: они еще не раскурочили и не разворовали область, даже не начали. Но пока эти уродцы притихли, можно было успеть выиграть время. Наместник со дня аварии себя никак не проявлял, по слухам, вообще удрав из города куда-то под Приозерск, где он строил себе замок. Остальные демонстрировали чудеса договороспособности и пытались чем могут помогать местным службам там, где их не успели попросить не мешать. Помощь местные принимали сквозь зубы, но других вариантов порой просто не было. Например, никто не знал, какими своими технологиями красавчики удерживали радиацию в границах Соснового Бора, но они ухитрились, и держали то, что сами назвали куполом, железно. В метре от границы, определенной ими, счетчики показывали вполне допустимые для Питера двадцать два микрорентген в час. Еще, не тратя времени на объяснения, они наделали каких-то странных амулетов для специалистов, присланных Московией для обследования станции и того, что осталось от реактора. И атомщики не только вернулись, но даже не заболели, к своему удивлению, хотя в Зоне, как немедленно окрестили область местные, судя по счетчикам, жизни делать было нечего, если она еще планировала так называться. В рамках сплетни для служебного пользования кто-то из коллег пересказал Полине разговор между начальниками частей и старшими из особенно подозрительных ей красавчиков. Они прямо спросили о допустимом размере утечки из-под купола, и глава МЧС им сказал, что на полсотни микрорентген даже не сильно будет материться, а вот выше — уже криминал и эвакуация половины края за границы вероятной зоны заражения. Красавчики приняли условия, зачем-то попросили искусственных александритов и рубинов, забрали выданные им дозиметры, заявив, что до сих пор глазами они определяли уровень заражения не хуже, и канули снова. Полина выслушала молча и ушла на рабочее место, даже не кивнув головой. Рассказчик пожал плечами и списал ее невежливость на общую усталость.

Осознав появление программы «Свет в окне» мэрия радостно перекрестилась — и разрешила и саму программу, и новую правозащитную организацию, и самоорганизацию жителей для решения вопросов освещения и отопления жилья, и другие формы взаимопомощи.

С едой в городе был швах, но не полный: соль, сахар, растительное масло, базовые крупы, макаронные изделия и муку в город завозили в нужном количестве, а вот остальное было вопросом везения. Железные дороги встали тоже, и даже Сапсаны шли только до Киришей. А от Гатчины грузы в город можно было привезти исключительно на автомобиле. Виталик поскакал говорить с мужиками и на эти темы. Марина жила у себя на Некрасова, фактически отдав одну комнату под штаб, для самых важных встреч, а в промежутках между ними прыгала по городу как очумелая белка, договариваясь, объясняя, объединяя людей между собой. Виталик то появлялся, то пропадал, каждый раз принося кусок изменений, качественно меняющий структуру ситуации. Так он притащил экспедиторов, готовых мотаться в область за провизией длительного хранения, которую можно реализовывать через портал, типа сушеных грибов и фруктов, орехов, ягодных чаев и трав. Так же приволок и двух пасечников, готовых отдавать мед на реализацию через сайт Полины, и обещавших подтянуть еще народ. Потом где-то нашел тетку с семенами для балконных огородов и двух классных безумных бабушек из Лесотехнической академии, готовых рассчитать теплицу, дающую урожай на окне, невзирая на недостаток света, и не мешающую жить в комнате. Между разъездами как-то выцепил оставшихся в городе хулиганов от программирования и убедил их, что обеспечить город интернетом — это их святое право и обязанность. Потому, что они могут, и потому, что это нужно всем. Заагитировав их, Виталик повез Полину знакомиться. Сами они приехать не могли, потому что один был инвалидом и дома не покидал, а второй без первого ничего не мог решить. Оставались вопросы медикаментов и прочих бытовых нужд, но методика поиска решений была уже отработана.

Так сааланцы потеряли главные рычаги влияния на местных, не заметив этого. Конечно, для них еще не все было потеряно, но при определенной расторопности подхватить последние средства влияния можно было успеть к новому году. Сопротивление еще не заявляло о себе, но уже перехватило инициативу. Троим его основателям, не планировавшим светить свои имена, нужны были помощники: спокойные, решительные, не брезгливые, молчаливые и умные. Или хотя бы достаточно любящие город. Все это время Полина моталась между Псковом и Питером, спала в поезде, мылась в санпропускнике на работе, жила в обнимку с ноутбуком и не выключала коммуникатор круглые сутки. Идея заставить саалан проглотить все последствия их пребывания в регионе держала ее достаточно надежно. Пока без нейролептиков и даже без витаминов, хотя она понимала, что до этого тоже дойдет, своевременно или чуть раньше.

Виталик делал и что-то еще, о чем не говорил Марине. Те его дела сперва интересовали ее и тревожили, потом она призадумалась — и согласилась не знать о них дальше. В самом начале января гвардейцев наместника нашли мертвыми на прибрежном льду у Стрелки. Тел было ровно столько, сколько пропало девочек в выпускную ночь. Пересказывая это Виталику, Марина очень внимательно смотрела ему в лицо. Он только философски качнул головой: — «…бывает…". Полина, узнав об этом в очередной пересменок, неприятно улыбнулась: «Ну а чего они хотели? Как аукнется, так и откликнется.» И с той же неприятной усмешкой добавила — «Молодцы. Все возможное сделали, ничего не упустили.»

Марина вздохнула и смирилась.

Осознав вопрос Эгерта, как я планирую встречать новый год, я изумленно распахнула глаза, потому что совершенно не заметила, что сегодня — последний день две тысячи восемнадцатого года. Он рассмеялся и сказал, что забота о моем досуге — его мужской долг, тем более что есть совершенно милая компания интернациональных студентов, где нас с ним будут рады видеть и можно весело провести время, бродя по барам и распевая песни на улице. Я радостно согласилась.

Хельсинки переливался огнями как елочная игрушка. В общаге было толпливо, шумно и весело. Студенты мешали водку с апельсиновым соком, закуска кончилась в первый же час празднования. Эгерт вроде как ушел добыть еще, да так и пропал, а я осталась в веселой разномастной компании, говорящей одновременно на четырех европейских языках и отлично понимающей друг друга без слов.

На одной из последних электричек мы приехали в центр — и понеслось. В большинство баров, закрытых на проведение новогодних вечеринок, нас не пустили, но это совсем не помешало. С погодой повезло — легкий морозец, прозрачно-звездное небо, гуляй-не хочу. Мы и гуляли, уча друг друга петь новогодние песни своей родины. Мы снимали друг друга, вешали фотографии в фейсбук и инстаграмм, рассылали СМСки и сообщения всем-всем друзьям. И вот, возвращая мне телефон, студент-итальянец спросил, кому я так усердно дозваниваюсь, что аж батарейка почти села. Я отобрала у него коммуникатор и нахмурилась. Действительно, автодозвон на какой-то незнакомый номер. Попыталась было вспомнить, кто это, когда я ему начала звонить и зачем, почему он не отвечает… Но махнула мысленно рукой за явной безнадежностью и отключила приложение. Некому мне так звонить. И незачем. Глюк, наверное.

Полина встретила новый год во Пскове, в лагере в Корытово. Вместе с подростками, жившими в лагере, кто с родителями, а кто и сам по себе, она смотрела в ту ночь древний фильм Александра Роу «Кащей Бессмертный». А потом, после убедительной победы добра над злом, резюмировала для своих подопечных: «упрямство, как видите, важнее грубой силы. Главное — не сдаваться. Никогда не сдаваться. И знать, что делаешь, и зачем.» Потом все пошли в большой корпус, к елке в холле, послушали бой курантов и молча загадали желания. Судя по затянувшейся тишине, желания были единодушны. И если бы они сбылись, то где-то далеко-далеко, в неведомой всем собравшимся галактике, одна планета провалилась бы в черную дыру вместе со всеми формами жизни, обитающими на ней. Но новогодние желания не сбываются почти никогда. Они просто дают надежду, позволяющую дожить — сначала до первых сосулек, потом до первых проталин, а там, глядишь, и до следующей елки.

Полина отправила около двадцати смс по питерским номерам, бывшим на связи, а значит — не в Питере, примерно столько же получила, потом спела колыбельную малышне, посидела с подростками «пока в небе ковшик не перевернется», вернулась к коллегам, вместе с ними выпила за присутствующих, потом за тех, кто на дежурстве, потом третью, стоя и молча — и еще последнюю, за службу. Перед тем как лечь спать, она долго смотрела на звездное небо за окном. Ни одной звезды не упало, и внутри ничего не шевельнулось. А значит, все в прошлом году было решено и сделано правильно.

Асана да Сиалан, вернувшись, сказала

— Там холодно, как в Ледовом Переходе, только кроме холода еще и ветер. Хорошо бы не круглый год.

Хранитель Источника Валаама пришел с ней. Досточтимые, оказавшись отрезанными от империи, вполне логично сочли, что связь рано или поздно будет восстановлена, и, как только это случится, император захочет видеть полный отчет о случившемся в Озерном крае. Именно отчет хранитель с собой и принес, и каждый участник совета получил свою копию, напечатанную на непривычно белой бумаге чужого мира удивительно ровными и одинаковыми буквами, которых не добиться даже самому опытному переписчику.

Ознакомившись с текстом и обсудив смысл прочитанного, совет единогласно согласился с прошением Димитри к императору о выделении и подготовке к переброске в Озерный край двух имперских легионов. Пока князь планировал обойтись одним — но второй хотел бы видеть готовым отправиться по ту сторону звезд в любой момент. Сам он уходил в край немедленно: да Шайни ситуацию не удержал, и это был аргумент, на который магистру ничем не мог ответить. Из столицы вместе с Димитри уходила в новый мир Асана да Сиалан и боевые маги под ее началом, и личная гвардия князя, собранная из смертных воинов. С Кэл-Алар он ждал второго медиума и магов-исследователей, с Ддайг должен был прыгнуть Дейвин да Айгит, успевший за время, пока шел совет, втрое увеличить число молодых магов, которых он брал с собой из Заморских земель. Так, на всякий случай, а то что-то у князя голос был слишком обеспокоенный, — так он объяснил уже в Новом мире.

Димитри считал, что он хорошо экипировал своих людей, и сам был готов к холодной погоде, но край показал свой характер с первой минуты. Резкий ветер вышибал слезы из глаз и бросал в лицо мелкий снег, тающий на коже и заставляющий губы онеметь. Совсем как в детстве на крыльце родительского дома. Пяти минут на улице князю показалось достаточно для первого дня, и он вернулся под крышу. Остальным пришедшим с ним он сказал: «тем, кто не рос на севере — не советую, по крайней мере сегодня». Они впечатлились и решили подождать с этим опытом. Ждать погоды им пришлось три дня, первый из которых Димитри потратил на визит в замок на берегу большого озера, казавшегося саалан маленьким морем. Замок начал строить Унриаль да Шайни, но закончить не сумел, хотя часть помещений была уже пригодна для жизни. Визит оказался настолько же необходимым, насколько и бессмысленным.

Бедняга Унриаль действительно выглядел очень скверно. Первой мыслью, пришедшей в голову Димитри, было «его отравили». У гордости клана да Шайни, звездного мальчика, щеголя и красавца, болели глаза, он щурился и морщился от яркого света, от громкого голоса, от попытки перевести взгляд. Он выглядел истощенным. От его красоты не осталось и следа. Димитри спросил его «когда ты ел?», он пожал плечами и сморщился от боли. Потом жалобно посмотрел на князя и сказал — «тошнит, все время тошнит». Потом помолчал и добавил «не бери никакие их лекарства, никогда». Его лихорадило, и он время от времени начинал дрожать, потом болезненно морщился: суставы у него, видимо, болели все сразу. В коротком и бессвязном разговоре он проклинал эту землю за холод, длинную местную зиму за снег, жителей края за черствость и тупость их диких нравов, самого себя за то, что он сюда вообще пошел, местных советников за вероломство. Особенно злобно он клял какого-то гаранта, который его подло бросил, скончавшись без предупреждения. Когда маркиз говорил или морщился, видно было, что у него кровоточат десны. И он был весь в каких-то мокнущих язвах. Димитри спросил — «как давно это с тобой?», и да Шайни обреченно сказал:

— Месяц, не меньше. Может, больше. Не помню уже.

Димитри чувствовал жалость и отвращение. И не знал, чем помочь. Зацепиться за Источник маркиз не смог, а попытка Димитри помочь ему взять энергию закончилась для страдальца лихорадкой с бредом. Князь отдал беднягу своему лекарю, впрочем, заменив охрану у его покоев на своих людей, получивших приказ не выпускать Унриаля и не допускать к нему никого без разрешения князя. Лекарь промучился короткие местные сутки и развел руками: он не знал, что делать, и с каждым часом маркизу становилось все хуже.

Димитри подумал и вызвал местного врача. Тот, приехав из ближайшего городка, Приозерска, посмотрел на Унриаля да Шайни, как на кучку падали, потом, по мерзкому местному обычаю глядя мимо князя, сухо сказал, что он этим не занимается, и здесь нужен другой врач, нарколог. Толмач из саалан долго объяснял Димитри значение этого слова. Оно и подсказало князю разгадку причин драмы.

Впрочем, что бы ни случилось с маркизом да Шайни, это уже могло подождать. Пожалуй, лучшим подарком этого тяжелого дня, полного неприятных хлопот, стало явление графа да Онгая, приехавшего на самоходной повозке из столицы края, Санкт-Петербурга, едва он узнал о прибытии легата императора. Граф был похож на человека, простившегося с жизнью еще пару месяцев назад, и оставившего себе лишь долг. Он сказал, что, ожидая ставленника императора, позволил себе выйти далеко за рамки имевшихся у него волей наместника полномочий и провел переговоры с Московией о возможности неофициального визита как для «добрососедского знакомства» с президентом Эмерговым, так и для изучения местного языка. Предоставление человека для последнего и договоренности с ним Москва брала на себя. Слушая доклад, Димитри думал, что граф очень сильно рисковал, как беря на себя полную ответственность за край, так и позволяя себе сношения с иностранными державами без распоряжения своего сеньора. Да Шайни однозначно оценили бы его действия, как измену. Однако положение в крае было действительно критическое.

Когда да Онгай закончил, князь изъявил желание увидеть своими глазами город. И, поскольку порталы еще не были настолько надежны, чтобы пользоваться ими, он согласился ехать в самобеглой повозке графа.

Город выглядел так, как будто по нему прошлась орда. Но жизнь здесь все же была. Она была хмурой, озлобленной и не желала иметь с пришлыми ничего общего, но это была живая жизнь. И значит, была надежда на восстановление и города, и хороших отношений с жителями. Хуже было бы, если бы живых не осталось и договариваться было бы не с кем, подумал тогда Димитри. Выяснив размеры «ошибок» маркиза, легат императора взял сутки на размышление. В эти сутки он не разговаривал даже со своими людьми, осмысляя то, что увидел в городе.

Так провалить задачу, как это сделал маркиз да Шайни, надо было не просто постараться, а еще иметь особый талант. На саалан был зол весь этот мир. Империи ставили в вину разрушение уникальной культурной ценности, которая сама по себе имела общемировое значение. Но мало того: погибший дворец был местом собрания полотен, статуй и других предметов искусства, которые там не только хранились, но и были выставлены для обзора желающих. Кроме Эрмитажа, маркиз «потерял» дворец музыки — филармонию. В списке потерь было еще одно здание, о назначении которого Димитри понял только то, что это, кажется, какой-то специальный театр, и тоже культурная ценность, хотя и не мирового значения, но очень значимая — и для Озерного края, и для Московии. Последним широким жестом команда магов да Шайни в один день лишила город электроэнергии, от которой местные жители зависели не меньше, чем маги от Источников. И, чтобы два раза не замахиваться, погасила и Источники заодно. По всей планете сразу. Вместе с межмировыми порталами. И все это маркиз успел за каких-то полгода без присмотра местного консультанта. Судя по тому, что обсуждение факта гибели культурных ценностей не прекращалось седьмой месяц, как сказали Димитри сотрудники пресс-службы администрации наместника края, теперь ни одна из разработок других кланов тоже не может быть пущена в ход. Второго шанса саалан никто не даст — ни потомок богини солнца на теплом востоке, так похожем на Кэл-Алар погодой и расположением в море, ни поклонники древних культов в туманном северном островном королевстве, ни даже некроманты, живущие на другой стороне планеты. И надо как-то договариваться с местными, а они обозлены настолько, что не желают даже смотреть в сторону саалан, проходя мимо них по улице.

В области было немного получше, по крайней мере, там с пришельцами хотя бы разговаривали, пусть и без охоты, и крайне неприветливо. По крайней мере, там, где не было Зоны, это было так — и значит, хотя бы там обстановка была поправима. Но чтобы искать взаимопонимание с местными жителями, Димитри была нужна их речь. Так что всего через пять дней после своего прибытия он вылетел в Москву, встречаться с их правителем и изучать местный язык.

Самолет Димитри скорее понравился, чем нет. Признавая, что переход по порталу быстрее и дешевле, князь весь час полета восхищался красотой земли с высоты, недоступной даже для драконов. Взлет и посадка переживались не сложнее некоторых заклинаний, так что дорога оставила у него скорее приятное впечатление. А вот предстоящая встреча скорее озадачивала. В самолете Димитри получил от толмача краткую биографию президента Московии Андрея Эмергова и несколько десятков его фотографий, официальных и не очень. И не понял ни одного слова. Если верить бумаге, за президентом числилась грязная история с предприятием «Костроматорф», которая, впрочем, не мешала ему ни критиковать власть, ни утверждать, что все обвинения в его адрес суть расправа с политическим противником. Он ездил на какой-то самобеглой двухколесной повозке странного вида, покорил своих соотечественников обещаниями свобод, потом вдруг вспомнил о своем происхождении, хотя при чем тут оно, так и не объяснил — и без перехода заговорил о чем-то, что он называл «традиционными ценностями». Для Димитри это походило на речи сумасшедшего, смешавшего в одну историю все, услышанное за день. А местных мешанина в заявлениях их лидера не смущала, они, не задумываясь, цитировали его выступления.

Москва впечатляла. Когда Димитри услышал, сколько людей называют ее домом, он сперва не поверил своим ушам. Потом, уже на земле, глядя на здания, в каждом из которых жило столько же людей, сколько можно было насчитать в небольшом городке его родного мира, князь понял, что рассказы о городе не были преувеличением, никто не пытался посмеяться над наивным чужаком и накормить его баснями. О Москве говорили правду, это был огромный, никогда не спящий город, полный противоречий, к счастью, не касавшихся князя и бывших заботой президента Московии.

Андрей Эмергов ждал его в крепости, бывшей сердцем этого чужого города. Димитри узнал храм и площадь: он видел их в альбоме, привезенном на Кэл-Алар.

Если правитель этой страны хотел поразить Димитри роскошью и мощью, то у него ничего не вышло. Местный роскошный фарфор и кружевную серебряную утварь Димитри уже видел и дома, дорогая ткань столового белья, чай свежего урожая и изящное печенье, приготовленное по сложному рецепту, ему были известны по рассказам, хоть и из вторых рук, обстановка тоже была знакома, все по тому же альбому. По-настоящему его удивил только сам собеседник. Димитри до этой встречи не мог и вообразить себе настолько неудачной композиции из манер мелкого купца, провинциального дворянина из выскочек и обычного грабителя. Даже простым и внятным требованиям кодекса Вольных Охотников Моря поведение этого человека не вполне отвечало. Кошмарная сословная мешанина Нового мира заставляла задуматься. В ней этот человек мог оказаться главой страны, а гвардейцам маркиза сворачивали шеи, как скоту, по счету за пропавших своих, не разбирая причастности. И это, возможно, делали люди, чьи предки давали личную присягу царю. Так что приходилось принимать собеседника всерьез, кем бы он ни был и как бы ни выглядел.

Князь не поверил обещаниям Эмергова, но говорить детально о политике Озерного края он был не готов. Пока не готов. Встреча закончилась заверениями в уважении друг к другу и готовности договариваться, для первого раза это было уже очень хорошо. Теперь оставалось еще одно дело, ради которого Димитри и ехал в Москву. Он хотел выполнить поручение императора в полной мере и значит, должен был говорить с местными на их родном языке. Димитри смотрел в окно самобеглой повозки на город и людей, и думал, что не хотел бы здесь жить. Слишком уж много народу, как в городах Южного Хаата, и как наверняка скоро будет на Ддайг. Его везли в плотном потоке машин в Московский университет, место, где местные учили свою молодежь своим знаниям и умениям. Нет, не магическим, речь шла о практических умениях, что в Саалан передаются внутри цехов и гильдий. И вот, один из людей, преподававших там местный язык местным же, согласился поделиться своими знаниями с чужаком.

Через час он второй раз за одно утро пил чай, теперь с уроженкой этой земли, разговаривал с ней через толмача, и, надо сказать, получил от беседы куда большее удовольствие, чем от встречи с правителем. Позже, рассказывая Дейвину об этом опыте, князь, улыбаясь, сказал, что со времен обучения в интернате не чувствовал себя настолько учеником, пришедшим поговорить с опытной и мудрой наставницей. Пожилой женщине было одновременно и страшно, и любопытно увидеть, как именно пришельцы могут узнавать и брать себе чужой язык прямо из сознания его носителя, ни в коей мере не вредя ему. Димитри развел руками, сказав, что не сможет объяснить при всем желании, и может только дать гарантии, что не навредит ей. А потом спросил о предмете ее научного интереса, и она забыла о своих опасениях. Князь впервые видел, чтобы смертный говорил о языке так, как увлеченные Искусством говорят о магии. А увидев, заметил, что позавидовал смертной. В Саалан списков столь древних саг не сохранилось, а Белая книга Пророка пусть и звучала несколько архаично, все равно оставалась понятной любому пастуху. Они поговорили и об этом, потом он еще раз развеял ее опасения, получив разрешение, взял ее за обе руки и взглянул в глаза. Началась работа.

Позже доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой русского языка, декан филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; специалист по истории русского языка и по старославянскому языку рассказывала коллегам, что ей на секунду показалось, что она читает и составляет толковые словари, исследует грамматику и занимается словообразованием, декламирует стихи и обсуждает метафоры, и все это одновременно. При этом, в тоже время она точно знает, что просто сидит в своем кабинете, держит чужака за руки и неотрывно смотрит в его вишнево-карие глаза. Потом все вдруг кончилось, и сааланец, неуверенно пробуя языком звуки чужой речи, поблагодарил ее. И, уже через переводчика, попросил разрешения обратиться к ней с вопросами, когда ей будет это удобно. И, пожалуй, ее заинтересовала возможность продолжить это общение за рамками просьбы из Администрации Президента. Он оказался хорошим собеседником и проявил интерес к неожиданным предметам — для человека, чьи сородичи сожгли Эрмитаж и не поняли, в чем проблема.

На обратном пути Димитри уснул прямо в самолете, проснулся только чтобы пересесть в автомобиль и продолжил спать по дороге в Приозерск. В последние дни у него было слишком много впечатлений.

Привезенный из Москвы специалист подтвердил: не меньше половины года бедняга Унриаль ежедневно употреблял средство, предназначенное для того, чтобы снимать очень сильную боль. После визита нарколога маркиз впал в забытье. Вряд ли эту гадость он нашел сам. Вероятно, кто-то из местных сказал ему, что так можно добиться ясности сознания, решительности и спокойствия — в любой ситуации и любой ценой. Со слов врача, местные использовали подобную дрянь именно для этих целей. Чтобы вывести остатки отравы, врач назначил двадцать дней подряд капать в кровь маркиза специальные растворы, и это было недешевое удовольствие даже по меркам империи. Пользуясь тем, что Унриаль да Шайни в основном то спал, то бредил, Дейвин да Айгит дал всем своим недомагам вволю насмотреться на последствия доверчивости и легкомыслия бывшего наместника в формате круглосуточного дежурства у постели больного. После того, как маркиз смог самостоятельно есть и добираться до туалета, его предоставили самому себе — но, как оказалось, рано. Его сознание не выдержало страшной новости о том, что магия покинула его кровь навсегда, как бывает с людьми, пытавшимися взять из Источника больше, чем могут вместить. Он впал в отчаяние и ярость, и попытался выброситься из окна, а потом кинулся с кулаками на вошедших выяснить причины грохота в комнате, но уже не мог причинить никому вреда. Просто потому, что не имел на это сил. Димитри связался с врачом еще раз, по местной смешной коробочке, заменяющей землянам медиума, коммуникатору — и услышал: да, распад личности, так бывает, вызывайте психиатра. Услышав цену на приведение в разум этого осколка человека, Димитри предпочел приставить к маркизу охрану и держать его привязанным к постели — на всякий случай. «Любая цена» оказалась для маркиза неподъемной даже в той части, которую платил он сам.

Но основную долю цены ясности сознания наместника, как выяснилось, заплатил Озерный край. По сравнению с тем, что маркиз да Шайни сотворил с этой землей, с собой он был еще почти бережным. На юге края зияла огромная язва — магическая и радиоактивная. Но она хотя бы находилась под плотной повязкой, о цене которой легату императора не хотелось даже думать. Кроме юга, было задето еще и сердце края: Санкт-Петербург. И вот там все было очень плохо. Еще хуже, чем князь подумал до отъезда. Следующий его визит в город пришелся на середину февраля и ознаменовался историей, вспоминая которую, местные безопасники вздрагивали еще лет десять. Князь вместе со своими магами и местными главами городских служб и управлений осматривал город, начав с центра. На набережной Невы перед группой откуда-то вылез местный подросток, мальчишка. Когда сопровождавшая группу охрана двинулась к нему, он распахнул куртку, несмотря на ледяной ветер со снегом — и взрослые отшатнулись. Под курткой у мальчика был объемный пояс с какими-то яркими вставками между слоями грубой черной ткани. С пояса свисали два тонких шнура. За спиной у князя щелкнуло: кто-то перевел оружие с предохранителя в боевое положение. Парень шустро подхватил шнуры в руки — и этот кто-то шепотом выматерился. Подросток услышал и гадко улыбнулся.

— Эй, красавчик! — окликнул он князя.

Димитри улыбнулся ему в ответ:

— Иди ближе, поговорим.

Но мальчик в ответ покачал головой

— Сам сюда иди.

— Не надо бы — услышал Димитри из-за спины. И пошел к мальчишке.

Не дойдя до него шагов восемь, он спросил:

— Зачем ты меня звал? Что ты хочешь?

Подросток дернул подбородком вверх и спросил:

— Где моя сестра?

Димитри прошел еще шесть шагов из оставшихся восьми и остановился, чтобы не нависать над собеседником:

— Я здесь меньше недели. Рассказывай. Лучше сначала.

Стоя под колкой ледяной крошкой и почти не чувствуя холода от бешенства, он выслушал рассказ мальчишки о пропавших летом девушках, о бездействии полиции, о наглости гвардейцев да Шайни, и о том, как и почему молодежь стала бояться приходить на Стрелку, после чего спросил:

— Предпочтешь искать ее самостоятельно там, за звездами, или доверишь моим людям? И кстати, как тебя зовут?

Так Стас Кучеров, четырнадцати с половиной лет, стал первым местным в команде Димитри. И на долгое время единственным. Так князь узнал о том, что в коммерческих схемах да Шайни, созданных для операций с живым товаром, участвовали и местные. Пояс смертника, бывший на пацане, князь брезгливо, двумя пальцами, отдал шокированным безопасникам. Город ахнул и начал присматриваться.

Сообщая об этом Полине по телефону, Виталик горестно прокомментировал «Прости, Полинчик, не доглядели» — и страшно удивился, получив в ответ веселое «Виталик, не морочься, сейчас он сам все сделает». И ведь как заранее знала. Через всего двое суток после этого разговора на набережной Сенную площадь украсил ряд кольев. Разумеется, не пустых. И горожанам не стало легче от того, что на кольях умирали чужаки, бывшие причиной их ненависти. Как оказалось очередной раз, смерть есть смерть, а боль есть боль, и вид чужого страдания своей беды не отменяет. Жители окрестных домов, привычные ко многому, пили водку стаканами и все равно жаловались на бессонницу еще месяц: стоны умирающих, доносящиеся с улицы, снились им по ночам. После этого настала очередь виселиц, все на той же несчастной Сенной. Жители матерились, привыкали жить с зашторенными окнами и ходить дворами. А затем дошло и до чистых гуманных мер: князь открыл для себя ручное огнестрельное оружие. Местом казни он выбрал Дворцовую площадь. Накануне дня, назначенного князем для исполнения приговоров, к нему пробилась со скандалом целая делегация местных.

Делегация состояла, судя по речи пришедших, из образованных и очень хорошо воспитанных людей. Они выглядели ничуть не лучше да Онгая в первую встречу и напоминали чем-то неуловимым его московскую собеседницу. Делегаты принесли бумагу с требованием защитить от казни… Дворцовую площадь. Князь не поверил глазам и перечитал петицию. Не помогло. В бумаге действительно было именно то, что он прочел. Тогда он задал им вопрос о смысле их требований и был изумлен ответом: они действительно хотели, чтобы казнь была перенесена с Дворцовой площади, а лучше вообще из границ культурного центра города. Потрясенный этой логикой Димитри задал делегатам вопрос:

— Я понял, на площади казнить нельзя. Где можно?

Делегаты переглянулись. Кто-то, скривившись, выдавил из себя слово «кресты». Остальные закивали.

Князь пожал плечами:

— Значит, там, — взял ручку и размашисто написал «Удовлетворить». Поставил дату и подпись и подвинул прошение по столу от себя.

Не успевшая вслед за старшими товарищами и учителями Марина встретила делегацию на выходе из Адмиралтейства. Все были живы, ошарашены и как-то пристыжены. Лев Яковлевич держал в руках пластиковый файл с документом и молчал. Прямо на спасенной Дворцовой у ограждения колонны группа остановилась обсудить произошедшее. Уже бог весть сколько лет приличный человек и депутат городской думы, в незапамятные времена бывший неформалом по прозвищу Китаец, глядя на файл с документом, сказал:

— Ну, что — город мы спасли. К сожалению, не от смерти, но по крайней мере от продолжения посмертного позора. Безобразно мало, но сделать больше вряд ли было возможно.

Так город отметил сто вторую годовщину Февральской Революции.

02. Чужие воды

Добрый день, друзья и прохожие. Вчера мы с вами — кто заметил, конечно — знатно отметили сто вторую годовщину февральской революции. По поводу вчерашней встречи «Живого Города» с наместником, о которой в общих чертах мне рассказала подруга Марина, успевшая к шапочному разбору и первой рефлексии участников событий, могу сказать только, что эти люди всегда были для меня образцом настоящего питерского поведения. Я бы хотела хоть сколько-то быть похожей на них. Еще больше я бы хотела, чтобы условия не предоставляли им больше возможностей демонстрировать свое мужество и интеллигентность настолько открыто. Но тут уж не мне решать, и не им, к сожалению. «Времена не выбирают, в них живут и умирают» — что досталось, в том и живем.

Но я хочу поговорить о другом. О великой силе фотографии. Записи видео и аудио можно смело причислять к этой же категории, но они появились позже, а великая сила фотографии распространилась на них по чрезвычайно важному общему признаку: возможности беспристрастно фиксировать события, какими бы они ни были. Согласитесь, очень трудно быть живым человеком и писать батальное полотно или хотя бы наброски к нему, а потом еще и оставаться в здравом уме и хотя бы относительно стабильным. А фотоаппарат не будет плакать и материться по ночам, он не перестанет спать и есть, фиксируя на пленку или переводя в цифры все, что попало в кадр. И тем он хорош. Именно фотографии из Освенцима и Заксенхаузена обеспечили какой-то части авторов и исполнителей преступных деяний явку в суд. А фотографии с оккупированных территорий помогли прояснить судьбу казненных без суда и следствия оккупационной властью. Ну и конечно, характер отношений местных жителей с «пришедшими дружить строем», тоже выявлялся в том числе фотодокументами. Он и так не будет ясен до конца, но сохраненные свидетельства могут, попав на глаза потомкам, кого-то все же заставить задуматься.

А конкретно-то, друзья, я вот про что: если кто-то центр города все-таки фотографировал, начиная с нового года, и по прошлую неделю, и этот человек с железными нервами вдруг увидит мой текст, то у меня просьба. Вы фотографии припрячьте, мало ли пригодится, какой-никакой, а документ. Надежда пока невелика, но это пока. Рано или поздно накопится фактаж по реальной политике власти, и вопросы заданы будут. И официальные ответы на них к тому времени хорошо бы иметь возможность прокомментировать весомо и наглядно.

Запись в блоге Аугментины за 28. 02. 2019

Движуха в городе, на взгляд Полины, началась с заметным прирастанием светового дня: сперва оживились саалан, и даже начали вылезать в город. Потом, когда она в очередной раз оказалась в городе в пересменок между командировками, к ней домой явилась Алиса в компании странного парня. Совпадение было очень приятным, но как ни классно было видеть Алису живой и относительно активной, поводы для радости от встречи были очень неубедительными. А вот причин для беспокойства было хоть ковшом черпай. Во-первых, на всей барышне, от глаз до пальцев рук, был крупными буквами написан трехмесячный недосып. Во-вторых, она до сих пор проявляла в каждом движении и в разговоре нехорошую заторможенность, характерную для состояния шока. Кроме того, у нее уже сформировалась очень подозрительная нацеленность, хотя еще не было понятно, на что именно. Эмоции и выводы были грубоваты и плосковаты, решения и поведение в целом казались ближе к подростковому, чем Полина привыкла видеть, когда Лелик был жив. Увидев это все, Полина поняла, что Алиса не сумела пережить его смерть. Психолог с друзьями и близкими не работает, это непреложное правило профессиональной этики, но для нее невозможно было не попытаться выяснить, что у Алисы стало невротической целью или вот-вот станет ею. Чтобы хоть успеть подставить ладошки, когда ту снесет. В том, что это неизбежно случится, Полина уже не сомневалась. Она провозилась с Алисой почти час, но цель, точнее, тоску фиксации, так и не определила: барышня забывала тему разговора, периодически замирала, глядя в пространство и не слыша обращений, и срывалась то в слезы, то в агрессию, теряя связность и адекватность. В общем, была нехороша.

Она пришла вдвоем со странным парнем, Максом, кажется, итальянцем или греком, которого она не то подцепила на нервном перевозбуждении, не то подписала ее сопровождать, чтобы найти мужа. Этот самый Макс некоторое время понаблюдал за беседой, потом уснул, и утром ушел до рассвета и без завтрака. Вероятно, не хотел присутствовать при встрече Алисы с фактом провала ее затеи, суть которой так и осталась неясной, похоже, даже ей самой. Утром Полина еще раз попыталась вернуть барышню в реальность, увидела очень мощное сопротивление и прекратила попытки, чтобы не развалить бедной девке остатки стабильности. Помощи психиатра в городе можно было не ждать и не надеяться получить, как и места на отделении клиники. Полине было очень жалко женщину погибшего сослуживца и друга, фактически, его жену — но запроса на помощь не было ни от нее, ни от лиц, отвечающих за соблюдение ее интересов. Потому что лиц таких тоже не было. Да если бы и был такой запрос, ее нужно было бы передавать другому специалисту, а найти его в Питере после этой зимы было уже практически нереально. И было понятно, что к лету это станет нереально даже теоретически.

Примерно к началу весны граф да Онгай, «наш отморозок», как называли его горожане уже почти с симпатией, начал выглядеть на свежих фото, как человек, которому только что отменили смертный приговор и его попустило. Он всю зиму провел в холодном и темном городе с очень небольшой группой верных ему людей. Вместе с МЧС и городскими службами граф обеспечивал городу хотя бы какую-то доступность медикаментов и базовых продуктов питания, работу транспорта и основных муниципальных и городских служб. Город его уже почти принял и относился без неприязни — в основном. Красавчик за зиму растратил весь свой лоск, остриг волосы так, что был бы неотличим от среднего городского хиппи, водись они еще в городе, потерял половину живого веса и, видимо, ждал от своих то ли петли, то ли пули, но продолжал пахать с упорством обреченного. За все это он получил прозвище сначала «этот отморозок», вскоре превратившееся в «наш отморозок», и почти что уважительное отношение питерцев. С первой капелью он вдруг посвежел, приободрился и даже начал улыбаться. Впрочем, вскоре стало ясно, что это было только следствие, потому что причина радостей Скольяна да Онгая соизволила предъявить себя народу. Неведомо откуда вылез новый имперский чиновник: легат императора Аль Ас Саалан в Озерном крае. На свежем фото он выглядел как здоровенный лось на полголовы выше да Онгая, а в графе было сто девяносто два сантиметра, он был среднего роста для пришельца. И конечно, легат щеголял гривой до локтей, по обычаю саалан. На фото он выглядел недовольно прищурившимся. Впрочем, возможно, просто мерз.

Полина ждала от него каких-то сюрпризов, и предполагала, что они вряд ли будут приятнее событий прошлого лета и осени, но даже ее опыта не хватило, чтобы предположить характер и темп действий новой власти. Так что во Пскове она глотала корвалол и капли Морозова перед тем, как посмотреть новости из Питера или открыть почту — просто так, на всякий случай. И все равно после того, как ей пришли сразу четыре письма с описаниями того, во что превратилась Сенная площадь стараниями императорского легата, она не спала несколько дней и раза три или четыре не смогла заставить себя поесть. Легата она невзлюбила, еще не зная его имени, пожалуй, даже сильнее, чем наместника, маркиза да Шайни.

А в очередную пересменку заехав к подруге, Полина обнаружила и ее тоже очень расстроенной. Марина чуть не плакала. Кроме легата, объявилась еще одна неприятность: красавчик из вновь прибывших, уверенно говоривший по-русски. И понимающий русский не хуже. Что самое противное, субкультурные сленги ему тоже кто-то продал. Вместе, по непроверенным данным, с обсценной лексикой. Этот сюрприз чуть не со дня своего появления терся на Литейном, совершенно не смущаясь незнанием языка. Звали его так же языколомно как всех их, Дейвин да Айгит. И он уже через три недели после появления бойко болтал по-русски и совершенно спокойно сокращал имя до Дэн с каждым из журналистов, подошедшим к нему больше чем с тремя вопросами. И, как назло, по росту и сложению он меньше всех пришлых отличался от местных жителей. Естественно, количество его связей росло неприятно быстро: его уже знали на Фонтанке, в Собаке, в Дневнике и ряде районных изданий, и начинали узнавать и называть по имени у муниципалов. Промосковским подписным «Русским миром» он побрезговал, зато не поленился лично зайти в редакции пока живых «Мегаполиса», «Чифтайма» и «Рейда». Еще немного — и его контакт с Ключиком становился вопросом неизбежного будущего.

Собственно, у журналистов граф Дейвин да Айгит и добыл контакт, который ему был необходим, чтобы освободить наконец беднягу Гейра, которого и так рвали на сто клочков. Граф не был легатом императора, о котором заранее позаботились и да Онгай, и Эмергов, и если ему хотелось знать язык, то он должен был сам найти себе донора. А журналисты — ну, сами напросились. Он же отвечал им на вопросы, значит, мог и спросить. Контакт человека, который может помочь ему освоить сразу и язык, и культуру, ему добыли дамы из Фонтанки, краевого новостного портала, через своих коллег из Собаки, так назывался один городской журнал о моде и культуре. Гейр, толмач всех людей да Шайни, созвонился, условился о встрече, и они поехали.

Адрес был на юге города, почти у самого здания станции метро, во дворах с большими деревьями и старыми кустами, под которыми еще лежали большие сугробы. В этих домах было не так много этажей, как на окраинах, хотя они тоже были высокими. Значит, решил Дейвин, у вероятного донора апартаменты с высокими потолками. Так и было, судя по длине лестничных пролетов. Около двери Дейвин увидел кнопку и рядом с ней надпись. Гейр, усмехаясь, перевел: «не работает. Звонить — сюда.» Стрелка под надписью указывала на торчащий прямо из двери шнурок. Дейвин улыбнулся и дернул его как следует. С той стороны двери послышался веселый звучный перезвон колокольчиков. Гейр успел сказать, что хозяин трехкомнатной квартиры — тридцатипятилетний журналист, консультант по стилю и автор обзоров работ модных домов. Кроме этого, он историк моды и реконструктор, специалист по началу двадцатого и концу девятнадцатого века, «твидовый мальчик», как определила его компания из журнала «Собака». Едва толмач успел договорить, когда «мальчик», открыв им дверь, сделал двумя руками приглашающий жест, в ту же секунду указал Дейвину рукой на гардероб в прихожей и открыл дверь в комнату, посреди которой стоял очаг. В нем, в камнях, насыпанных между двумя стеклами, горел настоящий живой огонь, но дымохода над ним не было. Дейвин удивился этому мельком и стал присматриваться к хозяину. Человек этого дома был легким, гибким и быстрым. Теплая и длинная домашняя одежда, в которой он встретил гостей, этого не прятала. С Гейром он поздоровался за руку, как со старым знакомым, и сразу отправил его в комнату греться. Дейвину он протянул руку для приветствия и назвался — «Евгений». Дейвин повторил его имя настолько четко, насколько смог, и назвал себя. Хозяин дома кивнул и жестом пригласил его проходить к огню и устраиваться. Около очага стояли три мягких квадратных сидения без спинок, а у окна с широким подоконником расположились два стула — похоже, эта часть комнаты была назначена чайным столом. У входа в комнату все место было занято угловым диваном и низким широким столом перед ним.

Евгений что-то сказал Гейру, тот перевел Дейвину: на диване вообще приятнее, но у огня теплее. В доме слегка пахло застарелой болью, слабостью и страхом. Дейвин спросил Гейра, не умер ли здесь кто-нибудь, и Гейр ответил «да, его отец, за год до объявления протектората». Евгений, наклонив голову, выжидательно посмотрел на Гейра и сказал известные Дейвину слова — «переводи давай». Он уже знал, зачем Дейвин у него, и его заботили совершенно другие вещи, чем ждали оба сааланских гостя. От первого вопроса поперхнулся сам Гейр.

— Спроси его, — сказал Евгений, — уверен ли он, что хочет в свою голову все то, что получит. Все-таки две мировых войны, не баран начихал. Не считая репрессий и чисток.

Дейвин решил уточнить значение каждого слова, начиная с двух последних. С ними сложностей почти не возникло. Выяснив их смысл, он заверил Евгения, что с понятием репрессий и чисток он теоретически знаком, а наместник так даже и практически в курсе, поскольку сам едва под них не попал в молодости. Только вот не знал, что для этого есть специальные слова. И увидев понимающую улыбку Евгения, попросил кратко объяснить, что такое мировая война. Тот сказал, что это война, в которой принимает участие весь мир, причем люди воюют против своих же соседей по планете. Дейвин призадумался. Но все же решил, что если это часть культуры — да, он хочет в свою голову и это, боевой маг он или нет, в конце концов.

Получив ответы, Евгений кивнул и продолжил:

— Он в курсе что я атеист?

Гейр усмехнулся:

— Ему все равно, — и перевел Дейвину вопрос и ответ.

Дейвин улыбнулся и кивнул, подтверждая: да, все равно.

Евгений развел руками:

— Ну, он сам выбрал. Скажи ему, что я согласен.

Ошарашенный Дейвин, услышав это, спросил Гейра, как тот условился о цене. Гейр что-то спросил у Евгения, выслушал длинный ответ, посмотрел на Дейвина круглыми рыбьими глазами, полными изумления, и передал:

— Ты расскажешь ему о нас все, что он спросит. Потом. Денег на этом он заработает и сам.

Дейвин засмеялся:

— Идет.

Гейр повернулся к Евгению, рассказал ему, что нужно делать и чего ждать после, и спросил, точно ли он уверен, что он запросил все, что хотел. Евгений засмеялся:

— Точно. Все, иди в библиотеку, там для тебя журналы, не мешай нам знакомиться.

И Гейр вышел из комнаты. Видимо, он уже бывал в этом доме, поскольку уверенно пошел куда-то по коридору. А Дейвин развернулся к донору. Ему в лицо уперся веселый и твердый взгляд таких же темных коричневых глаз, какие он привык видеть в зеркале. Вот только шевелюра у донора была короткой, вьющейся и черной. Дейвин подал ему обе руки, принял крепкие прохладные ладони донора — и поразился. Этот чужак ничем не отличался от него самого по привычкам и жизненным правилам. Ни на драконью чешуйку.

Евгений улыбнулся ему:

— Иди, не бойся, я буду рядом.

Они вдвоем вошли в этот мир. Мир света, света и света. Мир светящихся киноэкранов, сияющих витрин, уличных светильников, фар автомобилей и поездов, прожекторов театральной рампы и фотовспышек, мигающих огней взлетных и посадочных полос, огненных пунктиров трассирующих пуль второй мировой, вспышек взрывов и орудийных залпов, прожекторов, шарящих по небу в поисках чужих самолетов, галогенных ламп операционных, мощных подвесных светильников огромных цехов, настольных ламп библиотек и узких ярких ламп-трубок студенческих аудиторий, сигнальных огней высотных домов, переливающихся рекламных табло, мерцающих мониторов и коммуникаторов. Мир свободы, побеждающей любой порядок, ее ограничивающий и мир воли, превозмогающей любые природные и человеческие ограничения. Мир жестокой наивности и безоговорочного принятия даже в смертельной вражде. Мир бесцеремонности и жестокости, не сравнимой с известными Дейвину примерами, превосходящий эти примеры многократно и во много раз. Мир игры с постоянно меняющимися правилами. Мир, в котором нет и не было места таким, как этот кареглазый и черноволосый парень. Мир, не верящий в Дейвина.

Когда процесс закончился, Дейвин заметил, что за окном уже успело стемнеть, а огонь в камине начал слабеть. Он отпустил руки донора и растер лицо, возвращая чувствительность губам и коже.

— Мать-то вашу… — услышал он собственный голос.

Донор улыбнулся ему:

— Ну, значит с речью точно все получилось. А про культуру — возьми мой телефон, визитки там на столе, если что-то будет нужно, звони, спрашивай. Ты как, в порядке?

— А ты? — ответил Дейвин вопросом на вопрос.

Донор посмотрел на него с лукавой улыбкой:

— Не был ты на пьянках в доме журналиста, вот что я тебе скажу. Я уж не говорю про ежегодные премии, хотя бы городские, и афтепати после них.

— Там все так страшно? — засмеялся маг в ответ

Евгений улыбнулся в ответ и пожал плечами:

— Дело вкуса. Пошли посмотрим, как там Гейр.

Потерявшийся толмач увлеченно мерз в библиотеке у камина такого же типа, как в гостиной, но меньшего размера, над стопкой журналов, заполненных в основном красивыми фотографиями различных пейзажей.

В прихожей Евгений спросил, верно ли он понял, что визиток у Дейвина нет, и, получив подтверждение, сказал, что будет ждать звонка в течение двух недель.

Две недели Дейвин не вытерпел. Несмотря на занятость, лютый городской холод и плохую связь, он дозвонился Евгению на третий день и приехал с вопросами, пакетом зернового кофе и коробкой печенья. Когда они заметили, что общаются регулярно, был уже апрель. К этому времени они успели сделать уйму полезных и просто интересных вещей. Покатать Дейвина в автомобиле донора, а потом посадить за руль и убедиться, что да, это знание тоже зацепилось, и можно идти сдавать на права. Разбить мечом Дейвина люстру в гостиной у Евгения и воткнуть рапиру Евгения в потолок апартаментов Дейвина в замке в Приозерске. Рассказать Евгению про магию. Объяснить Дейвину, что такое электричество. Разобрать останки убитой люстры и исследовать ее устройство. Познакомить Дейвина с лошадьми в двух пригородных конюшнях и уронить его из седла. Показать Евгению рисунки сааланской фауны и угостить его вяленым мясом квама и соленой рыбой из столицы. Угостить Дейвина солеными огурцами и салом с чесноком и перцем. Смешать местный коньяк с ддайгским вином несколько раз и убедиться, что это дурацкая идея. Закопаться в библиотеку Евгения по уши и прозевать там начало совещания на Литейном, на котором Дейвин должен был присутствовать. Объяснить Евгению, что такое портал и как им пользоваться. Перебрать экспонаты его коллекции антиквариата и поговорить о трех эпохах, уложившихся в одно столетие. Покопаться в запасе камней Дейвина и забраковать идею использовать хотя бы что-то как украшение. Доказать Дейвину, что коммунизм не религия. Сориентировать Евгения в сакральной природе власти императора Аль Ас Саалан и ее отличиях от магии. Проснуться в квартире Евгения и позавтракать в городе, в единственной работающей пышечной. Проснуться в апартаментах Дейвина и позавтракать в замке, внезапно с князем. И даже пообещать князю несколько разговоров с Евгением о том, что такое местный этикет и как понять, что и почему от него хочет служба протокола, но это было уже ближе к весне, и не календарной, а реальной.

А в феврале Димитри слушал доклады, и у него едва не опускались руки. Электричество, точнее, его отсутствие, оказывается, создало проблемы не только с освещением. На нем же работали водопровод, канализация и отопление. Кроме того, экономические санкции, которые ему уже прямо назвали словом «блокада», практически перекрыли поставки топлива, продовольствия, товаров народного потребления и медикаментов. Описывая жизнь горожан в сложившихся условиях и объясняя неутешительные прогнозы, докладчики упомянули остановившиеся предприятия города и впавший в спячку из-за экономической блокады городской порт. Рассказали князю и про дышащие на ладан больницы, роддома и поликлиники. Посетовали и на закрытые школы и другие образовательные учреждения — кажется, цеховые, Димитри не понял точно. С гордостью перечислили живущие на одном упрямстве университеты и академии.

Князь распорядился было начать восстановление водопровода, чтобы у горожан была вода хотя бы для ритуальных нужд, но специалисты ему возразили: сезон ремонтов еще не начался, до него было минимум два месяца. Но тогда нужно отопление, сказал князь, — и узнал, что оно завязано в одну систему с водопроводом. Он задал прямой вопрос, сколько жителей городские власти планируют похоронить за эти два месяца, и узнал, что с неотложными нуждами горожане справились сами, по крайней мере в общих чертах. А те, кто понял, что не имеет сил справляться, уже уехали. Димитри удивился: но как же они справились? И ему рассказали. И про программу «Свет в окне», и про мобильные рынки, и про стремительно растущий сайт «Ключик от кладовой», обещающий в ближайшее время стать очень ощутимой частью инфраструктуры края.

Димитри выразил желание видеть владельцев сайта, но муниципалы только руками развели. Владельцев было четверо, и ни один не был доступен для общения. Одна, как выяснилось, работает в лагере для эмигрантов во Пскове и заезжает в город только полить цветы, а работу по сайту делает через интернет. Второй крутится по краю на своей «газели», как любой нормальный торговец, и возит самое необходимое, так что в городе его поймать тоже не самая простая задача. Третий ходит на костылях, и пока не растает снег, из дома никуда не пойдет, но он в любом случае в совете собственников не первый номер. А четвертый уже не в городе, уехал готовить катер к сезону и появится только с началом навигации. Князь улыбнулся и сменил тему. Он спросил о программе «Свет в окне», пожелав знать хотя бы имена тех, кто ее начал. И получил ответ в очаровательном местном стиле — а кто его знает, первых точек «Света» было с десяток, а через две недели их стало под полсотни, и печками-самогрейками тоже торговать начали в трех местах одновременно, а через неделю продавцов было полтора десятка. Общий тон ответа как бы предупреждал: это такой город и такие правила, привыкай. И не ищи встречи с теми, кто уже показал, что способен обойтись и без твоей помощи. Все это одновременно восхищало и настораживало. Горожане были самостоятельны, упрямы и скрытны. И имели достаточно гордости, чтобы сохранить человеческий облик и не опуститься в тяжелое время. Димитри, слушая, думал, как реагировать, и выбрал сказать несколько комплиментов стойкости и мужеству горожан и их способности справляться с трудностями.

Респекты легата горожанам попали на первую полосу Фонтанки.ру, и Полина, с подачи Марины, приславшей ссылку, прочла заметку во Пскове. Тем же вечером она отправила подруге короткое письмо: «Ага. Пока что живем. Раздвигаемся как можно шире, сливаемся со складками местности, и ищем челноков: сами все не сделаем, хоть тресни. С остальной инфраструктурой тоже надо успеть раньше красавчиков. „Независимость — основа достоинства“, помнишь? Люблю-целую, мед и морошку отправила, зайди в часть, забери у Веры.»

Димитри довольно быстро понял, что разобраться в хитросплетениях местной торговли без помощи он не сможет: слишком много надо узнать и запомнить. Местные ученые вели жаркие диспуты о правильности тех или иных решений властей, не стесняясь в выражениях. Люди, посвятившие себя науке, одинаковы под любым небом: здесь об экономике, так называлась эта область знания, беседовали так же увлеченно, как на его родине, в стенах недавно появившегося в столице университета, обсуждали допустимость магических приемов и легитимность заклинаний. Разве что местные были менее осторожны и почему-то не прибивали кафедры гвоздями к полу. Но убежденность и уверенность человека еще не доказательство его правоты, а запаса на ошибку у князя не было: весь этот запас был растрачен маркизом да Шайни еще осенью. А вопросы разрастались и разрастались, грозя стать новыми проблемами.

И тогда легат вспомнил про своего донора. Он уже знал, что местные умники имеют какие-то не очень понятные для саалан конфликты между учеными людьми и правителями, имеющие корни в недавней истории Московии. Так что, в очередной свой визит к Эмергову, он снова посетил профессора и попросил ее помочь с консультантом по экономическим вопросам. Та удивилась. Ей показалось странным, что гость говорит об этом с ней, а не с президентом, у которого был несколько часов назад. Димитри улыбнулся:

— Я ознакомился с деятельностью господина Эмергова в его бытность губернатором Костромы, с его политической карьерой. Мне крайне не понравилась история с Костроматорф и решения, принятые им в то время. Эта земля была доверена ему, однако у меня есть сомнения, что он в первую очередь думал о ее благе и благе ее жителей. Озерный край ему чужой и, значит, поводов заботиться о нем у него еще меньше. Я никогда не смогу быть уверен, что человек, предложенный им, будет думать о благополучии края, а не о личном обогащении. Кроме того, мне кажется, что его консультант будет придерживаться его приоритетов, а для местных условий они неприемлемы. Это, в конце концов, небезопасно. Озерный край не может предложить элите такой социальный иммунитет, как предлагает Московия. Мне приходится очень хорошо думать, насколько мои решения нравятся жителям края, и я хочу того же от своих людей. Что же до моих соотечественников — я не думаю, что они смогут понять и принять стиль общения, свойственный команде Эмергова. И это тоже может стать проблемой.

Закончив с этим вопросом, он призвал на помощь все свое обаяние и сменил тему:

— Но про экономиста я спросил наудачу, не слишком надеясь получить конкретный ответ. А вот то, что меня действительно очень горячо интересует, относится к вашему труду прямо. Я хотел узнать, как земляне собирали свои легенды и мифы. Особенно те, что были известны до того, как вы научились писать.

Следующий час пролетел незаметно, причем Димитри не произнес ни слова, только слушал. За время всего остального визита в Москву ничто не принесло ему больше удовольствия, чем этот час. Мысль о том, как земляне сумели сделать из своих старых богов учебные пособия, грела и радовала его до осени, и еще дольше поддерживала. Теперь он был уверен, что с этими упрямцами можно договориться, какими бы скрытными и враждебными они ни казались. Их нужно просто разгадать, как загадку — и все получится. Контакты консультанта, впрочем, пришли в письме от профессора через десять дней.

После обсуждений дел края с магистратом, купцами, представителями цехов и мануфактур, легат внимательно слушал местных безопасников и никак не мог понять, чем их так беспокоят новые увлечения горожан. Люди не тренировались с оружием, не учились боевой тактике — в общем, их занимали нормальные крестьянские игры типа «бери больше, бросай дальше, пока летит — отдохнешь», разве что игровое снаряжение было поудобнее нормального сельского, но Новый мир этим вообще был славен. А тревога по поводу общения людей, приходящих в один зал для игр, его привела в недоумение. Он пожал плечами и спросил, что же в этом странного, это же люди. Естественно, они будут разговаривать и обмениваться мнениями. Задача власти — сделать так, чтобы мнения горожан об аристократах были если не лестными, то хотя бы приемлемыми. А затыкать рты и закрывать залы — это дурная практика, она не принесет народной любви. В этих залах люди делают упражнения, чтобы создать себе красивое тело, чем же это плохо? Если они во время лишений не пали духом и продолжают хотеть быть здоровыми и красивыми — они достойны уважения, а уж раз они еще и что-то делают для этого, то вдвойне. Тем более вызывает уважение их изобретательность. От этих же самых тренажеров можно прямо во время занятий зарядить телефон или планшет и не тратить усилие даром. А еще часть потраченных усилий осядет энергией в аккумуляторах. Тех самых, которые питают системы обогрева и освещения зала и дома, в котором зал находится, так что и тут все верно. А теоретические занятия… Если кто-то умеет рассчитать скудный и явно не самый полезный рацион так, чтобы он тоже давал результат в виде красоты и здоровья, и готов обучить этому соседей и друзей — ну, тем лучше. Его попытались было переубедить, но приведенные встречные аргументы были какими-то невнятными и путаными, и Димитри остался при своем мнении.

Нежелание местных делиться с пришлыми секретами красоты князь, хоть и не без грусти, признал по меньшей мере справедливым: его предшественник наделал для этого достаточно, если не с избытком. Да, владельцы залов раздавали приглашения только горожанам, и нобилям князя пришлось попотеть, чтобы выпросить у местных приглашения, предлагаемые залами. Но даже раздобыв листовку с адресом, никто из саалан не сумел ей воспользоваться. Все пятеро отправленных на разведку нобилей вернулись к князю ни с чем: им отказали в возможности тренироваться с местными. Они принесли разве что описания залов изнутри, полностью соответствующие фото с листовок. С точки зрения Димитри все было логично и естественно, но местные специалисты постоянно беспокоились и пророчили, что он дождется беспорядков на свою голову с этим легкомыслием. Князь отвечал, что пока надеется договориться — и они уходили, проглотив не произнесенное. Остальное выслушивал Дейвин. Но и он был не слишком внимателен, поскольку был занят вопросом, как познакомить князя с консультантом по местным вопросам стиля и этикета. Вопрос решился естественно и просто, как всегда, когда участвовал Евгений. Дейвин пригласил его вечером к себе в Приозерск, они заговорились за полночь, так что утром Евгений завтракал с Дейвином, и как раз в общую столовую вышел Димитри. Через десять минут после того, как Дейвин представил своего донора князю, Женька уже рассказывал про ювелирные курьезы и весело объяснял, чем курьез отличается от концепции.

— Привет, как съездила?

— Нормально. Клюкву и бруснику подчистую размели, сушеный шиповник тоже, а травы больше не потащу, довезла палки и пыль, брали неохотно.

— Так ты в коробки бы сразу фасовала, или хоть в крафт-бумагу.

— Вот еще, возиться. И так взяли, а что не взяли — не очень и надо. Там поголовная мода сейчас, все после работы, а кто и вместо, по качалкам торчат. Типа, фигуру спасают. Залы в основном чаи и забрали, им на всех заваривать, они не капризные.

— Вот не хочешь ты денег. Не хозяйственная ты какая-то. Слушай, я одного не понимаю. Если в Питере электроснабжения и отопления как не было, так и нет, если со жратвой все не очень — чего это народ в качалки жопы спасать потянулся?

— Ну может, потому, что в качалках все тренажеры с электроостанавливающими приводами и элементарно пересаживаются на динамомашинки?

— Ага… Но тогда доводы про крупу и одежду в листовках этих залов выглядит странно.

— Кому странно? Назови мне другой способ набрать количество желающих крутить педали и тягать железо для выработки энергии. И чтобы пахали бесплатно, когда аккумы заряжать один хрен за деньги.

— Не уверена. Мне логичнее кажется расклад, когда качалки есть, но и электричество появляется пунктиром. Я согласна, что качалка — это место, куда приходят заряжать телефоны, планшеты и ноутбуки. Типа часть времени крутишь на себя — часть на общество. Но… Просто полгода — это срок. Хоть по часам, хоть не везде, но электричество в городе быть уже должно. Что-то они мутят там.

— Кому должно? Тебе должно? Так ты в октябре заявляла, что после аварии на АЭС весь край будет обесточен. По ходу, мы чирикаем по сети в Луге — и ничего. А в Питере… ну как оно тебе появится, если подстанции погорели? С учетом того, что саалан твои разлюбезные уровень потребностей горожан считают, как любой нормальный человек, включая тебя, то есть от собственной нормы. А у них там, судя по их привычкам, свечное освещение и печное отопление. И работорговля, похоже, еще не кончилась.

— Но тут-то им не там…

— Им это скажи. Пока нет ремонта подстанций, электричества не будет. Ремонт подстанций — это аппаратура и узлы, которые тоже надо покупать за рубежом. Их и раньше ремонтировали по одной штуке в год, и то после блэкаута 2010. Да, аккумуляторы народ купил и заряжает — вот как раз в таких качалках. Да, на балконах начинают ставить ветряки, я еще в прошлый раз бруснику возила и видела. Кто-то даже солнечные батареи завел, хотя смысла этой покупки я не понимаю. За полгода городу вроде удалось запитать части МЧС, пожарку и полицию. И кажется — КАЖЕТСЯ — скорую помощь. Все остальное горожане или делают сами, или кукуют как есть. Ну или уезжают.

— Но блин! Качалки-то тут причем?

— Сама думай. Те, кто остался, понимают, что или они находят способ в имеющихся условиях выглядеть так, чтобы не рвало при взгляде в зеркало, или опускаются до уровня бомжей. И именно это им группа Аугментины и доводит. А качалки — это их проект. Кроме того, качалка, при нерегулярно работающей сети и гадательно заряжаемом телефоне — это место обмена новостями и сплетнями. И Сопротивлению эти места нужны для продвижения своих программ. Погоди, и мы пригодимся. И кстати: с Лиской я бы связываться не стала, она конечно крутая, но стремноватая, а вот ребята Аугментины — это другой разговор.

— Угу. Учту.

Окончательно в город я вернулась под бодрую весеннюю капель Солнце перевалило на весну, гендерные праздники, забытые по случаю более актуальных событий, уже давно прошли, дело двигалось к апрелю. И капель совсем не радовала. Зима — это снег, а умершая инфраструктура — гарантия, что он станет сугробами, а не будет вывезен даже из центра, не говоря про окраины. Отсутствие парового отопления не добавило этим сугробам белизны. Так что грязь, в которую превратились тропинки между заметенными машинами, казалась особенно мерзкой. Общественный транспорт ходил через пень-колоду, так что, помимо меня, месило ее ногами все еще довольно много народу.

В кармане у меня лежал паспорт с левыми фамилией и гражданством. Вот имя и фотография оставались моими. Как всегда. Капюшон толстовки надежно прятал лицо от оставшихся уличных камер. Я была давно и прочно в розыске, и лишнее внимание мне было ни к чему, слишком много предстояло сделать и еще больше узнать. Власть в городе сменилась — саалан, видимо, решили, что предыдущий их ставленник уж слишком накосячил, и, едва вернулись Источники, прислали нового. Начал этот новый настолько круто, что икнули даже самые стойкие из местных. Впрочем, если верить досье, переданным мне Эгертом, большинство казненных на такую смерть вполне наработали. Разворовывать национальное достояние, конечно, добрая местная традиция, но при такой мощной одаренности бойкостью рук, мозги включать все-таки надо было. Хотя бы чтобы успеть вовремя унести ноги. Саалан дикие, со всеми вытекающими последствиями. И если я не буду достаточно осторожна — то эти последствия наступят и на меня, к радости бодрых пацанчиков Эмергова. Им я своей активностью сильно портила кровь: они хотели быть единственными и неповторимыми, изредка консолидируясь с правительством в изгнании на своих условиях. Изгнанники, в свою очередь, облюбовали Хельсинки и Стокгольм, и больше говорили, но зато с высоких трибун и больших пресс-конференций. Впрочем, денег им никто не давал, заранее предполагая, что разворуют, как они ни призывали к крестовому походу. Москвичей они не любили, как и те их, но договариваться между собой эти группы все же могли. Еще в этом мутном компоте плавали борцы за вольную Ингерманландию, так и не решившие, чего они хотят и с кем будут дружить, а с кем — резаться до последней капли крови.

К моему возвращению в город легат сажать на кол перестал и начал расстреливать, но хрен редьки не слаще. Попадаться на глаза саалан мне не стоило — их вопросы будут не про планируемые акции. Вообще, как по мне, легат очень небрежно отнесся к человеческим ресурсам. Надо было не расстреливать, вешать и сажать на кол, а утилизировать преступников в сосновоборский купол. За зиму его сородичи всяко намастрячились, не одними же драгоценными камнями они нормальный радиационный фон в городе обеспечивали.

В планах на остатки марта у меня значилось посещение квартиры родителей. Разумеется, если она не под наблюдением — как очевидным, так и нет. От Эгерта я получила адреса, где можно было, на его взгляд, безопасно и надежно вписаться, но устраиваться собиралась все же сама и отдельно. В городе было достаточно брошенного жилья, чтобы организовать несколько надежных мест для жизни. Не стоило во всем полагаться на новых друзей, какими бы искренними они не казались. Да и лишние глаза мне, при моем образе жизни, были совсем ни к чему. Контакты Эгерта пригодятся, конечно же, и я обязательно переночую у людей, чье доверие мне нужно в моей деятельности, и схожу в гости к новым друзьям. Но и старых постараюсь не забыть. Судя по мессенджеру и личке ВКонтакта, от души повеселиться в этом городе собиралась не только я. Было очень жаль, что никак не удавалось повидаться с одной из дальних, но значимых связей, она была то занята, то в отъезде, то не дома — но ничего, решила я, когда-нибудь да сложится.

Мартовское солнышко с аппетитом грызло снег, сплевывая под ноги прохожим сосульки и мусор. По еще крепким и белым дорожкам пустого бульвара на окраине города шли мужчина и женщина, неторопливо беседуя на ходу.

— Полинчик, а ты откуда знала, что он отмочит такую корку?

— С кольями-то на Сенной? — Полина усмехнулась так, как будто у нее болел зуб, и она только что обнаружила, что забыла взять с собой анальгин. — Виталик, если я правильно поняла предыдущего, у них в головах времена то ли Генриха Восьмого, то ли Ивана Грозного. Ну представь себе, что нам заменили Томаса Уолси на Томаса Мора, вот и вся разница. Этот тоже приличный до первого срыва, а стоит поскрести — и пожалуйста. Спасибо еще что на Кромвеля не похож… вроде бы.

— Получается, того тоже сорвало?

— Ну да. От страха не справиться после смерти Гаранта.

Виталик задумчиво почесал бровь:

— Поль, а ты уверена? Те были щедрыми, и если легат, приехав, не засыпал город золотом сразу, может, все-таки не оно?

Полина опять усмехнулась как будто через силу:

— Виталя, это еще впереди. И ты не забудь, что они здесь только официально четыре года, да пока отделение края провели, да перед этим еще сколько-то. Ведь они не за три дня тут нарисовались. Вот увидишь, нас всех еще придут покупать, причем чечевичную похлебку будут предлагать очень нажористую. И к этому времени нам надо бы успеть сварить себе собственные щи.

— А зачем? Они нам должны, будет справедливо, если отдадут хотя бы часть.

— А затем, друг дорогой, что отдадут они не просто так, а с прицелом за эту часть купить наше согласие считать, что ничего не было. Часть, кстати, будет очень небольшой, а списать предложат все потери целиком. И если им это удастся, все их подвиги войдут в ежедневную норму. Так вот: мы не согласны забыть, и случившееся — было. И пока мы помним, что было, договариваться с городом им придется на наших условиях. Мы с тобой, правда, этого скорее всего не увидим.

— Да и пофиг, что не увидим, я знал, во что ввязываюсь. Мне другое интересно: как на это работает идея не брать компенсацию? По мне, это в чистом виде «назло кондуктору куплю билет и пойду пешком».

— Да нет, чуть посложнее. Помнишь правило «кто девушку ужинает, тот ее и танцует»?

Виталик смутился. Ходок он был еще тот, запас наличных средств «на внеплановый кофе» в мирные времена у него был таких размеров, что при разумной экономии на эту сумму пара студентов могла месяц жить и покупать учебники. И об этой части своей жизни он предпочел бы промолчать, но Полина ждала, спокойно и доброжелательно глядя ему в лицо, и он выдавил:

— Да кто ж не помнит…

— Ну вот — улыбнулась она — представь себе задачу потанцевать девушку, у которой есть свой кошелек. И добавь, что убирать кошелек в карман она не намерена по условию.

Виталик честно попытался. И видимо, даже что-то припомнил. Усмехнулся, покрутил головой, смущенно улыбнулся Полине:

— Я в свое время не преуспел.

Она кивнула:

— Естественно. Если тебе предлагают кусок пирога, когда ты голоден, ты можешь взять пирог только на условиях предлагающего. За еду предложили потанцевать — ну, значит, танцуй, выбирать не приходится. Но когда у тебя есть своя еда, пусть не пирог, но хоть бутерброд, или ты не голоден, то можно не страдать ни о пироге, ни о собственной безопасности. Ты просто не идешь за пирогом, предложенным на негодных условиях, а достаешь из заначки собственный бутерброд.

Виталик замер, не завершив шаг, и с минуту молча смотрел на Полину остановившимся взглядом, потом сказал:

— Так вот что это было… Спасибо, некоторые события в моей жизни мне стали гораздо понятнее.

Полина пожала плечами:

— Да, именно это и было. И наша цель — как можно быстрее сделать так, чтобы легату было нечего нам предложить. И нужно успеть до дня, когда легат или кто-то, кто займет его место, дозреет до идеи поужинать город, чтобы его с полным правом танцевать. Это цель, и большая, но ее надо ставить, как задачу Сопротивления на ближайший год. Если мы не успеем…

Виталик кивнул:

— Я понял.

— Мама, не надо так на меня молчать. Ну да, меня наняли саалан. И что? Это всего лишь контракт. Между прочим, когда у меня половину статьи в «документы для служебного пользования» забрали прямо из редакции, ты ничего не говорила.

— Мама, это не оккупация. Во всяком случае пока признаков нет.

— Да нет, никакой политики. История, культура, стиль. Все очень светски и обыденно. Еще помочь легату освоить местный официальный протокол, у него в пиар-службе такое… Ну не Эмергов-стайл, конечно, эти руки мыть умеют, и даже галстуки завязывать, но на этом разница, кажется, заканчивается.

— Ну мама, ну что саалан. Если у них национальный костюм включает короткий меч… и кстати, я боюсь представить, что у них вместо белья.

— Ой, там такие забавные конструкции, мне показали полный костюм гвардейца, от рубашки до плаща… я даже век не могу определить пока. Мне от них невнятно веет гальштатской культурой, но я очень не уверен, не мой период.

— Не скажу тебе точно. Шестнадцатый максимум. Если говорить о них как о земной культуре, но это же другое.

— Мамчик, я целую тебя, передавай привет Эйно, у меня сейчас связь кончится до завтра вместе с электричеством.

Дейвин да Айгит по сааланским меркам был невелик ростом, тощ и некрасив. Еще он считался занудой и злопамятной сволочью. Если бы кто-то задался целью навесить ему прозвище, проблем бы не возникло. Дейвин внешне напоминал местным Люциуса Малфоя — то есть, выглядел почти до неприличия красивым мужиком с дурным характером и яркой особой приметой. Даже для саалан да Айгит был необычно светловолосым, и свои длинные прямые волосы он содержал в порядке, который придуманному английскому волшебнику даже не снился. Но в отличие от Люциуса Малфоя, Дейвин был кареглазым, как и все саалан. Не у всех глаза были настолько темными, конечно, он и в этом отличался от всех. Первый меч империи, внелетний боевой маг, не имеющий конкурентов на турнирах, он посвящал свое свободное время занятиям мирным и размеренным. Дейвин любил гулять пешком, ценил хорошее вино и хорошую беседу. Читать, впрочем, он любил не меньше, чем выпить и поговорить и слыл среди немногочисленных своих скорее книжным червем, чем грозным бойцом. Среди саалан его боевые качества просто не обсуждались, все и так было ясно: равных ему нет, значит, и говорить не о чем. Говоря о графе за глаза, его соотечественники обсуждали совершенно другие его качества: о его способности за вечер прочитать и запомнить том страниц на пятьсот-семьсот ходили легенды. Еще упоминали, что он может в один и тот же день колдовать и читать, и ему от этого ничего не будет: ни головной боли, ни кровотечения носом, ни даже временной слепоты.

Но жители Озерного Края ему никаких прозвищ не выдумывали. Потому что магов не бывает, а безопасникам, хоть и чужим, народного внимания не полагается.

Поэтому, в отличие от Асаны, в социальных сетях он присутствовал в основном как читатель, только изредка что-нибудь спрашивал на оружейных и автофорумах. Вопросы были осторожными и толковыми, так что он даже ни разу не был поднят насмех. Так что в день очередного визита к коллегам получив в общем пакете новостей ссылку на некий блог, он угнездился в свободный кабинет и погрузился в чтение. Начал Дейвин с рекомендованного местными консультантами поста.

Пост назывался «О дворянском воспитании». В нем были описаны непопулярные февральские решения Димитри и реакция горожан на них. Описание было составлено так, что с одной стороны, к формулировкам было не подкопаться даже при очень большом желании найти повод для дуэли. А с другой стороны было понятно, что автор, фактически, написала «я бы с этими по одной стороне улицы не ходила, и вам не советую». Конкретно она обвинила князя в том, что он установил как нормальную практику нечто совершенно неприемлемое по местным меркам. И звучало это, если перевести с языка намеков и сравнений, примерно так: «Легат, ты омерзителен. Наместник был работорговцем, ты живодер и мясник. Живи с этим, как хочешь.»

Конечно, пост разошелся и уже был процитирован в пятнадцати местах в сети. Разумеется, вменить автору было нечего даже по местным, очень строгим, меркам. Естественно, пост видели и в Московии, и в Хельсинки, и чуть ли не на другой стороне планеты.

В блоге Аугментины, так назвала себя автор, было уже около десятка постов такого содержания, и еще несколько записей с ценными мелочами, просмотренными саалан. Описание ценных мелочей было сопровождено рекомендациями, как эти мелочи припрятать так, чтобы и дальше видны не были. Дейвин видел и понимал, что блог содержит рекомендации по пассивному, но очень эффективному сопротивлению власти. И что последний пост — это призыв. Пост был опасен тем, что он позволял сформировать мнение, с одной стороны, а с другой — был примером совершенно неподсудного, но крайне нежелательного поведения. Дейвин понимал, что местные спецы и хотели бы найти основания для преследования по закону, но не смогли. А князь никогда не примет решение о судебном преследовании за частное мнение, которое не содержит прямого формального призыва к определенным действиям. Это противно обычаям и законам саалан. Если бы тут было что-то вроде «Манифеста убитого города» — тогда конечно, а в этом виде оснований для судебного или личного преследования не было. Оставалось только принять это к сведению, поблагодарить за информацию и распрощаться, что он и сделал.

После этого разговора он пошел с докладом к Димитри. Войдя и поздоровавшись, он начал с самого забавного:

— Мой князь, я поздравляю тебя, ты уже приобрел здесь врага, причем умного и благородного. — Дейвин решил, что нудная и неприятная текучка никуда не денется, она подождет, а вот повод для улыбки лишним не бывает.

Димитри выслушал рассказ и попросил показать тексты. Читал он довольно долго, перечитывая некоторые пассажи по нескольку раз. Закончив, он посмотрел на Дейвина и действительно улыбнулся:

— Да, ты прав, это интересно. Даже забавно. Пожалуй, я хочу знать, как выглядит автор.

И уже следующим утром Дейвин пошел передавать пожелание князя местным безопасникам. Ответ был скорым и неутешительным: Аугментина в сети инкогнито, по нику и текстам понятно только то, что это женщина. Или кто-то, желающий себя за женщину выдать. Связать хозяйку блога с настоящими именем и адресом реальной возможности нет, потому что интернет весь у местных неформалов и сделан на коленке. Точно известно, что южные ретрансляторы на спутники где-то в Горелово, в Шушарах и Металлострое, а дальше они какими-то своими муравьиными ходами распределяют трафик, и на севере то же самое. Известно, что Аугментина берет интернет вот в этой конкретной точке района Купчино, значит, живет где-то в окрестностях. Или не живет, а появляется время от времени. Но это окраины Купчино, огромный спальный массив, там тысячи жителей. Сейчас, конечно, населения поубавилось, в городе остался только каждый третий-четвертый житель, закрыты и закупорены все верхние этажи жилых домов, но все равно народу довольно много. А эти сволочи, раздающие, не являются официальными провайдерами, официальных в городе не осталось, спасибо что хоть эти есть. Договоры у них панковские, за донейшен, так что они присваивают пользователям анонимные коды, не привязывая их к паспортным данным. И у них все на личных знакомствах, а поэтому сам раздающий ее может и не знать, а дать ей код по просьбе кого-то из известных ему пользователей. А уж кто она попросившему — мать, зазноба или младшая сестра — сие науке криминалистике пока неведомо. Если ее нужно найти срочно, то можно, конечно, отключить принудительно этого конкретного раздающего, и посмотреть, где она объявится, после чего попробовать выловить ее посредством наружного наблюдения. Если она не уймется за это время, что вряд ли, судя по бойкости, ее можно аккуратно заткнуть или обеспечить встречу с недоброжелателями в количестве, несовместимом с жизнью. Дейвин, выслушав это, покачал головой:

— Не нужно. Князь не воюет со словами. Хочет говорить — пусть говорит.

Безопасники удивились:

— Ну вы даете. Значит, колья и виселицы в центре города вам нормально и «чего такого», а за текст, обеспечивающий головную боль всем вашим от любого местного, даже беседовать не планируется, не то что тихонько в подворотне придавить? Твой князь с таким подходом тут недолго просидит, и если его хоронить будут в открытом гробу, ему еще повезет.

Дейвин в ответ только усмехнулся:

— Мы хороним в море, отправляем на корабле от берега и зажигаем его, когда отойдет далеко. Это сначала. А потом — мой сюзерен не да Шайни, он пришел просто навести порядок. Закончив с этим, он вернется домой, и мы все вместе с ним, а вместо нас придут другие.

— Порядок? Здесь? — рассмеялся местный офицер — Ты тогда лучше сразу приготовься: вы тут навсегда. Можешь вызывать семью.

— Еще увидим — улыбнулся в ответ Дейвин. И пошел рассказывать князю о результатах занимательной беседы. Особенно его тронуло то, что «придавить в подворотне» планировалось человека, еще не известного ни в лицо, ни по имени, вычислять которого предполагалось по очень недостоверным признакам. Князь этому тоже умилился, хотя настроение у него было совсем не радужное. Особенно после мнения местного безопасника о планах легата навести порядок в крае.

Слухи про неведомых жутких тварей, жрущих все на своем пути и едва не глотающих пули на лету, совпавшие по времени распространения с первой капелью, князь поначалу не принял всерьез. Он пообещал выпороть любого из саалан, кто об этом заикнется, а жителям края вежливо предложил меньше пить и аккуратнее похмеляться. Местные безопасники охотно подтвердили горожанам и областным жителям рекомендации наместника, тщательно пряча усмешки. Но когда снег наконец почти дотаял и появились первые местные цветы, в резиденцию наместника позвонил кто-то из местных с южной оконечности края и смущенно сказал в трубку «в магию мы, конечно, не верим, но тут, кажется, по вашей части». Димитри выслушал секретаря и по порталу перешел в названный населенный пункт, оставив Асане распоряжение следовать за ним впятером немедленно. И они все равно опоздали.

На месте он узнал, что его вызвали посмотреть на человека, вчера покусанного вот этим самым, в которого наместник сам не верил и другим не советовал. И что его просили приехать, увидев, насколько с этим покусанным все странно. По дороге в кое-как переоборудованную под больничный изолятор камеру СИЗО, Димитри узнал, что пострадавший сам попросился сюда, причем очень настойчиво, часа через два после того, как его привезли в больницу. В отделе ему рассказали, что больной, пока еще соображал и был на себя похож, попросил дежурную смену его приковать наручниками к стене и врача к нему без вооруженной охраны не пускать. У одного из полицейских был опыт содержания домашних животных, он сказал, что то, что происходило с покусанным, сначала походило на заражение демодекозом, только демодекоз так быстро не развивается. И когда пострадавший еще был в сознании, он без умолку говорил: то рассказывал про свою семью, то просил убить его нахрен, пока не вышло беды. Дежурный решил, что бедняга бредит, вызвал психиатрическую бригаду, но пока освободились, пока доехали… В общем, ко времени появления в отделе психиатра страдалец говорить уже перестал и стал внешне очень похож на орка из фильма про властелина колец, какой-то местной сказки. И не только внешне: он рычал и на стенки кидался точно так же, по словам полицейских. Дежурный запер камеру и доложил начальнику отдела, а тот созвонился с приемной наместника. Князь уверенно сказал «вряд ли это магия, но пойдемте посмотрим». Асана со своими четырьмя самыми бойкими уже выходила из портала, так что группа еле помещалась в коридоре.

Но то, что было в камере, чем бы это ни было, уже успело наделать дел. Оно смогло покорежить до полной неузнаваемости наручники и вывернуться из них. Оно сумело освободиться и выйти в окно, не обратив внимание на такие мелочи, как полудюймовые стальные прутья, вмурованные в оконный проем. И оно успело порвать насмерть двоих невезучих полицейских, оказавшихся у него на дороге, причем одним из этих двоих слегка закусить. Автоматная очередь третьего полицейского, подбежавшего на крики и хрипы, спугнула уже совершенно непохожую на человека тварь, и та, оставив жертву, поскакала в сторону шоссе.

Местные, против ожиданий князя, при виде растерзанных тел не раскисли и держались бодро: один на ходу вынул рацию и что-то в нее не очень разборчиво рявкнул, кажется, матом, остальные побежали по следу твари в очень приличном темпе. Отставать было неловко, так что Димитри порадовался, что успел перед входом в портал подобрать волосы и перевязать их для надежности шнуром. Асана предусмотрительно надела местный головной убор, кепку, и собрала кудри под нее. Она не отстала от князя — как, впрочем, всегда. Остальным пришлось хуже, им Димитри крикнул на саалан, чтобы прыгали порталом, держась за Асану, и они остались привести себя в порядок: оказалось, что длинные волосы на местном весеннем ветерке не отлетают назад, а валятся на лицо, лезут в глаза и создают дополнительные сложности с обзором.

Тварь бежала шустро, но условия были против нее: в тени еще местами лежал лед, и в холоде она явно замедляла темп, а на солнце слепла и начинала петлять.

Так что через почти полчаса пробежки до звона в ушах один из полицейских сказал «вижу, наддай» — и они наддали еще немного, после чего увидели, что переродившаяся тварь нашла себе закуску в виде бродячего пса и занята едой. Подойдя, точнее подбежав, на расстояние, достаточное для стрельбы на поражение, полицейские всадили все, что было в обоймах, в неожиданно начавшую падать тварь. И в недоеденного пса заодно. На всякий случай. Потом двое перезарядили оружие и подошли поближе, чтобы убедиться, что тварь убита надежно и шевелиться больше не будет. Асана с ними не пошла, она стояла, смаргивая слезы с ресниц, и дула на пальцы: поражающее заклинание, второпях и на бегу отправленное в тварь, больно щелкнуло виконтессу по руке отдачей.

Димитри вместе с полицейскими приблизился к трупам и посмотрел на нечто, еще позавчера бывшее человеком и известное по имени. Оно вызывало ужас, омерзение и сожаление одновременно. Припомнив пост Аугментины, показанный ему Дейвином, он мысленно поблагодарил своего врага за урок, и вслух распорядился сфотографировать тварь как можно лучше на телефоны. Прямо сейчас, не дожидаясь машины с криминальным фотографом из отдела.

Как выяснилось уже через четверть часа, он был совершенно прав, потому что тварь начала разлагаться на довольно едкую слизь и какую-то синеватую пыль, облачком поднявшуюся над обоими трупами. Увидев это, князь потребовал, чтобы все отошли на десять шагов, и вместе с Асаной призвал огонь, выжигая все до подпочвенного песка, во избежание продолжения неприятностей хотя бы в этом месте.

Димитри уже не сомневался, что только что видел причину головной боли следующего наместника на много лет вперед.

На следующий день, первая половина которого ушла на разговоры с Асаной, Дейвином и всеми участниками и свидетелями события, у него была назначена встреча с представителями Живого Города. Князь решил не отменять ее — в конце концов, они вправе знать о предстоящих проблемах. Встреча началась с вопросов про метро и про Вечный Огонь, какое-то местное сакральное правило, довольно дорогостоящее. Впрочем, по сравнению с восстановлением подземных транспортных коммуникаций, затопленных во время падения городских электросетей, это было задачей, вполне подъемной даже сейчас. Но Димитри понимал, что даже если он найдет на это средства, то времени и людей на реализацию проекта у него точно нет. Похоже, понимали это и городские активисты, потому что вопросы были ими заданы довольно формально. Но князь счел нужным проявить уважение к людям. Прежде всего, он попросил прощения за то, что вынужден отказать в обеих просьбах, по крайней мере до окончания этого года. А потом, не дожидаясь уточнений, рассказал им вкратце события позавчерашнего дня и показал фотографии, присланные участниками внезапной чрезвычайной ситуации. Шока рассказ не вызвал: несмотря на просьбы князя придержать информацию хотя бы на сутки, похоже, весь город уже знал, что лучше похмеляться — не поможет. Но участники встречи все равно были впечатлены.

После довольно длительной паузы кто-то из делегатов сказал:

— Кажется, Институт гриппа не весь уехал, надо дойти до знакомых и спросить, поднимут ли они сейчас в принципе такую разработку наличным составом.

Димитри было приятно уже то, что горожане проявляют инициативу и предлагают решения, которые он не видит, причем, похоже, очень четкие и конкретные. Он живо заинтересовался идеей:

— Что такое институт гриппа и чем он занимается? Грипп — это основатель или руководитель института?

Кто-то из делегации тихонько кашлянул, двое или трое опустили головы. Рыжий и бледный худой мужчина с пронзительно-синими глазами сказал

— Грипп — это болезнь. Очень заразная. Сама по себе она не особенно опасна, по крайней мере теперь, но после нее бывают тяжелые и неприятные последствия. Она случается здесь каждый год и каждый год валит с ног половину города за неделю-полторы. Институт занимается разработкой вакцины от этой болезни. Может быть, они рискнут взяться разработать и вакцину от заражения этим… новым заболеванием.

Димитри, приятно пораженный полным отсутствием насмешек в свой адрес после такой очевидной и грубой ошибки, кивнул:

— Да, это очень нужно, буду признателен за контакты и вдвойне, если организуете встречу.

Встречу организовали в течение пяти дней прямо в здании института. Оно даже не слишком пострадало от обесточивания. C оборудованием было хуже, но не сильно. Большая часть вполне могла быть настроена и запущена, при условии нормального электроснабжения комплекса зданий института. Но кое-что надо было приобретать заново, причем за рубежом. При условии наличия этого «кое-чего», сравнимого по стоимости с небольшим парусником, сотрудники института согласились начать работу и даже попытаться вызвать бывших коллег, покинувших край, обратно.

Друзья, это Асана да Сиалан, 185 сантиметров обаяния и уверенности в себе и 85 кг мускулатуры. Ну на вид 85, весов у нас в отделе не водится, извиняйте. Но любую нашу паспортистку эта дева может унести на одном плече бегом: они у нас некрупные. И бегает Асана довольно быстро, когда мы вчера пробежались, она от нас не отстала. И кстати: легат-то тоже ничего, молодец, бодрячком, бежали почти семь километров, а он не только не отстал, даже и не запыхался. А второе фото — это то самое, за чем мы с ними вместе бегали. Позавчера с утра он еще выглядел, как любой нормальный алкаш, звали его Андрей, и бывал он у нас регулярно, в основном за хулиганство в нетрезвом виде. Но третьего дня его покусала собака, которая выглядела не менее странно, чем он сам на фото. Рядом с ним — другая собака, нормальная, этой он сам завтракал, когда мы его нашли и успокоили из четырех стволов сразу, для надежности. И хочу вам сказать, что до вчерашнего дня он привычки есть сырую собачатину не имел, хотя странностями отличался, особенно после второго стакана. Дальше и раньше было печально и местами неаппетитно, так что подробности мы оставим для криминалистов. Скажу только, что через четверть часа после успокоения оно начало разлагаться на слизь и пыль, и наши гости, не дожидаясь продолжения, сожгли все, включая траву под телами. В общем, то, что было Андреем, доставило нам хлопот и при жизни, и после смерти. Счастье наше, что пули на лету оно не глотало, а кончилось от них послушно и без капризов. Кстати, мы так и не поняли, чем гости трупы жгли, но полыхнуло знатно и до пепла выгорело очень быстро.

В общем, давайте лучше о хорошем. Об Асане. Наместник фотографии забрал и отбыл, а Асана в отделе осталась — поговорить, сориентироваться в обстановке и вообще понять все. И задала нам за минуту десять вопросов. Мы ей в ответ смогли сказать только — может, чаю? И тут она сняла кепку, и оказалось, что у нее кудри до пояса и обалденные глаза… а потом кто-то из ее парней дежурному потихоньку сказал, что она виконтесса и помощник нового по безопасности, и мы все слегка растерялись. Вот, Вконтакт ей завели с Инстаграмом, чтобы хоть зафрендить. На большее-то рассчитывать не приходится. Там будет, что посмотреть, она так и сказала: «Так вот где вы трофеями хвастаетесь, я-то думала!». И у них такого, как на фото видно, не водится. И даже похожего нет.

Кстати, про паспортисток: Асана нам очень сочувствовала, что у нас в смене девочек нет, без них же, наверное, скучно. Мы ей сказали, что поболтать можно и в паспортный стол зайти, если время есть, а она в ответ, понимающе так — их поранили, или они болели и выздоравливают? Мы как-то не нашлись, что ответить, она и не стала спрашивать. А оставила нам «на всякий случай, чтобы нас (нас, оцените!) больше не обидели» свою подчиненную, Вьезу, вот она на фото с капитаном. Было, конечно, немного неловко, но после утреннего возражать не очень хотелось.

И поскольку все равно к этой теме вышли — еще раз скажу, что про церемонию прощания и похороны погибших на дежурстве вся конкретика на странице встречи Вконтакте.

К моменту появления ссылки на страницу Асаны, созданную полицейскими прямо в отделе с телефона, виконтесса уже успела разместить фотографии любимого меча и автомата калашникова с новенькой яркой аэрографией на прикладе, групповой снимок с полицейскими из отдела и фото первого убитого ею совместно с полицейскими существа. К середине лета этот конкретный тип тварей уже устойчиво звали фавнами, а всех остальных, как тогда считалось, мутировавших из животных, — просто нечистью. Но весной все они были пока еще просто инородная фауна.

Сопротивление осознало ситуацию дней через десять, собрав все курсирующие слухи и объединив их с четырьмя известными на тот момент эксцессами с участием инородной фауны. Разумеется, ВКонтакт тоже прошарили и выбрали все, что там было на тему новых сюрпризов. Перспектива выглядела совсем не радужно.

Отойдя от монитора и отложив планшеты, собравшиеся «на поговорить» к Марине четверо некоторое время молчали, глядя в чашки с остывающим чаем. Полина была сосредоточена, Виталик мрачно-весел, Димон, когда-то гениальный хакер, а теперь просто панк от программирования, морщился: у него болели плечи после подъема на костылях на третий этаж по лестнице. Юрка, его друг, тоже панк, но не цифровой, а дизельный гений, задумчиво смотрел на танец чаинок в чашке. Потом Марина спросила:

— Ребята, вот как с этим жить?

Виталик пожал плечами:

— Мариша, ты этот вопрос за неполный год задаешь пятый раз. Вчера не сдохли? Значит, и к этому привыкнем.

Юрка поднялся было и двинулся к двери, но Полина с интересом на него посмотрела и спросила, куда это он собрался. Когда он, пожав плечами, сказал, что на угол, за пузырем, она покачала головой:

— Садись обратно. Праздновать нечего, поминать некого… пока. И вот, что, мальчики, — она помолчала и обвела взглядом Димона, Юрку и Виталика, — давайте сразу признаем, что гуманность в ее привычном нам виде придется подвинуть. Этот первый, мартовский, пациент номер ноль, кем бы он при жизни ни был, умер довольно страшно. Сами подумайте, если человек сам по доброй воле из больницы просится в следственный изолятор и просит приковать его наручниками, наверное, с ним происходит что-то, чего он боится и не хочет. То, что полиция пристрелила, человеком уже не было, и такой смерти не заслуживает никто.

Димон и Юрка переглянулись. Виталик кисло посмотрел на Полину:

— И что ты предлагаешь?

— А то — ответила она — что у любого человека должна быть возможность умереть собой, а не уродом из фильма ужасов. И возможность достать себе один выстрел для последнего выбора у людей должна быть в доступе. Кроме нас об этом никто не позаботится, а вакцина еще когда будет. Если вообще будет.

Трое мужчин еще раз переглянулись, и Юрка сказал:

— Но не через интернет же торговать.

Полина ласково улыбнулась:

— Прямо через интернет — нет необходимости. Это не то, что покупают непосредственно перед использованием.

Димон покачал головой:

— А не подарок ты, Поля…

Полина дернула подбородком:

— И не рвалась. Мальчики, что-то мы застряли. У нас еще минимум две темы, а мне на автобус выскакивать через два часа. Во-первых, нужны перехватывающие вписки на ночь для застрявших не в своем районе, и это надо как-то побыстрее организовать, эта самая фауна тут окажется в считанные недели, если не дни. Во-вторых, хорошо бы помочь эвакуировать всю домашнюю живность, желательно вместе с хозяевами, пока животных принудительно усыплять не начали. Хоть к Эмергову, хоть куда, лишь бы отсюда. С бродячими пусть красавчики разбираются, раз хозяева тут они.

С первым, я думаю, замаскировать это дело под мастерские для обучающих мастер-классов, Литейный проглотит, им не до того. И сделать этим мастерским страницы на Ключике, там же и правда днем можно что-то делать — ну такое, отчасти крафт, отчасти самопомощь. А со вторым вот не знаю даже.

Молчавшая это этого времени Марина подала голос:

— Я знаю. Но Поля, это будет фактически канал эвакуации людей в Суоми и дальше…

Полина пожала плечами:

— И что? Лучше будет, если люди тут сперва питомцев потеряют, потом сами обвалятся в депрессию? Лечить тут уже почти некому, а это еще только начало.

— Но город же ослабляем, — возразил Димон.

— А человек, занятый спасением близкого существа, и так не боец — ответила Полина, и, подумав, добавила — а после потери близкого тем более.

Виталик молча покрутил головой.

Полина выдержала паузу:

— Ребята и девчата, есть еще и третье. Медикаменты. Конкретно — замена антидепрессантам… Нужно думать, чем помочь человеку, который от тоски на стенку лезет. Чтобы с крыш уходить не начали.

— Почему? — спросил Димон.

— Потому, что это унизительно. Хоть с крыши уйти от страха перед будущим, хоть неделю терять рассудок при виде обстоятельств и на стенку лезть. И по себе всех не ровняй, тебя вообще не бывает… меня, впрочем, тоже. А адаптола через неделю в городе не будет. И вряд ли он появится в следующем месяце.

Димон снова подал голос из кресла:

— Водки точно не хватит?

— Точно — мрачно кивнула Полина. — Проверено, мины есть.

Юрка кивнул:

— Подумаем. Еще что-то нужно?

Полина поморщилась:

— Юра, да все нужно. Ну хорошо, допустим, власти очнутся. Предположим, они даже поднимут подстанции и запустят отопление. Отопление заработает нормально — не будут нужны печки. Но оно же не будет первый год после такого крэша работать нормально. Аккумулятор не очень востребован при рабочей розетке, это правда. Но будет ли она рабочей все время — тоже вопрос. Ладно, допустим, у нас тут вдруг образовался рай с электричеством, отоплением и горячей водой. Инет красавчики все равно делать не умеют, его кто-то должен будет и дальше обеспечивать. И лучше, чтобы мы, потому что условия жизни в сети диктует тот, кто раздает интернет. Пока что это мы, и лучше, чтобы так и оставалось как можно дольше. Большому дому и МЧС не очень-то продиктуешь, у них интернет свой, и делиться они по понятным причинам не будут, а остальным, включая муниципалов — можно и нужно выставлять условия.

Переведя дух и глотнув остывшего чая, она продолжила.

— Кроме того, эти олухи не в курсе про антибиотики и их заменители. Они скорее всего не знакомы с идеей контрацепции, у них же шестнадцатый век в головах, и значит, этот вопрос тоже надо как-то решать нам. Они не знают про инсулин, про тироксин, про мочегонные. Запас за зиму уже подожран, а блокада никуда не делась. Это все надо доставать или чем-то заменять. Сами красавчики не почешутся, им и так нормально. А нам нет. Нужны средства для замены нейролептиков, витаминные комплексы. Нужны антигистаминные, гидрокортизон и локоид, противовирусные и интерфероны, и хотя бы гомеопатия вместо средств точного применения. Да, Московия тебе скажет, что РАН объявил гомеопатию лженаукой. А потом попросит втридорога за церукал и карсил. Так что спасение утопающих, как всегда, дело рук самих утопающих. И все это придется вывешивать на портал, что-то открыто, что-то только для своих.

Димон пожал плечами вполне философски:

— С обезболкой сейчас, кстати, тоже начнется: вам не больно, потому что нас учили, что это не должно болеть, а у вас болевые ощущения не опасны для жизни, просто отвлекитесь, а вот вам уже ничего не поможет, но в ближайшее время не умрете, так что учитесь с этим жить. И еще классика жанра: «вы в вашем возрасте вообще помолчите» и «а чего вы хотели в таких условиях».

Полина подтвердила:

— Ага, начнется. С почечной коликой постарайтесь обойтись спазмалитиком, а лучше полежите в тепле, ну придумайте что-то, мигрень сильнее почечной колики болеть не может, оно доктор, у него диплом, оно лучше знает, что ты чувствуешь, сердечное у вас психосоматическое, сделайте с этим что-нибудь, ревматизм требует тепла, а не обезболивания… а правильно иммобилизованный перелом вообще завтра сам пройдет, нечего тут.

Оба очень хорошо знали, о чем говорили: Димон жил с амиотрофией, а Полина после двух спортивных травм и приключения в гинекологии, о котором она очень не любила вспоминать, имела массу «интересных ощущений» от каждого неудачного движения, и для полного счастья периодически ловила развернутую мигрень, вышибавшую ее из жизни на сутки.

Димон задумчиво крутил в руках кружку и думал, что про мыльно-рыльное, постельно-нательное и прочую мелочевку можно уже не заикаться: с этими вопросами положение точно то же самое. И для всего этого тоже нужны страницы, разделы и адреса. Потом он сказал:

— Ладно, Поля, я все понял, Юра тебя до вокзала довезет, потом за мной вернется, махни мне, как в городе будешь. А то и заезжай.

Полина улыбнулась ему, кивнула и потянулась за сумкой.

На следующий день клубы собаководов и кошковладельцев дружно начали эвакуацию породных линий, разумеется, с хозяевами вместе. Редкие заводчики отдавали животных, сами оставаясь в городе. Через два дня к клубам присоединились активисты форума «Пес и Кот» и начали искать возможности вывезти беспородных животных. Разумеется, вместе с хозяевами.

Комендантский час из-за какой-то непонятной фауны меня взбесил до белого каления. Сначала они устраивают эксперимент на ЛАЭС, кончающийся аварией, потом оттуда начинают лезть твари — а сидеть ночами дома почему-то должна я. Как будто мне нелегального положения мало. Со слов знакомцев я уже знала, что власти с осени не одобряли шляющихся в темноте, проверяли паспорта и устраивали блокпосты — мол, мародеры, темнота, уровень преступности как в черном гетто. Зачем им лишние проблемы, пусть добропорядочные граждане сидят дома. Теперь же любые перемещения в темное время суток без спецпропусков и вовсе запретили, повесив с десяток фотографий из фильмов ужасов, призвав избегать любых контактов с бродячими животными и рассказав о страшной заразе. И саалан не врали, вот что самое обидное. Не стала бы Асана в личном Инстаграме вешать фейковое фото: ей это было бы позорно. Саалан — это вам не пацанчики Эмергова, которые сперва хвастаются, затем ожидаемо смачно вляпываются в магию чужаков, а после этого начинают делать себе что-то похожее на лицо.

У них и с Дейвином да Айгитом так вышло. Они не нашли ничего умнее, как выбрать в цели боевого мага. Точнее, они сперва его приговорили на своем замечательном сайте врагов всего живого, а уж потом пошли страшно мстить, решив, что раз чувак не только ходит без охраны, но и сам сел за руль, то взять его будет просто. Ага, разбежались. Кинув ему фугас под колеса, они могли получить шанс, хотя скорее всего, все бы кончилось очередным фейерверком. Но они же достойные дети гордого народа! Им лицом к лицу надо! Им поговорить!

Машину они, положим, остановили, блокировав своими понтовенькими мотоциклами, которыми только перед девками хвастаться. Он к ним даже, говорят, вышел. Что произошло потом — свидетели так толком и не осознали. Рассказывали, что то ли вихрь налетел и сбил всех с ног, то ли парни вдруг начали палить в белый свет, как в копеечку, то ли желудочный грипп их разом скосил, заставив оставить на асфальте легкие и прочую требуху. Главное — результат, а уж он-то был нагляден. Семь трупов. И Дейвин еще глумился, с серьезным лицом говоря, что раз по местным верованиям хоронить по частям нехорошо, то вот, пожалуйста: с виду все целые.

Нет, конечно их дружочки сразу начали верещать, что они хотели только поговорить, а этот дикий Дейвин на них как набросится с перепугу. Но поздно: я страничку с приговором отскринила заранее, предполагая исход, и повесила во всех доступных соцсетях с издевательскими комментариями. Тогда, чтобы два раза не вставать, они вынесли смертный приговор и мне. Так что, пока весь город осознавал наличие инородной фауны и учился жить с ней рядом, я оказалась очень занята: беседовала с промосковскими боевиками об особенностях перевода «Слова о полку Игореве» со старославянского на русский. Я им не да Айгит, чтобы тратить лишние усилия на выпендреж, да так и засветиться легче. Поэтому хоронить после таких диспутов чаще всего оказывалось некого, для уборки следов вполне хватало мешка для мусора. Если меня начинали расспрашивать — я искренне удивлялась, мол, кто, когда, не видела я никого, ничего не знаю, веду блог, документирую преступления завоевателей и рассказываю о них миру. Некогда мне с этими, предавшими край еще когда он назывался иначе, отношения выяснять, слишком со многими людьми надо встретиться и обсудить дела и планы на лето.

С Виталиком меня познакомили через не то третьи, не то пятые руки. Мне его представили, как парня из анархистов, делавших какой-то свой проект. По мнению представлявших, он мог быть мне полезных в моих делах здесь. После довольно короткого обмена репликами в сети мы договорились встретиться в пышечной на Малой Конюшенной. Она не только пережила трудную зиму, но и говорят, открылась чуть не самой первой в городе, когда вокруг все было совсем плохо, а в полную силу работала только гостиница «Астория», в которой жили иностранные журналисты и наши дорогие гости.

Я пришла чуть раньше, и устроилась у стены лицом к двери, чтобы не пропустить его. Войдя, он обвел взглядом зал, как терминатор, как-то угадал меня, кивнул и подошел.

Посмотрев на стол, где уже стояли мой кофе с молоком и оставшиеся две пышки, пожал плечами и сказал

— А действительно… — развернулся и пошел к стойке.

Вернувшись с тарелкой пышек и стаканом все того же бачкового кофе, он глянул на меня так, как будто хотел улыбнуться, но передумал:

— Ну, рассказывай. С чем пришла, чего звала… и все прочее.

— Знаешь, — улыбнулась я, — Вот всегда считала, что хорошие люди должны дружить. Особенно в плохих обстоятельствах. У одного есть яблоко, у другого банан, у третьего дрын, чтобы отлупить четвертого. Вместе веселее.

— Так, — сказал он все с той же недоулыбкой, — политическую программу давай пропустим. Меня тебе уже представили, раз ты тут, тебя уже знает пол-шарика… давай сразу про конкретику, хорошо?

— Ага, — кивнула я и отхлебнула кофе. — Я часто езжу к соседям. Много что привожу. Это туда сложно, об чем отдельная жаль, а обратно — от лекарств до средств личной обороны. Или вам лучше вообще в другую степь? Так тоже не вопрос. У меня и на лето планы есть, интересные. Выезд на природу, понимаешь, лекции по химии и истории с практическим выхлопом.

— Мгм… Он задумчиво возил пышкой по тарелке, собирая сахарную пудру — а конспектов этих лекций, отдельно от преподавателей, у тебя нету? А то анархисты — народ нервный, чужих боятся. С выездами на природу — мы подумаем, но сильно не жди. У нас тут хлопот полон рот: одно вывезти, другое ввезти… А также одних эвакуировать, другим хотя бы лекарств подкинуть.

— Какие-то есть, — кивнула я. — Что-то по памяти могу воспроизвести, про безлидерное сопротивление, про формирование сетевых групп и оптимальное взаимодействие в Интернете и реале, — Виталик как-то особенно внимательно на меня посмотрел, я продолжила. — Но летнюю программу я пока не всю знаю, я все же больше вольный путешественник. Лекарства привезти — не вопрос вообще, есть свой врач в Лаппе, рецепты пишет, что твой Айболит. Они там тоже люди — дружественная аптека аж складик сняла под наши нужды. Так, на всякий случай. А вот про вывезти ты губу не раскатывай. Я пакетик кило на полтора третьего дня тащила, так вся взопрела. Наши еще ничего, им пофигу, а соседи чуть не в белых одеждах счетчиками водят, водой поливают, собак напускают.

— Сурово, — он качнул головой.

— Да они там все контаминации боятся, — махнула я рукой, — вот и бдят.

— Чего? — не понял он.

— Что заразу привезем. Радиоактивную. Сопрет кто-нибудь примус из Соснового Бора и потащит продавать в Суоми, в антикварный магазин. А вот с «ввезти» таких проблем нет. Сдается мне, если кто поедет через границу на танке, соседи только удивятся, зачем так далеко за ним ездить, не проще ли на месте кого раскоммуниздить, но вполне согласятся считать бэушной машинкой с большим пробегом, только на металлолом. В общем, если надо — я могу достать и даже не очень дорого.

Он допил кофе, поморщился, отодвинул от себя стакан по столу:

— Алиса, два вопроса, если это не слишком наглость с моей стороны.

Я улыбнулась:

— Давай. Будет наглость, так и скажу.

— Во-первых, откуда. Во-вторых, почему ты решила нам помогать?

— Старые связи, — пожала плечами я. — Я много путешествовала до того, как… и далеко не о всем писала в блоге. Кошек любопытство губит, лисам — помогает. А во-вторых… Это наш город. Это наша земля. А не их. Пусть проходной двор в другом месте устраивают.

— Проходной двор? — не понял он.

— Ты у них космические корабли видел? Хотя бы на фотографиях.

— Нет. Они свои технологии хорошо прячут. И не делятся.

— Да, — хмыкнула я. — Раса параноиков-мультипликаторов. Нет у них никаких кораблей. А порталы — есть. По ним они к нам и пришли. Технология это или магия — тут нам без разницы. Они по любому не уйдут никуда. Раз они так в нас вцепились — мы им жизненно важны и нужны, потому что никуда в другое место они попасть не могут. А вот воровать свежую кровь — еще как могут. Почем мы знаем, как эти их порталы и технологии устроены? Чего-то у них высокой развитости лично я не замечаю. А вот клептомания — в полный разворот видна. Девчонки пропали? Пропали. И с концами. Размножают они их там или в черных мессах используют, нам отсюда не видать. А факт есть факт, с ним не поспоришь. И пока мы их землю жрать не заставим — они не то что не уйдут, а будут поуютнее устраиваться и пасть на нас разевать. Им же надо, а мы подвинемся. И не знаю, как ты — я против.

Он выматерился. Потом рассказал мне про февральскую историю с вышедшим на легата малолеткой-смертником, которого красавчик сперва нанял на работу, а потом снял с него пояс со взрывчаткой голыми руками, и все это прямо там, на набережной. И тогда выматерилась уже я.

Виталик подал мне руку, сказал:

— Ну мы друг друга поняли, свяжемся. До встречи, Алиса… в сети или так. — и улыбнулся, наконец. Улыбка у него была такой поражающей силы, что будь у меня такая, я бы ее тоже экономила.

Марина узнала об этом разговоре в течение тех же суток и поняла, что Сопротивление уперлось в проблему: боевиками и мирным оппозиционерам предстояло как-то познакомиться и определиться в отношениях друг с другом. А потом еще что-то об этом сказать жителям города и края, а заодно и сочувствующим издали, из-за границы. Желательно, достоверное. Стили действий боевиков и мирных групп отличались настолько, что соединить их в одну программу не мог ни один здравый ум. Даже если считать за «здравый ум» сознание человека, рехнувшегося не больше, чем его окружение, в этих явно ненормальных обстоятельствах. Написать Полине об этом прямо она не могла, поэтому отправила ей сообщение с приглашением на любую субботу и обещанием угостить гефилте фиш. Прочитав сообщение, Полина отправилась к начальству выбивать внеплановых выходной из запасных, которых скопилось уже какое-то неприличное количество, победила в неравной борьбе — и поехала выяснять, что за проблемы образовались у Сопротивления.

Именно об этом и шел милый девичий кухонный треп двух подруг мартовским субботним вечером. Говорили, для разнообразия, у Полины, на крошечной кухне обычной купчинской «двушки», а не в «конференц-зале», как называл кухню на Некрасова один из мужей Марины. И естественно, никакой гефилте фиш на столе не было, а был какой-то из Полининых обычных десертов на скорую руку и еще вполне годный чай. Но чай стыл на столе, а десерт скучал в блюде рядом, потому что треп тек неровно, периодически срываясь на лексику, от который покраснел бы и гранит набережных, а временами поднимаясь к юридической латыни и цитатам из Кропоткина и Троцкого.

С точки зрения Марины альянс с боевиками был только признанием факта единства Сопротивления. Полина утверждала, что консолидироваться с ними нельзя ни в коем случае, чтобы не делить с ними ответственность за этически сомнительные акции. Марина недоумевала по поводу этической сомнительности, приводя в пример промосковские группы и правительство в изгнании. Полина предрекала в недалеком будущем неизбежные действия и решения из тех, которые лучше бы ни с кем не делить. Такие, что сами по себе они еще сойдут за этику, но в сумме с действиями и решениями других групп Сопротивления будут выглядеть очень неприглядно. Настолько, что как бы внешние наблюдатели не начали симпатизировать саалан, не желая детально вникать в разницу повестки дня у боевиков и мирного крыла. В итоге одна закурила, отойдя к окну, вторая вытащила из сумки заначенную таблетку сумамигрена, обе помолчали — и согласились считать вопрос недостаточно созревшим. А значит, воздержаться от публичных заявлений, по крайней мере пока.

Vity4 21.48: Полинчик, привет, у меня тут два вопроса, оба довольно неприятные, мы без тебя определяться не стали, а Маришку беспокоить не хотим, она чувствительная.

Augmentina 21.51: Виталик, вечер. Допустим, что добрый, хотя я уже представляю себе. Но выкладывай, чего уж там…

Vity4 21.51: В общем, тут два кадра отличились, каждый в свою сторону, мы пока с ребятами обоих для начала придержали в пустом бизнес-центре и решили списаться с тобой.

Augmentina 21.53: Таааак… уже недурно. И чем кадры славны? Давай-ка по очереди, сперва с одним разберемся, потом про второго расскажешь, а то я уже чую, что за обоими развесисто и кучеряво.

Vity4 21.55: Ну давай я начну с первого. Сразу предупреждаю, что будет грязно. В общем это тот, у которого вписка была на шестой Советской.

Augmentina 21.56: Ага, и что там с ним?

Vity4 21.58: Да он, понимаешь, решил, что вписку он держит за право на свежее мясо женского пола.

Augmentina 22.03: … извини, я фразу перечитывала. Еще раз, что он решил?

Vity4 22.05: Ну в общем вот что: он у себя установил такие интересные правила… я даже не знаю, как тебе сказать, чтобы не обидеть

Augmentina 22.06: Меня? А меня ты не обидишь. Так что давай прямо, и побыстрее, ночер уже.

Vity4 22.08: Ну хорошо, ты сама сказала. В общем, идея у него была такая: если ты свалилась на вписку, ты спишь с хозяином. А не хочешь раздвигать ноги, так собирайся быстро и вали за дверь, фауна там, не фауна… И впредь планируй время лучше.

Augmentina 22.11: Гм. Понятно. И что, соглашались?

Vity4 22.11: Да он не спрашивал.

Augmentina 22.13: Волшебно вообще. Пострадавшие до больницы есть?

Vity4 22.16: Да есть, и даже не одна… на чем собственно ситуация и засветилась. Но доказать изнасилование, даже откровенно криминальное — задача не из простых, и полиция хором с поганцем поет про «нужно лучше планировать время, а не надеяться на случайных знакомых», так что повторения однозначно будут, и в районе Песков вписки сейчас считай нет.

Augmentina 22.19: А что он тогда до сих пор жив? Мужикам с ним по одной улице ходить не позорно?

Vity4 22.21: Да вот как-то решили поговорить сначала…

Augmentina 22.21: Извини, а с чем? С его тупой уверенностью в праве на такие художества?

Vity4 22.24: Да, как-то не сообразили…

Ага. А со вторым чего?

Vity4 22.25: А второй решил, что может делать не только черный для портала, но и снежок для левых продаж.

Augmentina 22.25: О…

Vity4 22.25: Да вот мы тоже как-то растерялись.

Augmentina 22.28: Виталя, давай проще: на кой предмет на портале нужен химик с настолько шаловливыми ручонками? И вообще в городе непонятно зачем он нужен. И да, попрошу некстати: достань программера где-нибудь, сайт уже грузится по десять минут, там только черта в ступе нет, надо перезаливать и делать все как-то иначе.

Vity4 22.31: Это еще не все. К Ключику хотят присоединиться «Волшебный дом», «Лунная рыба», «Чай и тушь» и еще кто-то писал с этим же, я забыл.

Augmentina 22.33: Ну, ожидаемо. Сейчас все флаги в гости будут к нам. Нас это конечно радует, но несколько грузит. Хорошо бы под этим всем не положить сайт. Так что программер нужен вчера.

Vity4 22.36: Ну значит делаем портал. Есть программисты, готовы работать, условия у них здравые, все будет через полтора месяца. Да, видел я твою девочку. Ощущение, что живет не здесь — шмотки, как только что из стирки, сама тоже чистенькая, аж светится… в общем, странноватое впечатление.

Augmentina 22.39: Ну портал так портал, вам видней. А Алиса… просто не обращай внимания, у нее свои какие-то способы вести хозяйство и следить за собой. Я их никогда не понимала, и не вникала. И по поводу вписки на Советской: позвони к ребятам на Суворовский, может они согласятся. Если нет — я приеду, подумаем.

Визит легата к куполу над радиоактивными развалинами ЛАЭС был назначен на восемнадцатое апреля и носил чисто формальный характер. Не потому что Димитри было не интересно, отнюдь нет. Он, как и всякий маг, с удовольствием посвятил бы время исследованиям хитросплетению заклятий, удерживающих смертоносное излучение. Однако он точно знал, как из докладов да Онгая, так и из отчета достопочтенного Вейлина, что вопросов к работе купола нет, он под надежным контролем досточтимых и Академии, с возвращением Источников берет энергию для своего функционирования из них, при этом одна дублирующая система, на случай повторения октябрьских событий уже создана, а вторая — создавалась. Значит, непосредственной опасности городу и краю с этой стороны не было. Если все в порядке — зачем терять время на очевидное? Раз, опять же со слов да Онгая, местные ждут, что он покажется у ЛАЭС — хорошо. Он посмотрел на Сосновый Бор и станцию из салона вертолета, потом провел час с досточтимыми, оставил их на растерзание журналистам из местных, которых тоже пришлось взять в инспекторскую поездку, и вернулся в город, к куда более насущным делам. Осмотр показал, что купол стабилен и требования безопасности, выдвинутые местными специалистами, выполняются тщательно и скрупулезно.

Силы края, предназначенные для защиты обычных людей от подобных аварий, местные их называли МЧС, еще в октябре определили территории, с которых надо было отселить людей и запретить посещение вовсе. Благодаря магам и куполу она оказалась намного меньше, чем ожидали, исходя из опыта прошлого подобного происшествия. Тогда, как знал Димитри, около тридцати километров вокруг атомной станции оказались запрещены для жизни: в лесах той земли даже вода превратилась в яд, убивающий медленно и мучительно. Санкт-Петербургу повезло больше. Был полностью расселен Сосновый Бор, город атомщиков, находящийся непосредственно у ЛАЭС, закрыты подъезды и рекомендовано воздержаться от ведения сельскохозяйственной деятельности и сбора грибов и ягод на территории Лебяжинского городского поселения, но в целом земля осталась чистой. И это давало надежду, что вопрос с беженцами и вынужденными переселенцами, разбросанными по краю, удастся решить в течение ближайших нескольких лет.

Попытка Димитри выйти на контакт с программой «Свет в окне» так и не удалась. Длина дня увеличилась по сравнению с февралем в полтора раза и продолжала прибывать, ночи становились все короче и светлее. Значков с окошками на горожанах больше не было, все объявления и граффити оказались аккуратно залиты краской. Двери коммун были закрыты и туда больше нельзя было прийти с улицы без предварительной договоренности. После стука в дверь квартира затихала, и отказывалась подавать признаки жизни. Идею ломать двери, являясь с дружеским визитом, князь не одобрил. В фитнес-залы, которые очевидно были связаны с программой, местные официально отказались пускать «не своих» и прямо заявили людям Димитри — у вас есть легат, вот пускай он вам возможность следить за собой и обеспечивает. Димитри подумал и согласился с идеей. Около замка в Приозерске заложили крытый стадион. Второй, открытый, сделали наскоро за периметром.

Дейвин проводил последний вечер апреля за занятием, ставшим привычным: на его столе лежала карта области, над ней — карта города, поверх карт — две аккуратных стопки листов с текстами и цифрами. Блокнот ему нужен не был, он просто оценивал обстановку, глядя то в листы, то на карты местности.

Картина получалась довольно настораживающая. Край, разваленный да Шайни и озлобленный, был весьма активен, но активность эта была очень странной. Люди делали все возможное, чтобы их жизнь, так изменившаяся после появления в крае саалан, зависела от пришлых как можно меньше. Они, похоже, готовились к новым лишениям, и подходили к вопросу очень всерьез. Причем старались делать все возможное, чтобы власть не видела их действий и не могла просчитать их планы.

Граф вздохнул про себя: «еще немного, и нам нечего будет им предложить… надо бы поговорить об этом с князем». Его мысли прервал знакомый Зов: вернулась Асана, где-то пропадавшая два дня и ночь. И она приглашала его прийти на кухню. Он хмыкнул, но встал из кресла и пошел по длинным коридорам и лестнице на первый этаж. Войдя в кухню, граф с интересом посмотрел на большой стол, на котором внушительной горой лежала… черная радуга? Он потрогал черную массу, отливающую фиолетовым, синим и зеленым — сначала пальцем, потом всей ладонью. Ощутив под рукой плотный слой птичьих перьев, шевельнул тушку более уверенно. Птица перевернулась, раскрыла крылья цвета ржавчины с ярко-белым краем, показала длинную мощную темно-серую шею, почти белый клюв, толстые сильные лапы в серо-пестром оперении. Дейвин посмотрел на виконтессу с удивлением:

— Асана, что это?

Она довольно засмеялась:

— Это глухари, их так зовут. Три глухаря. Глухарки гораздо меньше, и не такие яркие. Я не стала в них стрелять. А эти красавцы — хорошая добыча.

— Зачем ты принесла их? — недоуменно спросил граф.

— Это наш ужин! — торжественно объявила виконтесса.

— Асана, это же птицы, их точно можно есть? — изумился Дейвин.

Она уверенно кивнула:

— Да, я уже пробовала такого вчера. А теперь и этих приготовлю.

Разложив птиц по столу на достаточном расстоянии друг от друга, она сделала фото на телефон. После этого отошла еще на шаг от стола, бросила в каждую тушку огненный шар, отделивший все перья от кожи, и смущенно улыбнулась вошедшему князю:

— Делать это руками было бы слишком долго.

Саалан считали дурным тоном магическое воздействие на пищу, которую собираешься есть. Но вручную ощипать трех птиц, каждая из которых весит около четырех килограммов — это слишком много бессмысленной работы. Заклинанием снять с них перья гораздо быстрее и чище. Димитри кивнул, взял со стола перо и задумчиво начал крутить его в пальцах:

— Красивые.

Асана, уже потрошившая первую птицу, кивнула:

— И совершенно безумные. Они ничего не боятся и ничего не слышат, когда зовут подругу.

Димитри тихонько засмеялся, глядя на птиц:

— Это небезопасно, а, Асана?

Она ответила смехом:

— Им безразлично. Каждый хочет, чтобы глухарка обратила внимание именно на него, их там по пять перед одной красуется.

Дейвин печально покачал головой:

— Вот она, судьба проигравшего…

Димитри посмотрел на Асану, посадившую первого глухаря на вертел и готовую приняться за второго, взял нож и стал помогать ей. Дейвин подумал и начал собирать перья со стола в мешок, пока они не разлетелись по всей кухне. Самые красивые он отложил, чтобы сохранить: будет сувенир на память об этом мире. Закончив с этим, он принялся мыть и чистить фрукты к ужину.

Потом они больше часа ждали, пока птицы испекутся, болтая за бутылкой вина, и Асана рассказывала об охоте. Сперва про то, как они по колено в снегу подбирались к полянам, где глухари кружили перед подругами, раскрыв крылья и развернув хвосты, и оставляли на снегу глубокие четкие линии. А затем про то, как охотники грелись в лесной избушке, как топили баню и мылись по-местному, с отбиванием холода от тела веником, и как жарили птиц на огне прямо в печи. И наконец, про совершенно ей непонятную коллизию с ее донором, который ее и пригласил поучаствовать в этом приключении.

— Представляешь, — недоумевала она, обращаясь к смеющемуся князю, — ложимся спать, я его обнимаю, а он отстраняется. Я ему — что тебе не так? В бане же все очевидно было! Несмотря на полотенце! Он мне — да я женат. Я говорю — это замечательно, потом познакомишь, а в чем проблема? Он отвечает, мол, жена будет против. Не беспокойся, обещаю, утешим жену, красивых парней у нас много, а он — а тогда против буду уже я.

Димитри отставил бокал и озадаченно сдвинул брови:

— Почему же он будет против? Он хоть объяснил?

— Да кто их разберет, — пожала плечами Асана — Он объяснил, но я все равно не поняла. У них какие-то странные правила на этот счет: пока с одним спишь, с другими уже почему-то нельзя. А если с кем-то другим идешь, первого надо оставить, получается. И для мужчин так же. И даже если первого любишь, а со вторым получилось случайно — все равно надо уйти.

Дейвин весь час с лишним терпеливо слушал ее, но наконец скривился:

— Асана, твой донор, я надеюсь, не из крестьян?

Асана, снимавшая с вертела трехкилограммового глухаря, рассеянно ответила:

— Нет, заместитель главы администрации района, а что?

— Ничего — поморщился Дейвин, — кроме кошмарных просторечий.

Асана посмотрела на него с очень знакомым ему выражением лица: «дуэли не будет, даже не мечтай», и мягко сказала:

— Давай тарелку. И покажи, какой тебе кусок. Грудь у них суше всего остального, учти.

Дейвин попробовал выбранный кусок и удивился: это было действительно вкусно. Мясо имело яркий аромат и приятный сложный кислый привкус. Оно совершенно не пахло смолой, в отличие от птиц его родины. Те за жизнь так сильно пропитывались смолистыми веществами из поедаемых ими побегов и зачатков шишек, что после смерти были неинтересны даже насекомым. По крайней мере первые года два. Наслаждаясь вином и едой, Дейвин заметил, что конфликт рассосался сам собой, не начавшись — как и всегда, когда Асана не планировала подраться.

Утром виконтесса выложила фото с охоты в Инстаграм. Кадры были действительно шикарными: черно-радужные птицы на выцветшей сухой траве и ярком белом снегу, и те же птицы, но уже как трофеи, на розовом граните кухонного стола.

Отзывы под фото с токовища были многочисленными и в основном восторженными. А вот с трофеями поздравляли как-то не очень активно, и было даже несколько недоуменных вопросов под фото: мол, глухари и глухари, они тут в это время всегда такие, чего удивительного.

Асана дня два не знала, как ответить на вопросы. На третий день она изобрела возможность разместить на своей странице раздобытые специально для этого рисунки «птички» северного саалан, напомнившей местным очень большую белку-летягу. Вот только эта белка-переросток имела ряд маховых перьев на передних лапах, в ее широкой и жесткой треугольной пасти виднелись два ряда мелких острых зубов, а задние лапы, тоже оперенные в один ряд, по мощности не сильно уступали кроличьим. Инстаграм виконтессы, а затем и ее страницу ВКонтакте засыпали вопросами типа «как же эта штука летает?» и «кого они едят?».

Димитри, уже освоивший социальные сети, написал ей, чтобы больше трех кавалеров с собой не приглашала. Он надеялся, что после доклада императору все они будут хвастаться трофеями, интересными приключениями и новыми друзьями уже дома. Император ждал его меньше чем через неделю по местному счету. Государственный Совет был назначен в день, когда обе луны родного мира Димитри покажут свой полный лик.

К императору Димитри пригласили, едва он вышел из межмирового портала. Князь и пошел, как был, связав волосы синей шелковой лентой чуть ниже шеи, даже не припудрив лицо, с неподведенными глазами, в рубашке неподобающего серо-зеленого цвета, в черном кожаном жилете и синей кожаной куртке поверх, в серых шерстяных штанах и в обуви со следами питерской грязи. Их беседа состоялась в зимнем саду старого дворца. Они неспешно прогуливались по дорожкам оранжереи с тропическими растениями, между цветами летали бабочки, уворачиваясь от миниатюрных дракончиков, в многочисленных фонтанчиках и искусственных ручейках журчала вода, ночные цветы готовились раскрыть свои лепестки. Пожалуй, не хватало только пения птиц — князь успел привыкнуть к нему в Новом мире.

В юности императора за глаза называли «короленком» и не принимали в расчет. Да и с чего бы? Рядом со старшим братом он и вправду смотрелся несерьезно: резко вытянувшийся, на глазах превратившийся из подростка в юношу, но еще не успевший возмужать. Он был намного младше своего брата, тот успел жениться сперва по выбору отца, потом привести в дом еще одну девушку, пусть не знатную, но красивую и из такой семьи, какие саалан называли «хорошими» и отличали от «знатных». И, значит, оставалось недолго ждать появления маленьких наследников, отодвигавших вероятность получить трон в призрачную даль. Впрочем, его это не беспокоило — с ним была молодость, такая короткая у смертных, и любопытство. А магом ему быть не случилось. Так что «короленка» все устраивало, о чем он часто говорил друзьям. Брату — унылые советы с досточтимыми и нобилями, ему — охоты и пиры, веселые беседы с красивыми девушками и легенды о старых богах, пугающие Академию самим своим звучанием.

Но все переменилось в один день. Жизнь его старшего брата, любимца отца и знати унес осенний шторм, вместе с кораблем, шедшим из столицы в Город над Морем, на котором принц отправился в Академию. Теперь наследником стал «короленок», его друзей Академия сочла неподходящим для юного принца. И спутники по былым развлечениям вдруг оказались объектом пристального внимания дознавателей Святой стражи, изыскания которой прервала смерть старого короля.

Димитри, спешивший в столицу и все равно безнадежно опоздавший, едва поняв, к чему все клонится, вернулся сперва на Острова, а потом и вовсе ушел на Ддайг. Именно там он узнал, что, к неудовольствию Академии, недоумению знати и страху простолюдинов, короленок, которого никто не принимал всерьез, будущая послушная марионетка Академии, вдруг объявил себя императором и заявил, что Поток говорит с ним, не магом и потомком не магов. Сумасшедшим, одержимым или отчаявшимся был принц, уже не играло роли: он был потомком королей и единственным прямым наследником династии, не прерывавшейся со времен Ледового Перехода. Что с этим делать, не знали ни досточтимые, ни знать. Так или иначе, дело решил сам Поток, в одну минуту сменив магистра Академии и подтвердив все права юного короля на трон. После того памятного совета никому не приходило в голову усомниться в том, что Поток говорит с императором и ведет его, оберегая империю Белого Ветра.

Решения, которые он принимал, зачастую были парадоксальными и нелогичными, но спустя время всегда оказывалось, что его выбор открывал единственный путь к миру и процветанию. Еще при жизни поколения смертных, заставших траур по старому королю, люди стали смешивать в сказках и песнях образ императора и Пророка, принесшего саалан знание Потока и умение использовать Источники. И его имя, как и имя Пророка, перестало иметь значение настолько, что было забыто. Он стал просто император, единственный, как солнце на небе и Ледовый Переход. Население империи росло, саалан осваивали новые земли, и наконец добрались до третьей точки и Нового мира. Император выбрал Озерный край как место для колонии, дал Унриалю да Шайни должность наместника и отправил Димитри, князя Кэл-Аларского, с полномочиями легата разгребать унылую бессмыслицу, в которую превратилось вроде бы верное дело и блистательная победа. Именно об этой унылой бессмыслице и ее последствиях Димитри и рассказывал императору в зимнем саду старого дворца. И разговор складывался вовсе не так, как ожидал князь: император хотел, чтобы он вернулся в Озерный край после совета.

— Государь, похоже, мой предшественник использовал последний шанс, мне он не оставил ни одной возможности хорошо вести дела в крае.

— Значит, кроме тебя, мне некому доверить эту землю, — император поднял согнутую в локте руку ладонью вверх, и на нее почти сразу села бабочка с прозрачно-белыми крыльями. Он не колдовал — впрочем, как и всегда.

— Государь, — Димитри тяжело вздохнул, — до прибытия в Озерный край я никогда не оказывался в обстановке, где силу приходится применять буквально на каждом шагу. Пробыв там всего-то три их месяца, я устал сравнивать себя то с работорговцем, то с рабовладельцем. Это не считая того, что на Ддайг скоро сдвинутся с мест орды, и есть еще острова Кэл-Алар, которые тоже без внимания лучше не оставлять. Кроме того, применять силу после всего, что там случилось, нет смысла, а не применять тоже никак не получается.

Император кивнул, любуясь бабочкой:

— Я мог бы просто приказать — и знать, что ты сделаешь, потому что это ты. Я не делаю этого потому, что не хочу поступать с тобой так. Но если ты откажешься, то у меня не останется иного выхода, кроме как передать земли магистру Академии.

Император посмотрел на Димитри, и в его зрачках отразился золотой свет заходящего солнца. Они сделали еще десяток шагов, и князь сказал:

— Да, государь. После совета я вернусь в Озерный край.

Бабочка взмахнула крыльями и улетела. Император кивнул, следя за ней.

— Я знал, что могу доверять тебе, князь. Поток держит тебя, ты сумеешь поступить наилучшим образом.

— Я верю и надеюсь, государь.

— Как все мы, Димитри, как все мы. Подумай, кем ты хочешь вернуться в Новый мир. Я готов дать тебе и жезл вице-императора, и печать наместника.

Император не назначал его, а предлагал выбор. И Димитри знал, что ночь перед советом он проведет без сна, и отнюдь не за беседой с женой и дочерью. Ему предстояло сделать очень тяжелый и сложный выбор. Власть вице-императора ненамного уступает власти государя, и даже досточтимые Академии вынуждены искать с ним компромиссы. Как с неудовольствием замечал магистр, Димитри творил в Заморских землях что хотел, не особо оглядываясь на слова о Пути, привечал там вольнодумцев, место которым было на исправлении в монастырях Святой стражи. Ддайг принадлежал князю лишь чуть менее, чем острова Кэл-Алар: он был там вице-императором. Нобили держали землю от его имени и присягали ему лично. Именно там обосновалась когда-то с мужьями его старшая дочь, родившаяся смертной, а не магом, и ее единоутробные братья и сестры. Их многочисленное потомство считало Ддайг своей родиной и вовсе не стремилось в Метрополию, Димитри был их сюзереном. Вряд ли они бы захотели переезда в Новый Мир, как ни заманчиво смотрелось предложение. Но если в Заморские земли придет новый вице-император, выбора у них может и не остаться.

Если Димитри после совета вернется в Озерный край как вице-император, это очень сильно развяжет ему руки. Он сможет выслушивать достопочтенного и поступать по-своему, не оглядываясь на советы и рекомендации Академии, как он делал все это время на Ддайг. Академия станет проповедовать и знакомить жителей Нового мира с Путем и Белой книгой, но вмешаться в дела светской власти у них возможности не будет. Досточтимые станут жаловаться на положение дел Магистру, тот — огорчать императора и призывать вмешаться, — и все. Точно так же, как это было на Ддайг.

У наместника с досточтимыми другие отношения. Настоятельные советы зазвучат приказами, обязательными к исполнению, и отстаивать свою точку зрения придется порой дольше, чем было бы удобно и полезно. Именно поэтому «хороший мальчик» Унриаль да Шайни был, как наместник, гораздо уместнее несговорчивого князя, имевшего к досточтимым свой давний и длинный счет еще до этой истории.

Случившееся в Новом мире было неудобно всем: Академии, клану да Шайни, императору, и разумеется, самому Димитри. И чем больше князь вникал в дела края, как легат императора, тем большее недоумение у него возникало. Маркиз да Шайни пошел в разнос и натворил бед? Но где в таком случае была Академия и досточтимые? Их долгом было советовать наместнику и наставлять его на Путь, если он ошибался. И их же обязанностью было сообщить в империю, если что-то пошло не так: третья точка слишком важна, чтобы пускать дело на самотек. В крае происходило что-то не то, и нужно было выяснить, что именно.

А приняв жезл вице-императора Озерного края, Димитри не сможет сохранить за собой Ддайг, и, значит, император назначит туда кого-то другого. И он приведет с собой своих людей, чтобы заменить вассалов Димитри, которых князь волей-неволей заберет с собой в Озерный край. Но на Ддайг жили не только люди князя, корабли с искавшими плодородных земель приходили каждый год. Пока преемник Димитри и его люди освоятся, поймут, как именно защищать колонию от набегов, число убитых будет исчисляться сотнями, если не тысячами, а количество сожженных деревень — десятками. И никакие советники тут не помогут, орды непредсказуемы, и чтобы успеть их перехватить до того, как они наделают бед, надо чувствовать дыхание земли.

Этой длинной ночью Димитри смотрел из окон кабинета на просыпающуюся столицу и выбирал, с какой землей связана его судьба, с Озерным краем или Ддайг. И, пожалуй, скажи император свою волю, князю стало бы если не легче, то спокойнее.

Димитри вернулся в Озерный Край мрачным. Через час после возвращения, несмотря на приближавшуюся полночь, он собрал у себя Дейвина и Асану, кивнул секретарю Иджену, чтобы тот тоже задержался, и рассказал невеселые новости вассалам и слуге. Им всем скормили горький пирог, хотя он был щедро полит сладким соусом. Должность наместника с расширенными полномочиями на первые три года предполагала, что досточтимые должны будут если не подчиняться, то по крайней мере не препятствовать его решениям. Но Асана и Дейвин, переглянувшись, хором сказали: «ой, как мы тут влипли, капитан». Он развел руками — мол, делать нечего, действительно влипли, надо осваиваться и пытаться прижиться. Отправив огорченных вассалов отдыхать, он вышел на крыльцо замка и долго смотрел на чужие звезды в глубокой шелковой синеве, совершенно непохожей ни на небо Кэл-Алар, ни на высокий синий купол над степями Ддайг. За горизонт скатывалась одинокая местная луна, он безотчетно поискал глазами вторую и вздохнул: искать ее в этом небе было бесполезно. С другой стороны, утешил он себя, третья точка на то и третья точка, чтобы можно было через полчаса оказаться хоть на Ддайг, хоть на Кэл, хоть в столице. Никто же не выслал его сюда пожизненно. Отдыхать он имеет право там, где хочет, просто право на отдых сперва еще придется себе обеспечить.

Утром Димитри слушал доклад Дейвина. Тот рассказывал все, что он сумел понять о настроениях в крае, и картина выглядела, если начистоту, совсем не радостно. Сопротивление одной рукой держало оружие — пока еще неумело и некрепко, но с твердым намерением причинить пришлым не меньше вреда, чем было уже получено краем. А второй рукой то же самое Сопротивление быстро собирало самое необходимое для достойной жизни горожан и предлагало им собранное в обход власти. Хуже того, местная власть, как выяснилось, уже вынуждена была пользоваться услугами оппозиции для того, чтобы обеспечивать элементарные бытовые нужды чиновников. И похоже, руки Сопротивления даже не были друг с другом знакомы. Когда Димитри рассказал все это начальнику своей пресс-службы, тот схватился за голову, точнее, взялся одной рукой за лоб. Некоторое время помолчав, он рассказал про гадкую схему спецраспределителей, от которой князя замутило. Через сутки молчаливого бешенства Димитри признал правоту этого решения и отдал распоряжение о формировании сети обеспечения чиновников и сотрудников основных городских служб продовольствием и товарами первой необходимости.

На тот же самый день наместник назначил встречу с Живым Городом. И опять их удивил. Без долгих предисловий князь сказал:

— Ну вот, я снова здесь. Теперь уже в статусе наместника. Так что теперь мы с вами можем вернуться к вопросам, которые раньше пришлось отложить, потому что мои полномочия не гарантировали окончательности решений. С одной стороны, для меня это не слишком радостный поворот событий — я, если быть совершенно честным, хотел вернуться домой как можно быстрее. С другой стороны — нам с вами предстоит провести вместе несколько интересных лет. Может быть, довольно много. Надеюсь, мы ими распорядимся разумно.

Распрощавшись с ними, он отправился общаться с журналистами. Больше всего в этой дурацкой ситуации он досадовал на то, что ему придется кормить бездельников, которые рта не раскрыли, чтобы предупредить его о том, от чего эти люди пришли предостеречь его, несмотря на риск — а тем, кто делал дело, он может раз в месяц предложить чашку чая с печеньем, и не больше. А больше они и сами не возьмут, иначе город их отторгнет.

К донору Дейвин пришел в полном отчаянии, запутавшись сперва в галстучных узлах, затем в столовом этикете. Женька молча встал перед ним, пропустил галстук под воротником и скрестил руки на груди:

— Вперед. И моя голова в твоем распоряжении.

— Ты ненормальный, — граф покачал головой, но послушно начал вязать оксфордский узел.

Через три минуты Евгений глянул в зеркало:

— Сойдет. В следующий раз сделаешь на себе, я посмотрю.

— Женька, а приборы?

— Дэн, не фиксируйся, половину этих тонкостей все равно никто не знает, а князю я все объясню за три часа.

— Женька, какие же это тонкости, ты посмотри на количество предметов!

— А, это? Наплюй. В смысле, забудь. Это задача стюардов. Просто всегда берешь крайний прибор. Тот, который ближе к руке и дальше от тарелки.

— Ты точно издеваешься. Зачем их столько, если учить назначение не нужно?

— Слушай, я же тебя не спрашиваю, зачем тебе под курткой вторая шерстяная одежда, без рукавов. Как, кстати, она называется?

— Грисс. Мы не носим поясов и ремней, как вы. Как это зачем? Жилет же ты носишь?

— Так у меня и пиджак застегнут только на одну пуговицу, заметь.

— То есть, это не чтобы держать рубашку?

— Рубашка, Дэн, не нуждается в том, чтобы ее держать. Если она на тебе болтается, то она велика.

— А как в ней иначе фехтовать? Она же будет одноразовая?

— Дэн, мы уже двести лет не фехтуем на улице просто так. Привыкай, тут тебе не родина.

Легат уехал, чтобы вернуться наместником, и в крае начались перестановки: люди да Шайни возвращались в империю, люди князя Кэл-Аларского занимали их место.

Еще в марте я повесила на стену большую карту Озерного края, кнопками прикрепила к ней имена и, если были, фотографии ставленников саалан, всех этих баронов, графов и герцогов. Гости почти не вмешивались в административное деление Озерного края, оставив на месте и мэров, и советы депутатов, и глав районов. Ну добавился в тех же Архангельске или Новгороде к городской администрации граф и его люди, и что? Это мало что меняло для жителей — что одного города, что другого. И вот теперь они уходили. Должны были уйти, забрав по цепочке своих вассалов из районов, во всяком случае, по логике феодального общества. Колья на Сенной были не циничной жестокостью, они лишь отражали время, в котором жили наши дорогие гости.

Наместник сильно облегчил мне задачу. Он то ли освоился со СМИ сам, то ли ему кто-то подсказывал. На сайте администрации появились списки отзываемых вассалов да Шайни и назначаемых им. С более низким уровнем пришлось сложнее, я ловила информацию о замене одного нобиля на другого по сайтам и районным газетенкам, вычитывала из фейсбуков и ВКонтакта местных, отслеживала по прекращению активности в Инстраграме. Работа была кропотливой и занудной, посты о найденном не получали особого отклика в социальных сетях, но я хотела сама представлять, что меняется и как.

И картина получалась интересной. В империю возвращались почти все, обосновавшиеся в Ленинградской области и Питере, север и северо-восток края, а именно Архангельск и Мурманск, переприсягал наместнику и оставался почти в полном составе. С Новгородом, Псковом и западом Вологодской области получалось как-то пятнисто. Верхи менялись полностью, а вот саалан «на земле» оставались. Московия, выделившая после объявления протектората империи над Озерным краем Коми и Ненецкий округ в Северный Федеральный округ и присоединившая юго-восток Вологодской области к Центральному округу, дежурно выразила надежду на продолжение плодотворного сотрудничества и гуманитарных программ с новой властью. Еще бы, значительный кусок Северной железной дороги достался саалан, вместе с Великим Устюгом и самой Вологдой. И значит, москвичам приходилось как-то договариваться с пришельцами, раз они хотели сохранять контроль над своими северными территориями.

Карелия, как всегда, распоряжения новой власти игнорировала, и все назначения носили формальный характер. Точнее, оно вообще было одно — некий герцог получил ее под свою руку в прошлый раз, теперь его заменили на другого, тоже герцога. Не думаю, что кто-то стал запоминать их имена. Конфликт Питера и Петрозаводска тянулся с самого появления гостей, его пытался урегулировать Гарант, но так и не смог. Так что формально Карелия считалась частью Озерного края, а фактически — делала, что хотела, непризнанная никем и имевшая отношения только с Суоми, да и то «исключительно в гуманитарных целях». Правительство в изгнании пыталось было туда сунуться, еще при старом наместнике, но выгнали их, при молчаливом одобрении Хельсинки, еще быстрее, чем саалан. Я пометила себе внимательнее присмотреться к герцогу Карельскому, потому что с шансами новый ставленник империи давал ему не столько земли, сколько хоть какой-то вес в сложных социальных играх чужаков.

Еще наместник зачем-то создавал баронства Купчинское, Автовское, Петродворцовое, Ломоносовское и Ижорское. С учетом историй про заразных чудовищ с юга края, мне это совсем не понравилось. Он ждал крупных неприятностей и загодя к ним готовился, так, как это было принято у них.

Куполом, как было очевидно с зимы, занимались их церковные маги во главе с достопочтенным Вейлином. Их количество выросло в несколько раз с осени прошлого года, они попытались было подгрести под себя Петродворец, упирая на необходимость создания базы неподалеку от Соснового Бора, но на дыбы встал Живой Город. Я так и не поняла, почему наместник, тогда еще легат, к ним прислушался, но ни дворца, ни парка с фонтанами досточтимые не получили, Димитри еще раз подтвердил, что все памятники принадлежат императору, и могут сменить владельцев только по его воле. Впрочем, в утешение церковникам отдали дворец в Ораниенбауме, где они и окопались. Как я успела разобраться, вообще подвида церковных магов было два. Одни, занимавшие менее высокое положение в их иерархии, назывались «досточтимые», и именно так саалан обращались к ним в целом — досточтимые Академии. Вторые, которых было меньше, именовались «достопочтенными». И вот вторых раньше в крае то ли не водилось вообще, то ли их было крайне мало. В чем была разница, увидеть со стороны не получалось, а саалан не разбежались разъяснять. Что же, выяснить разницу — вполне хорошая задача на лето.

Впрочем, мои изыскания так и остались интересными только мне. При случае я спросила Эгерта, чего так выходит, он-то был в числе активных читателей и всегда требовал продолжения, и побольше, и поподробнее. Он пожал плечами и сказал, что, наверное, я как-то неправильно подаю тему, или использую не те слова. Я огорчилась, он похлопал меня по плечу — мол, ничего страшного, ты пиши и все равно собирай, хорошо получается, и я совсем расстроилась. Но впереди было лето, лагерь, и как-то совсем раскисать казалось неуместным. Я мысленно махнула рукой и переключилась на список заказов для сопротивления, его надо было отправить Эгерту до начала лета.

В связи с угрозой со стороны инородной фауны и угрозой распространения особо опасного заболевания империя Белого Ветра расширяет военное присутствие в Озерном крае с целью защиты жителей края.

Обеспечение безопасности местного населения на время сельскохозяйственных работ возложено на офицеров империи и соответствующие службы края.

Из новостей на портале администрации края от 01. 05. 2019.

К майским праздникам я окончательно обустроилась в городе. Брошенного жилья было вполне достаточно, чтобы оборудовать несколько точек под разные цели: и пару мест, где я якобы живу, в противоположных районах города, и явочные квартирки, и склады под разные нужды и задачи. А вот место, где я обитала по-настоящему, я не показывала никому. Незачем.

Задолго до вторжения, во время обязательного родственного визита к двоюродной тетке матери я обнаружила Источник на кухне обычной коммунальной квартиры. Маскировался он под текущий кран. Старенькая одинокая тетя Лида, к которой мы и приезжали, живущая с котом в двух смежных комнатах на Галерной, скончалась за несколько лет до вторжения, комнаты, путем странных внутрисемейных обменов и перераспределений, оказались оформлены на каких-то дальних свойственников. Связываться со своими мне не хотелось, так что я приобрела их по поддельному паспорту и никому об этом не сказала. Позже та личность, на которую я сделала документы, зажила своей жизнью, обзавелась проверяемым прошлым и выкупила всю квартиру. Я тогда не думала, что это место мне зачем-то понадобится, но пусть будет, чего бы нет, собственность в Питере лишней не бывает. Да и Источник без присмотра оставлять не хотелось. Вот и пригодилось в хозяйстве.

Источник был настолько мал, что заметить его удавалось, только подойдя почти вплотную. Капает себе кран и капает. Свойство такое у старых советских кранов с двумя рукоятками. Неотъемлемое. И отсутствие воды и света ему в том не помеха.

Убедившись, что из открытого крана холодная вода бьет в раковину тугой струей, наплевав на законы физики, говорящие, что водопровод безнадежно сломан, я перетащила на кухню стиральную машину из ванны, подключила ее при помощи нехороших слов, за которые от матери досталось бы по губам, и заодно запитала от Источника. Получился почти вечный двигатель — машинка всасывает и греет воду, потому что берет на это энергию из самой воды, которую потребляет. Красота же! Жаль только, не похвастаешься, в сеть фоточки не выложишь… Но для мытья воды так нагреть можно, просто слив ее не в канализацию, а в ведро. В городе, получающем воду «с колес» седьмой месяц, возможность вымыться — бонус покруче многих. Собственный Источник пригодился мне и еще для одной цели — перезаряжать кристаллы. Я клала камни в дуршлаг, ставила под струю воды на ночь и к утру имела вполне годные переносные батарейки. Надолго их не хватало, но как временный вариант они вполне годились.

Свою квартиру я не показывала и не рассказывала о ней. Я не была особо осторожна, но и в сеть из этого места не вылезала никогда, о каком бы срочном деле не шла речь. И, идя по с детства знакомым проходным дворам могла не опасаться встретить тут вдруг тех же пацанчиков Эмергова, мстивших мне за честь, поруганную грубой правдой жизни в виде скринов их смелых обещаний, которые слишком часто исчезали из пабликов после очередного факапа.

Как бы ни было весело выяснять отношения со смешными московскими ребятами и покусывать при возможности саалан, оставалось одно дело, висевшее на мне с того самого дня, как вернулись Источники. Мне надо было посмотреть своими глазами на купол, построенный дорогими гостями над ЛАЭС и прилегающими территориями. Судя по тому, что говорили о станции и земле вокруг сотрудники Росатома — обычным зрением он не фиксировался, и определяли проникновение они только по счетчикам. Кто бы его ни ставил, среагировал он на аварию крайне оперативно: говорили, что Сосновый Бор пострадал больше от паники, чем от радиации. Жить там было нельзя. Не стоило гулять по лесу в зоне отчуждения, собирать там грибы и ягоды. После возвращения Источников дорогие гости запитали свою конструкцию напрямую от них, и это техническое решение было как минимум любопытным. А у меня никак не получалось добраться до сердца зоны отчуждения.

Свою машину я оставила в Хельсинки. Я была в розыске, но мешало не это: край по-прежнему оставался в блокаде, за прошедший год она стала только жестче. И, значит, просто приехать на заправку и залить полный бак оказывалось невозможным. То есть, возможным, но не на каждой заправке, а светить мордой слишком часто в мои планы не входило. Можно было бы попытаться провернуть с автомобилем тот же трюк, что я устроила со стиральной машиной, разве что запитать его не от стационарного Источника, а от кристаллов, именно так дорогие гости поддерживали купол конец осени и почти всю зиму, но, оценив риски, от этой идеи я со вздохом отказалась. Любая проверка документов в присутствии «технического специалиста от саалан» — и я попалась. Как ни прячь концы, такой автомобиль фонит достаточно, чтобы вызвать у мага желание провести углубленный досмотр. Я уже почти было нашла, как добраться до Соснового Бора через юг, но тут возникла вся эта история с заразными тварями, и поездку пришлось снова отменить.

В общем, с куполом получилось крайне неудобно. По-хорошему, едва снег сошел окончательно, стоило отложить все дела, и пройти через лес наугад, но я не решилась — столкновение с магами саалан в мои планы не входило, и даже объяснения с местными были бы совсем лишними. Да и голова была занята предстоящим летом. Мои новые знакомые хотели организовать летний лагерь для обмена опытом и идеями. Эгерт, периодически интересовавшийся, как у меня дела, обещал помочь с интересными лекторами, которых так просто в крае не послушаешь. Анархисты меня слегка сторонились, но если предложить им дополнение к их программам, которые они и так ведут по качалкам, маскируя под лекции о здоровом питании и правильном режиме дня, они не откажутся. Пособие «зеленых» по экотеррору и «кухня анархиста» устарели лет двадцать назад, и мирному подполью не помешают более новые и действенные приемы и схемы, ну не кретины же они, чтобы отказываться от новых знаний на халяву. Место под лагерь мои друзья уже присмотрели совсем недалеко от Заходского.

Внука Димитри не искал. Мальчик не дал о себе знать ни через неделю, ни через две, ни через месяц после того, как князь появился в Озерном крае в качестве легата. И, значит, или он был занят настолько, что даже не мог дать о себе знать, или его не было в живых. Димитри хотелось верить в первое и он не спешил убеждаться во втором. Ему еще предстояла непростая задача: найти среди досточтимых конфидента, который не слишком бы пытался наставлять его в вопросах общения с местными. После всего, что тут наделал маркиз да Шайни с легкой руки консультантов из Академии, князь их мнению не очень доверял.

Были, правда, и те, кто делал в Новом мире свою работу и не рвался взять больше власти, чем уже имел. Среди этих внимание Димитри привлек досточтимый Айдиш, брат-воспитатель, сидевший в Новом мире с первой экспедиции. Он не поленился не только выучить язык, но и отучился в здешних университетах и получил настоящее образование воспитателя. У него были два местных диплома специалиста.

Досточтимый Айдиш хотел остаться в Новом мире вовсе не из-за страха наказания за ошибки. Так что когда князь предложил ему выполнять свою работу дальше так, как он ее увидит и там, где найдет, Айдиш выглядел почти счастливым. Был доволен и Димитри: он одним движением решил сразу несколько неудобных вопросов. Во-первых, он наконец получил надежного конфидента для себя и своей команды. Приехав в край как легат, Димитри считал более правильным для себя и своих сделать дело, а уж потом, вернувшись домой, говорить о том, чему им всем случилось стать свидетелями и участниками, с досточтимыми. Теперь ему и его людям нужен был кто-то, разбирающийся в местных реалиях достаточно, чтобы оказать нужную поддержку, и умеющий не лезть под руку. Айдиш был как раз таким человеком. Он не имел привычки советовать князю, какие решения ему следует принимать, когда и как, и оказался достаточно тактичным и участливым. Во-вторых, Айдиш знал о местных о об их правилах и обычаях, пожалуй, больше, чем все, с кем Димитри уже пришлось иметь дело. Даже граф да Онгай оказался менее осведомлен. И в-третьих, конфидент всегда может посоветовать, где можно настоять на своем в разговоре с достопочтенным Вейлином, а где лучше не провоцировать ссору. Ему было совершенно не важно, какое именно родовое имя носил досточтимый Айдиш до принятия обетов, и где он добыл местный паспорт.

Поняв, что князь не намерен предъявлять конфиденту счет за все ошибки Академии, Айдиш окончательно обрадовался и принял условия Димитри, присягнув ему как наместнику, и заверив, что обеты Академии обеспечивают достаточно лояльности ставленнику императора от любого из досточтимых, и он не может и не должен быть исключением.

На следующий день после завершения формальностей и подтверждением их у достопочтенного, Айдиш пришел к Димитри сам, принес толстую папку и плюхнул на стол. В папке был план программы спасения детей с улицы, и он весил почти килограмм. В нем было все печальное разнообразие причин, уносящих жизни маленьких горожан, и небольшой список мер защиты детей, принимаемых местными жителями из тех, кто не опустил руки. Этому миру явно не хватало кое-чего, к чему князь привык у себя на родине, и это нечем и некем было заменить. В грустный перечень не входила появившаяся считанные дни назад перспектива появления инородной фауны в городе: она не была отражена в докладе, подготовленном еще три недели назад для следующего наместника, которого Айдиш ждал — и вот, дождался. Князь, представив себе уличных детей, покусанных оборотнями не до смерти, и дальнейшее развитие событий, с четверть часа унимал головокружение и тошноту.

Разумеется, сложив полученное от местных и областных саалан и извлеченное из доклада, наместник подготовил распоряжение досточтимым как можно быстрее обеспечить надежную защиту всех детей города от возможных контактов с фауной. Требовалась жесткая профилактика беспризорности и безнадзорности. Наместник приказал организовать патрули Святой стражи и делать все возможное, чтобы на улице не было ни одного ребенка без взрослого. Всех детей, изъятых с улицы, Димитри велел привозить в Приозерск, в безопасное место, и только после этого разбираться.

Приоритетные условия, созданные этой программе, наделали хлопот даже князю, экстренно освободившему крыло замка, точнее, отдельно стоящий корпус рядом с донжоном, для найденышей. Не говоря уже о досточтимых и достопочтенных, которым и пришлось потесниться. В школе, образовавшейся за двое суток из ничего, внезапно оказалось почти полсотни детей в возрасте от четырех до четырнадцати, потерянных родителями, найденных на улице, ушедших из дома и просто заблудившихся. Досточтимые были растеряны: братьев-воспитателей в колонии не направляли, их еще нужно было вызывать из столицы и Города над Морем. Димитри решил: набирайте пока местных воспитателей, они лучше знают, что делать с этими детьми. Все не могли уехать, ищите.

На портале администрации появилось два объявления, первое гласило: «все потеряшки в Приозерске, приезжайте с документами на них и забирайте, у вас на это есть неделя, через неделю начинаем оформлять в интернат». Второе сообщало о вакансиях для воспитателей и педагогов для школы-интерната.

Четвертое мая у Дейвина началось вполне позитивно. Это был выходной день, и граф проснулся от хорошего звонка прямо с утра.

— Дэн, привет, я тебя хотел звать купаться.

— Женька, мы не купаемся в открытой воде.

— Религия не позволяет?

— Нет, просто около столицы море холодное, а на Ддайг и на Кэл-Алар, это где князь живет, в воде всегда есть кто-то ядовитый.

— Но тут-то нету никого ядовитого, и вода теплая. Ну условно теплая, не Турция, конечно… попробуешь? Вдруг тебе понравится?

— Ну поехали.

Он отложил коммуникатор и поставил портал. Женька и бровью не повел, увидев его в коридоре, протянул руку для приветствия и кивком пригласил в гостиную, на полу которой было разложено…

— Женька, что это?

— Это? Два пенковых коврика, лежать, два полотенца, вытираться, джезва, варить кофе, банка с кофе, банка с сахаром, две кружки, пшеничные сухари, сгущенка, сухофрукты. А, и твои плавки. Мои уже на мне.

— Это одежда? Ты серьезно?

— Ну да, для купания.

— И больше ничего? Ты собираешься остаться только в этом?

— Дэн, если ты решишь купаться в штанах и ботинках, ты удивишь народ гораздо больше, поверь. Кстати, раз уж ты тут, и ты мне обещал. Давай перечисляй, что на тебе надето. И кстати, снимай это все к чертовой матери, все равно сейчас будешь переодеваться, я тебе положил шорты и футболку. Вернемся и оденешься, а пока — нечего народ пугать.

— Женька, на мне не весь комплект. Брайт, верхний плащ, я оставил в замке.

— В плюс двадцать три? Молодец, что догадался. Рассказывай про остальное.

Дейвин смущенно улыбнулся и начал. Расстегнув крючки облегающей и короткой сааланской национальной куртки, он снял ее и положил на диван.

— Это эннар. Он шьется точно по человеку. Им невозможно поменяться, нижнее можно попросить, а это нет. Его носят и мужчины, и женщины.

Евгений внимательно рассмотрел тонкую шерсть очень плотной крутки, сотканной из ниток двух цветов, уток был одного цвета, а основа — другого. На первый взгляд ткань казалась однотонной, но при внимательном рассмотрении переливалась оттенками двух разных цветов, объединяющихся в третий. Подкладки у куртки не было.

Дейвин дождался окончания исследования его куртки и продолжил демонстрацию: снял жилет и положил его поверх куртки.

— Это грисс, ты про него уже спрашивал. Грисс носят и мужчины, и женщины. Женский грисс имеет шнуровку на спине, чтобы подтянуть по телу точно, мужскому для этого хватает двух пар завязок.

Рубашка Дейвина не имела застежек, поэтому он снял ее через голову, развязав завязку ворота на плече.

— Это люйнэ — сорочка, рубашка, нижнее платье, то, что надевают под грисс. Длина зависит от твоего желания и удобства. У мужчин завязка на плече, у женщин спереди.

— Дэн?

— Что, мне остановиться? — Дейвин надеялся, что у Женьки проснется совесть или по крайней мере жалость, при всей близости отношений с донором все это было как-то уж очень откровенно. Но не совесть и не жалость обеспечили ему передышку, а женькино любопытство и желание записать все точно.

— Временно. Вы используете какие-нибудь ткани, кроме шерстяных?

— Да, парусину. Но она не годна для одежды, слишком жесткая.

— Мнда. Сочувствую. Продолжай, пожалуйста. На диване плавки, футболка и шорты, это все тебе, кроксы под столом, они новые, размер твой, сорок четвертый.

— Хорошо. Это брог… броги. Обувь. Они на завязке вокруг ноги, видишь?

— Вижу, и двойная мягкая стелька над подошвой.

— Тройная. Между ними шерсть.

— Ага, спасибо, что сказал. Другая обувь у вас бывает?

Дейвин обрадовался передышке, и, так и не одевшись, начал рассказывать про обувь для ритуальных танцев — айси, и мелины — расшитые сапожки на жесткой подошве для праздничных и приемных дней, Женька слушал очень внимательно, потом кивнул на ноги Дейвину:

— А это у тебя носки или чулки?

— Окрэй? Они до колена. Женские выше колена.

— Так, и последнее. Ваши национальные шаровары как называются?

— Я видел шаровары, Женька. Они шире. А это — жойс. Женщины тоже носят броги и окрэй, но вместо жойс у них гэльта, широкая юбка в складку, она надевается внахлест и завязывается на левом боку. Хотя женщины часто носят и жойс. Мужчины гэльта не носят никогда. Есть еще один вид одежды: верхнее платье, фаллин. Мужской фаллин — одежда досточтимых. Они бывают подлиннее, для их внутренних ритуалов, и покороче, рабочие. Короткие носят с жойс, конечно. Жойс затягиваются шнуром, и он завязывается вокруг пояса, вот тут, видишь? Их тоже снимать?

— Я же положил тебе футболку и шорты и сказал, что в национальном на пляж ехать не стоит. Ох, Дэн… Я не спрашиваю, как называется то, что на тебе осталось. Я просто прошу тебя не носить это никогда, хотя бы пока ты тут.

— Так и называется — нательное, декреп. Ты хочешь сказать, что эта часть одежды может выглядеть лучше?

— Дэн, не только может, но и должно. Что угодно из местного белья будет выглядеть лучше, чем это.

— Да? Может, покажешь? — Дейвин, устав от этой чрезмерной открытости, начал злиться.

— Да, конечно, смотри. — Евгений снял футболку и штаны и остался в чем-то очень облегающем, ярком и открытом — на взгляд сааланца. Но действительно, это нательное выглядело лучше. И в отличие от Дейвина, Женьку нагота ничуть не смущала. Сааланец наконец не выдержал.

— Слушай, ты меня в постель приглашаешь, издеваешься надо мной или… в чем смысл происходящего?

Евгений, ничуть не смущаясь сценой, задумчиво почесал бровь.

— Значит, так, Дэн. Вот футболка и шорты. Я их приготовил тебе надеть. Под шорты наденешь плавки, вот эти, которым ты удивлялся. У меня было новое белье тебе переодеться, я уже упаковал. Давай я расскажу, как это все надевать и носить. А потом поговорим обо всем остальном.

Через еще четверть часа мучений они, наконец, выехали. По дороге на пляж Дейвин узнал нечто еще более шокирующее о местных нравах, а на пляже еще и применил знание. Он с честью выдержал это испытание, хотя оно потребовало всей его выдержки. По пути назад он спросил Женьку, зачем все это было, и тот рассказал — и что это было, и зачем, и причем тут этикет, и почему это так же важно уметь в Новом мире, как владеть мечом в Аль Ас Саалан. А потом резюмировал:

— А вот о том, как рассказывать об этом наместнику, думай, пожалуйста, сам.

Дейвин додумался всего-то за неделю. И уместил опыт в одну фразу.

— Мой князь, Новый мир жесток. Когда они рвутся бить морду, это значит, что еще надеются договориться. То, что им не нравится или их не касается, они предпочитают не замечать. Если ты хочешь передать секретное письмо здесь, его лучше доверить обнаженному человеку и пустить его ясным днем идти по городу: все отвернутся, так они понимают вежливость. И чем меньше им нравится то, что они видят, тем меньше они будут смотреть в эту сторону.

Димитри не стал даже спрашивать, как Дейвин это выяснил. У того на лице было написано, что это знание стоило ему дорого. Как-нибудь потом расскажет.

— Ну что же, Дейвин. Постараемся им понравиться, вдруг они все-таки согласятся на нас посмотреть.

На утреннем совещании шестого мая, совмещенном с общим завтраком, Димитри вдруг задал вопрос:

— Айдиш, а что такое вообще их местная школа?

Айдиш, задумавшись, безотчетно подобрал руки почти к подбородку, потом опомнился и аккуратно положил кончики пальцев на край стола. Димитри понял, что тема, видимо, сложнее, чем казалось, и решил ему помочь:

— Я понял, что они там учат детей, но некоторые мелочи мне показались странными. Это ведь совсем не то, что при монастырях, хоть и похоже, да?

— Да, князь — по-свойски ответил Айдиш. — Совсем непохоже.

Это не было фамильярностью, досточтимый был просто очень занят: он собирал по всей голове слова, чтобы дать князю развернутое и понятное объяснение разницы. Он выпрямился и приложил ладони к лицу, собираясь с мыслями. Димитри ждал, помешивая чай в чашке. Айдиш подумал и начал с главного.

— Эти школы не заменяют детям семьи. Дети возвращаются после занятий в дом к родителям каждый вечер. И еще примерно четверть года дети не учатся, а остаются дома. Чтобы побыть только с родителями.

Димитри уронил ложку.

— Здесь совсем другое отношение к детям, пресветлый князь. — Айдиш счел, что для первого раза довольно, если продолжение потребуется, Димитри скажет об этом сам.

Асана, скучавшая над чашкой с кофе, темой не заинтересовалась вовсе. Она полюбовалась небом в окно, последила взглядом за птицами, потом вернулась мыслями к присутствующим:

— Мой князь, я еду смотреть, как защищен периметр зоны отчуждения. И помогу местным организовать оборону.

Димитри рассеянно кивнул:

— Да, Асана, конечно.

Дейвин, сославшись на визит в город к местным коллегам, стоявший в плане, поднялся одновременно с ней и вышел из общего зала. Димитри посмотрел на своего конфидента:

— К тебе или ко мне?

Айдиш улыбнулся:

— Если ты хочешь поговорить без помех, то ко мне. Если хочешь не упустить дела дня, то к тебе.

Пошли в итоге к Айдишу. На растерзание визитерам и приглашенным князь оставил Иджена, своего секретаря.

Выходя от конфидента через час, Димитри сказал:

— Я тебя выпущу отсюда только мертвый. Потому что в столице ты с этим всем не доживешь до заката, если откроешь рот. И достопочтенному тоже не рассказывай. Или рассказывай так, чтобы он скорей заснул, чем понял. Начинай делать здесь школу для магов. Очень быстро делай, прямо тут, в замке. И познакомь меня со своими местными собратьями по цеху. Я хочу видеть этих людей.

Но вышло так, что желание князя первыми успели выполнить живогородцы: они устроили ему визит в городскую школу через своих знакомых педагогов. На первый взгляд, эти дети ничем не отличались от его товарищей по школе в Городе над Морем, вот только магами они не были. И они учились в условиях, в которых он бы не оставил детей ни на день. И утверждали, что сейчас уже ничего, потому что светло, и одежда нужна не такая толстая, как зимой, писать почти не мешает. Их учителя уверенно говорили «им нормально — значит, и нам нормально». На переменах они бегали и орали так, что у него звенело в ушах, но взрослые только улыбались — мол, греются. Он, в своем отрочестве, имел бы за такой способ согреться не меньше пяти дней постоянно горячей задницы и спины — но эти люди утверждали, что они добиваются порядка, когда им надо, не применяя силу. Он не видел ни розги, ни плетки в классах, но дети, начиная урок, дружно вставали, приветствуя преподавателя, и молчали, пока взрослый не разрешал им говорить. И они были заинтересованы тем, что им рассказывали и показывали. Им было важно правильно решить задачу, правильно выполнить упражнение, сделать лучше, и даже помочь сделать лучше товарищу по классу они тоже хотели, и делали это.

Его не представляли им, даже не приглашали зайти в класс, чтобы не создавать лишних помех детям, но оставили двери в классы открытыми, чтобы он, проходя, мог увидеть и услышать все, что ему будет доступно.

Нет, эти дети не были ангелами: он видел рядом со школой арку входа во двор, в которой мостовая не была видна из-за окурков, видел надписи бранными словами на стенах в этой арке. По пути в Адмиралтейство он видел, как ученики и ученицы старших классов заигрывают друг с другом в такой форме, что ему, пирату и кавалеру двора, стало не по себе. Но они всю зиму приходили сюда, в это здание без воды и света, учиться. Такие как есть. И их учителя приходили сюда, чтобы их учить, потому что дети их ждали. И были еще их родители, которые каждый день встречали их вечером, которые добывали им не только еду на день, но и тетради, и книги, и все необходимое для учебы.

Встречу с педагогами края Димитри поручил организовать да Онгаю — он по крайней мере был им уже известен. Он помнил свою попытку собрать Живой Город на встречу самостоятельно, и заметил, что во второй раз они были напуганы едва не больше, чем в первый. Усвоив за февраль и март, что жители Озерного края склонны к резким решениям, когда нервничают, он решил не провоцировать лишнюю напряженность и поручил графу быть хозяином встречи. Сам он тоже пришел как гость, чтобы быть в равном положении с интересными ему людьми. Фуршет был совершенно обычным — вино и фрукты с Ддайг, печенье из Эстонии, оттуда же сыр и рыба, московский шоколад и яблочная пастила. Но гости слегка растерялись, и прежде чем подойти к столам, долго стояли и беседовали, не замечая расставленных блюд и бокалов. Видно было, что люди голодны давно и привычно — по тому, как аккуратно и понемногу они пили вино, как вдумчиво пробовали новые фрукты, как долго присматривались к угощению прежде, чем выбрать себе что-то. Видно было и то, что это их совершенно не смущает, как не смущает изношенная одежда и обувь, привычный холод и отсутствие воды в доступе. Интересовало их другое: где брать рабочие тетради на следующий год, как заменять пришедшие в негодность учебники, что использовать вместо вышедших из строя и изношенных наглядных пособий. И как сохранить интерес детей к занятиям. Первый раз услышав этот вопрос, заданный вовсе не ему, Димитри чуть не уронил бокал, но быстро притерпелся, хоть и продолжив удивляться. В его представлениях, это ученик должен был учителю. И прийти готовым к уроку, и быть жаждущим знаний настолько, чтобы претерпеть любое обращение и справиться с любым заданием. Но здесь сааланский маг со своими представлениями оставался в меньшинстве. Он было задумался, хорошо ли это, но потом вспомнил себя и свои отношения с учителями — а ведь он считал, что любил свою школу и интересовался знаниями — и припомнил, как подростки, которых он видел здесь, на перемене обсуждали решение какой-то сложной математической задачи в таких выражениях, что покраснела бы и палубная доска. И понял, что они правы, а он нет. И значит, он и должен остаться в меньшинстве, поскольку это их земля и их правила. Иначе… он не стал продолжать мысль.

После этой встречи он вызвал да Онгая, выдал ему счет и сказал:

— Граф, начни с еды для школьников и их учителей. А продолжи, пожалуй, обеспечением возможности переночевать в каждой действующей школе для всех учителей и учеников.

Граф прижал кулак к груди и пошел выполнять.

Восстановление инфраструктуры края требовало таких затрат, что у Димитри при взгляде на цифры от экономического консультанта шевелились волосы на затылке. Еда для детей и их воспитателей на ее фоне терялась, но не переставала существовать. И внутренних резервов в крае не было. Разрешать свободную торговлю, или, как это здесь называли, снимать санкции с края соседи не спешили, и, значит, взять в долг ни у купцов, ни у ростовщиков Димитри не мог. Гуманитарная помощь, о которой он попросил по рекомендации местных советников, не покрывала всех нужд, но снимала хотя бы часть головной боли. Что он смог, он вынул из своих доходов от Ддайг и Кэл-Алар, что-то выделили по требованию его вассалы. Некоторые, узнав о бедственном положении людей Нового мира, дали даже больше, чем он просил.

Покупать за рубежом семенной фонд смысла тоже не было: оказалось, что все эти семена одноразовые. Растения, выращенные из них, плодоносили один раз и отказывались воспроизводиться из семян и клубней, полученных с посева. К счастью князя, его предупредили об этом раньше, чем он запланировал траты. Такой подлости он даже предположить не мог, но приходилось считаться и с этим.

И тогда Димитри сделал самое, на его взгляд очевидное, хотя его решение и наделало переполоху в столице: он ввел новый налог на пользование межмировыми порталами, планируя хотя бы какие-то постоянные поступления на восстановление края. Причем он еще раз воспользовался помощью своего экономического советника, и усложнил привычную схему, взымая разные деньги с разных путешественников и грузов.

Магистр было бросился с жалобами к императору, но тот лишь спросил, мол, не потому ли он так возмущен князем, что хотел бы сам успеть первым, и не ограничиться пожертвованиями за передачу писем и иную помощь? И тогда главе Академии не осталось ничего другого, как посоветовать достопочтенному Озерного края внимательнее следить за наместником, которому приходят в голову столь нечестивые идеи. Достопочтенный пообещал, разумеется, но напомнил, что на его людях — купол и все, с ним связанное, в том числе и история его появления в крае. Поэтому, конечно, он сделает все возможное и приложит все усилия, чтобы князь, а вслед за ним и весь край, правильно понимал Путь, однако быстрых результатов не обещает, и если они нужны, то, возможно, дознаватель Святой стражи в сопровождении братьев и сестер хранителей будет лучшим выбором. Разумеется, отправлять последнего магистр не стал, открытый конфликт с князем в его планы не входил.

Мы ждали, что Вьеза побудет и уедет, но нет. Нам в усиление еще пятерых таких же придали. Три девки и два пацана, чтобы «грустно не было», так и сказали. Ну парни вообще без вопросов, хоть сейчас в Терминаторе снимай. Девицы не хуже. Только две проблемы. Во-первых, мы им не смогли объяснить, почему табельное оружие нужно сдавать, когда ты не на службе. Во-вторых, они никак не могут усвоить, что табельное оружие на дежурстве должно быть при тебе, особенно когда в регионе объявлена особая обстановка. Они его дома положили и так держат. В сейфах, как положено. А при себе носят ключ от сейфа. И хоть ты убейся. Когда стрельбы объявили — принесли, и все хорошо себя показали, так что точно умеют. Ну ничего. Капитан сказал, что он им «Обитель зла» покажет. Может, поймут, почему в зомби лучше стрелять без предупреждения и издалека, не вступая в бой лицом к лицу, как эти чудики считают правильным.

Когда в апреле появились первые заболевшие и сотрудники Института гриппа вызвались исследовать заразу, по совету директора этого заведения Димитри подписал указ о создании Центра по исследованиям особо опасной ксенофауны. Инородность оборотней местные выяснили примерно через неделю после получения первых образцов. Их ученые назвали метод «секвенированием ДНК», и оно позволило им достоверно определить, что четвероногие твари были чем угодно, но не заболевшими собаками. И заразившиеся от них люди тоже несли в себе отпечаток следа чужого мира. Беседы с учеными, взявшими руководство над исследованиями, были занимательны и интересны, но Димитри что-то настораживало. Весь его опыт придворной жизни и взаимодействия с Академией подсказывал, что открытость — открытостью, но исследования стоит держать под контролем и не выпускать биологические образцы из края. Это его мнение подтвердил и куратор института с Литейного — мол, знаем мы этих буржуев, сейчас как приедут (и хорошо, если приедут! Могут и по почте списаться), как взяток да обещаний раздадут, вывезут все ценное, исследуют у себя и будут торговать втридорога с краем, да еще отговариваться экономической блокадой, объясняя, почему никак нельзя спасти людей. Так что Димитри подписал и второй указ: любая попытка вывезти биологические образцы из края без разрешения, подписанного им лично, отныне считалась государственной изменой. Зимние казни сыграли ему на руку: выяснять, насколько он всерьез, сотрудники института не стали.

И тогда, как князя и предупреждали, началось. Поняв, что тайно добыть образцы не выйдет, ученые со всего мира завалили Центр заявками на разрешение участвовать в исследованиях. Самые заинтересованные сопровождали заявки очень рискованными обещаниями, на любых условиях прося возможность возиться в заразной слизи и рассматривать в микроскоп неведомую, но смертельно опасную дрянь. Было даже два или три заявления на получение гражданства края. Временами Димитри казалось, что он слышит не о научной работе, а о дележе придворных должностей, разве что вместо отсылок к заслугам предков здесь упоминали количество опубликованных работ и делили не золото, а порядок упоминания в списке авторов.

Впрочем, непосредственная польза от исследований тоже была. По свидетельствам, люди превращались в чудовищ в течение суток, пообщавшись с оборотнями, как довольно быстро стали называть несобак. Собаки, кошки и крысы, прикасавшиеся к слизи, не заболевали вовсе. Сперва предположили, что это потому что не было непосредственного контакта, однако людям хватало нескольких капель, попавших на кожу. Поэтому с величайшей осторожностью и множеством оговорок Димитри сообщили, что, скорее всего, фауна не страшна домашним животным. Разумеется, эксперименты были продолжены, но за ними уже стояло желание знать точно, что опасности для местных животных нет, а не реальная необходимость выявить риски. А вот зверей, живущих по другую сторону моря, пытались заразить совсем с иными целями. И наконец у ученых получилось — зеленая макака заболела так же быстро, как и человек, с легкостью разорвала кавказскую овчарку и сожрала её. Димитри было жаль и мартышку, и собаку, но выбора не оставалось. Ученым была нужна кровь этой когда-то симпатичной малышки и ее родственников, они хотели достать из нее лекарство для людей. Проверять его действенность тоже планировалось на обезьянах, а не на людях. Сперва пробовали добыть это лекарство из зараженного человека, специально пойманного живым, но ничего не вышло: тонкие иглы ломались об его вены, а из разрезов вместо крови вытекло нечто, непригодное к использованию, и немедленно затвердело, а потом начало испаряться, превращаясь в синевато-серую пыль. Впрочем, монстр все равно пригодился: из эксперимента люди узнали, что при температуре ниже плюс пяти он впадает в спячку и очень боится воды.

Димитри, опять же с оговорками и попытками стучать по дереву, оберегая себя от чужого колдовства, пообещали, что если все сложится, то что-то пригодное к использованию появится не раньше следующей весны. И это значило, что ремонтные бригады и их сопровождение по-прежнему станут рисковать жизнями, входя в очередной подвал. Новости из города напоминали сводку боевых действий, и Димитри приказал оказывать всякую помощь отрядам самообороны, стихийно формирующимся из жильцов на юге, вплоть до помощи с оружием. На Литейном возмущались и жаловались Дейвину, мол, доиграетесь, тот пожимал плечами и отвечал, что взрослый человек без оружия — это недоразумение, и лучше живой потенциальный враг, чем голодное чудовище, только что бывшее соседом. Ну а Лиска Рыжий хвост и ее безумные последователи все равно найдут, из чего сделать бомбы для их священной борьбы за свободу. Уж если им хватает ума ставить растяжки в подвалах жилых домов, где работают ремонтники, то остается только надеяться, что хотя бы часть этих придурков по неосторожности попадется фауне на обед.

Дейвин напросился на конфиденцию, как он сам выразился, «со странным вопросом». Когда он пришел, Айдиш был так погружен во что-то в сети, что вовремя не вылез, не сумел оторваться.

— Что это такое ты читаешь, досточтимый? — осведомился Дейвин.

Айдиш молча подвинулся и позволил ему заглянуть в монитор. Дейвин заглянул — и замер в восхищении. Такое же точно чувство, только сильнее, он пережил, когда мать его впервые привела в свою оружейную комнату. Только в этот раз он видел не оружие. Если бы он листал тетрадь, а не смотрел в светящийся экран, в этой тетради нашлось бы все на свете: стихосложение и боевая магия, летописи и исследовательские дневники, детские сказки и наблюдения за луной и звездами. И все это было играми и игрушками для детей. Простыми, понятными почти сразу и позволяющими занять время и голову на недели и даже годы вперед навыками и умениями, запоминающимися без слез, быстро и навсегда. Страница называлась «Школа на коленке».

— Чье это? — выдохнул Дейвин.

Айдиш посмотрел на него так, как будто это он пришел на конфиденцию к Дейвину — и был понят абсолютно и принят полностью:

— Моей коллеги, Полины. Она работает в корытовском лагере для уезжающих в Московию из края.

Дейвин тихонько вздохнул про себя: Корытово было далековато от Приозерска и саалан там не жаловали.

— Айдиш, так умеет только она? Или даже нет — эти игры собирает кто-нибудь, кроме нее?

— Да, конечно. У нее коллекция самая разнообразная, но не самая полная. Есть те, кто собирает только математику, у других коллекции задач по… э… в общем, тебе будет интересно. Есть третьи, они собирают курьезы о цветах и животных, есть четвертые, у них истории из старых летописей. И так далее. Мне просто удобнее брать игры из ее блога, тут все и сразу. Если бы не эти игры, дети давно бы разнесли пол-замка, и я бы не справился с ними даже с помощью местных коллег, потому что их слишком мало. А так — мы даже дружим.

— Спасибо, досточтимый. Ты обнадежил и обрадовал меня. Я пойду.

— Но Дейвин, а конфиденция? А твой вопрос?

— А конфиденция уже была, и ты только что дал мне и ответ, и утешение, и надежду. Спасибо, не буду тебя отвлекать.

На конфиденцию Дейвин приходил с грустью, а уходил с радостной уверенностью.

Он уже не чувствовал себя одиноким, найдя здесь Евгения, Женьку, друга и советчика в сложных мелочах, от которых так много зависит, но знать, что круг можно расширить, было очень приятно. Принципиального существования этой возможности было достаточно, чтобы не пытаться ею воспользоваться, да и служебные заботы не оставили бы для этого времени. Но не будь ее, дружба с Женькой не была бы настолько свободной и легкой.

В тот дурацкий май он едва обнаружил эту возможность, и утром за кофе был доволен и весел. Он жевал какую-то плюшку, намазывая ее вареньем, слушал, как Айдиш рассказывает князю о том блоге, который вчера показывал ему, кивал, поддакивал и думал о своем.

Вдруг Айдиш, прервав рассказ, сказал:

— А вот бы ее оттуда, из Корытово, к нам сюда.

Дейвин, уже освоивший местный юмор, не удержался:

— Такой бы пастью да меду хапнуть, как сказал медведь, увидав бегемота. Айдиш, она с тобой даже не поздоровается, а если поздоровается, побежит мыть руки, потому что по записям видно, что терпит она нас с очень большим трудом.

Айдиш оживился:

— А вот и поздоровается!

Дейвин усмехнулся:

— На что поспорим?

Айдиш пожал плечами:

— Ну, давай на коньяк.

Дейвин сразу согласился:

— Идет! На какой срок закладываемся?

Айдиш, потянулся за коммуникатором:

— Ты уже проиграл, смотри. Видишь комментарий от Айдара под записью? Ну так это я, Зарифов Айдар Юнусович по местным документам. Мы с Полиной полную седьмицу лет знакомы лично, встречались на университетских чтениях. И все это время переписываемся.

Дейвин пожал плечами почти с удовольствием. Не каждый день удается своего же конфидента заманить спорить на заклад:

— Ты меня сделал, да. Коньяк с меня.

Айдиш улыбнулся:

— А закуска с меня, я слегка сжульничал.

Князь тоже был доволен — день в кои-то веки начинался хорошо:

— А интересные тут женщины. Аугментина, которую ты нашел, Дейвин, и Полина эта твоя, Айдиш. И все эти их учителя. И даже Лиска Рыжий хвост. Она, конечно, площадной шут, но не пустое место. И ведь они не одни такие в крае. Было бы интересно как-нибудь с ними поговорить… Или с другими такими же…

Из новых приобретений этого апреля — барышня из шестого класса не скажу какой школы, ушедшая из дома в пятницу и пришедшая в воскресенье вечером. На улице, на минуточку, в тот день было плюс три с ветром и дождем. Что можно было делать двое суток в районе Московской площади в такой колотун, когда дома, на проспекте Ветеранов, внезапно трезвая мама и горячий чай — непонятно совершенно. Тем более неясно, как эта любительница приключений ни на оборотня не нарвалась, ни на глаза Святой страже не попалась… Доставили ее, однако, не они в Приозерск, а некие случайные шоферюги на газелях к нам в Корытово. В общем, загадочная история. Как бы там ни было, мы уже месяц ждем результатов запроса в опеку и ИДН-ОППН. Очень не хочется писать в администрацию наместника. Скольян да Онгай, конечно, может все решить, но неужели в отсутствие пинка от саалан ни одна структура в крае не работает? Родни в Московии у нашей приключенки нет, зато есть родня в Израиле и в Минске, все извещены, кто первый отзовется, туда и будем оформлять. Ну или Московия отпишется о сиротских местах в образовательные учреждения. Обратно в край от нас выдачи нет.

Из блога «Школа на коленке», 08. 05. 2019.

Новость о том, что наместник объявил набор в отряды самообороны, Полина прочла во Пскове после рабочего дня. Ее это вывело из равновесия до такой степени, что она не последовала собственному правилу: писать в блог Аугментины только из города, а в свой рабочий — только из Пскова. Она была настолько зла, что пренебрегла элементарной безопасностью: вместо городских айпи любая следилка показала бы псковский адрес. Перелогиниваясь, она тихо и монотонно говорила: «повылезли, мать вашу, благодетели, век бы вас не видеть, да чтоб вам так же кто-нибудь добро причинил, уродам…» дальше было совсем нецензурно, зато весьма разнообразно и изобретательно, все полторы минуты, потраченные на смену аккаунта, без повторений и пауз. К ее счастью, слышать это было некому, кроме нее самой.

Открыв окно для нового поста и выдохнув, она порадовала читателей на ночь глядя старой греческой притчей о разбойнике, который был совестлив и дал кусок хлеба людям, ограбленным им до нитки. В притче один ограбленный взял подаяние и умер, потому что данного разбойником было недостаточно, чтобы выжить. А другой подаяния не взял и позаботился о себе сам, и поэтому выжил. Послание притчи было очевидно: благодеяниями чужаков пользоваться не стоит, лучше справляться самим.

Дейвин, найдя этот пост поутру, восхищенно покачал головой и показал местным коллегам. Коллеги были искренне огорчены: это разрушило складывавшийся у них красивый план. Они были уверены, что Аугментина приезжает в город изредка, живя где-то в другом месте, и пишет о городе только во время визитов. Безопасники были уже готовы начать вычислять ее среди курсировавших по краю торговцев и наемных специалистов — и тут такая неприятность, стройная гипотеза рухнула: получается, что новости она узнает регулярно, и может писать вообще откуда угодно. Сейчас вот корытовский лагерь беженцев, неделю назад был Питер, а еще через неделю — да хоть Олонец. Так что привезти Аугментину князю в подарочной упаковке не получилось. Выслушав это, князь даже улыбнулся, хотя за день устал до предела, и сказал, что если сложится, он будет рад знакомству. Дейвин кивнул и подумал, что он, пожалуй, тоже был бы рад познакомиться.

Лиска Рыжий хвост, она же Алиса Медуница тоже прокомментировала создание отрядов самообороны в своем блоге. Юмор у нее был попроще, зато доходчивее для более прямых людей, не привычных ко всякой зауми. Она уже и так была в розыске, как автор «Манифеста убитого города», программного документа, прямо призывавшего уничтожать саалан физически, но продолжала активно провоцировать конфликты местных с имперской властью. Ее блоги доставляли неудобств не меньше, чем две новых угрозы: инородная фауна и незнакомая, но вполне ощутимая радиация.

На новость о формировании отрядов самообороны Лиска отреагировала короткой заметкой: мол, исторически «самооборона» — это от людей. А эти, пришлые, хотят защищать город от каких-то зомби-мутантов. Так что пусть прекращают делать вид, что умные, и честно пишут, что ищут санитаров в ветконтроль. Бобиков чипировать и стерилизовать, пусть и страхолюдного вида.

Дейвин, когда ему показали очередное творение «этой рыжей козы», хмыкнул и поинтересовался, как долго ее планируют ловить и когда выяснят, наконец, судьбу засады у квартиры ее родителей? И не пора ли ему забирать приданных для усиления местных мальчиков, раз за все время эта неуловимая девка так и не попыталась ни в свой дом наведаться, ни семейное гнездо посетить. Безопасники только вздохнули. Местные мальчики пропали с концами, как и парни Эмергова, попытавшиеся побеседовать с Лиской.

Полина запись Алисы тоже видела. Прочитала, поморщилась и закрыла окно браузера. Ей было понятно и то, что барышню все-таки понесло по кочкам, и то, что дальше лучше не будет. И что заниматься этим никто не станет, тоже было очевидно. Так что, решила она, помогать уже поздно и нечем, да никто и не просил.

В тот день местные друзья и коллеги Дейвина в первый раз за все время общения пригласили его к общему столу. Застолье показалось сааланцу странноватым — трапеза была одновременно походной, траурной и праздничной. Ему рассказали, что в этот день город отмечает годовщину победы в огромной войне, в которой участвовал край, и сказали, что эта годовщина семьдесят четвертая. Дейвин отметил себе на будущее внимательно изучить тему, а вслух сказал только, что если война помнится столько лет, победа в ней наверняка далась дорого и была предметом гордости. Судя по тому, как отреагировали коллеги, он угадал. Вина на столе не было, был местный жуткий напиток, водка. На вид это было неотличимо от воды, а на вкус — как горячий лед. Опьянение после него было таким же странным, трезвым и злым. Разговоры за столом пошли вполне соответствующие: про работу, причем про самые неприятные ее части.

Дейвин неожиданно для себя рассказал, что князя, как коллеги и предупреждали, действительно нагрузили Озерным краем против его ожиданий. И добавил, что они все рассчитывали уже собирать вещи и отправляться домой, и тут на тебе. А потом еще посетовал на то, что дома тоже ситуация присмотра требует очень настоятельно, и жена, конечно, справится, но это же не дело.

Ему в ответ излили душу про «придурка да Шайни», который при Гаранте выглядел прилично, а потом сорвался с цепи и наворотил невесть чего, и упомянули нормальных людей, которые давно у Эмергова, а присутствующие, как последние идиоты со своим благородством, в этих развалинах без света и горячей воды, и половину ежедневного необходимого их семьям приходится покупать у, прости господи, каких-то панков.

Он посочувствовал коллегам, сказав, что понимает их сложности, и что необходимость работать между двумя законами и двумя системами правил никому не добавляла ни радости, ни сил.

Ему в ответ выразили сочувствие по поводу хлопот с Сопротивлением, которые только начинаются. И отдельно добавили, что «мирное» Сопротивление тоже те еще пряники: у боевиков воплей до неба, но пока один теракт, и тот пшиком кончился, ты же тут сидишь. Выпили и за его успех в той дурацкой истории. Морщась после очередной стопки, усатый капитан сказал: «кстати, крутое у тебя оружие, парень, респект» — и вернулся к теме мирного крыла Сопротивления, а именно к тому, что ребятки Аугментины на той неделе за какие-то провинности двоих своих втихую прикончили, и фиг ведь докажешь.

Когда разливали по последней, у всех присутствующих одновременно квакнули коммуникаторы. Дейвин посмотрел в свой и очень тихо сказал «какое у вас интересное понимание пшиков… только убитых на месте шестнадцать». Все очень быстро распрощались и разъехались по разным местам разгребать одно и то же чрезвычайное происшествие.

Москва, 9 мая — РИА Новости. Теракт в Озерном крае: по крайней мере 16 человек погибли, 7 ранено. В Санкт-Петербурге грузовой автомобиль врезался в толпу людей, выходивших из храма Потока после службы. Точное количество жертв на данный момент не известно. Среди погибших есть как гости края, так и местные жители. За рулем фуры-рефрижератора находился житель Ленинградской области. Он был задержан и дает показания, однако пока представители власти его имя не называют.

Быстро просмотрев фотографии с сайта новостей, я улыбнулась и подумала, что Эгерт был прав. Это действительно работающая стратегия. Несмотря на то, что маги саалан остановили грузовик и даже смогли взять водителя живым. Чтобы он ни рассказал, он все равно будет одиночкой, хотя пацанчики Эмергова уже взяли на себя ответственность за акцию. И их успеху я слегка завидовала, шум вышел, что надо, на весь город. И жаль, что их человека взяли живым, им стоит подумать, как избежать подобных эксцессов в будущем. Теперь оставалось выполнить завет Аугментины и выстроить независимые от папы Эгерта цепочки финансирования покупки и доставки оружия. Не грузовиками едиными. Да и из ветконтроля получится хорошая цель.

Когда живогородцев после приснопамятной акции в защиту Дворцовой площади собрали повестками на беседу с легатом, они готовились к худшему: это было сделано слишком скоро и чересчур официально. То есть все участники февральского визита к наместнику получили повестки в Адмиралтейство через полицию. Потом, в разговорах между собой, они постепенно выяснили, что ни один из получивших повестки не надеялся вернуться домой. Но встреча прошла совершенно вразрез с их ожиданиями.

После разговора они спросили Димитри, почему о городе, его нуждах и перспективах он говорит именно с ними, а не с официальной администрацией и мэрией. Он им ответил: «защищать площадь от того, что вы сочли поруганием, пришли вы, а не они. А они даже не предупредили меня о том, что мой выбор неприемлем для города, хотя должны были. Значит, вам город дороже, чем им, вы знаете и любите его больше. Поэтому и дела города я буду обсуждать в первую очередь с вами, а не с ними». И как сказал, так и сделал. Так что они пересмеивались между собой при встречах и в чатах, напоминая друг другу, что первый раз все ждали, что после этой встречи их всех сложат в один овраг. Но все равно пошли. Шутки на эту тему были смешными почти два месяца, пока Димитри не вернулся обратно уже полноправным главой края. И тот их нечаянный выбор — идти на встречу, с которой можно не вернуться, вымывшись и в чистом — в начале марта в городе был сам по себе почти подвигом, но как-то вошел в обиход. Так что участники Живого Города выглядели на фоне всех остальных горожан щеголевато и даже несколько пафосно. Димитри не показывал, что как-то замечает это, но после возвращения он поставил встречу с ними перед официальной пресс-конференцией. Это было, фактически, официальное признание наместником Живого Города не просто существующим явлением, а значимым и ценным партнером по делам и задачам в крае.

Конечно, после вчерашнего следовало выразить наместнику соболезнования — шестнадцать человек потерять, лично давно знакомых и, видимо, ценных, раз они здесь с ним — это серьезное горе. Личное в том числе. Разумеется, все нужные слова были сказаны. На лице Димитри, услышавшего соболезнования от местных жителей, соотечественник которых вчера убил его людей, отразились сложные чувства: удивление, задумчивость и даже озадаченность. Так же задумчиво и озадаченно он сказал «спасибо». После чего перешел сразу к делу, как он обычно и поступал.

В этот раз наместник показал собравшимся фотографию из зарубежной поездки и спросил, правильно ли он опознал вот этот экспонат из эрмитажного альбома. Естественно, сразу сказать никто не смог — фото на коммуникатор никогда не бывает достаточно четким — но похоже было очень. Князь сказал, что владелец это честно приобрел на аукционе, и что на его, Димитри, взгляд, пожар в Эрмитаже маскировал хищения. Потом добавил, что провернуть хищения в таких масштабах было бы невозможно без участия местных. Прямое заявление, за этим последовавшее, выглядело вполне программным. Князь сказал, что для возвращения достояния в край он со своей стороны готов сделать все — но отследить появление эрмитажных вещей (он так и сказал — вещей) на аукционах и в каталогах частных коллекций не сможет. По крайней мере, без помощи специалистов. Что-то он сумел вытрясти из местных саалан — и князь показал рукой в правое крыло здания — вон там пять комнат, разбирайтесь. И, пока собравшиеся не пришли в себя, задал вопрос, ставший гвоздем вечера: — кстати, у кого-нибудь есть идеи, куда это все теперь девать?

Вечером, после пресс-конференции и еще двух часов утомительной текучки в Адмиралтействе князь и Дейвин приходили в себя в апартаментах князя. Димитри пошутил:

— Ты слышал? На тебя в обиде друзья тех семерых. Говорят, что ты над ними поглумился.

Дейвин искренне огорчился:

— Я не понял, что их так обидело… Я просто не хотел оскорбить их традиции и постарался дать семьям и друзьям возможность достойно провести погребальный обряд… надо будет спросить Евгения, что я все-таки сделал не так… — горестно махнул рукой и допил все, что было в кубке.

Димитри рассмеялся:

— Их лучше обижать почаще, может быть, хотя бы это заставит их задуматься над тем, что следует делать, а что нет. Кстати, Дейвин, ты уже можешь мне сказать — вот те твои семеро и этот вчерашний один, это одна и та же пьёвра? И если одна и та же, то где у нее сердце?

Дейвин думал долго, с десяток вдохов. Потом уверенно сказал:

— Похоже, разные, мой князь. И они вот-вот подерутся.

Князь заинтересованно развернулся от окна, к которому успел подойти:

— Да? Так может быть, им помочь?

Дейвин на некоторое время опять впал в задумчивость. Князь успел снова повернуться к окну, начать прикидывать скорость движения по небу одной особенно крупной звезды и даже прийти к каким-то выводам, когда да Айгит наконец ответил ему.

— Я бы не стал вмешиваться. Пусть сперва покажут нам весь свой рост.

Димитри, не поворачивая головы от окна, кивнул:

— Хорошо, Дейвин. Пусть подерутся сами.

Утром наместник вызвал мальчишку с набережной, Стаса, к себе в кабинет и объявил ему: «Ты едешь в Москву. Формально — учиться экстерном, курс уже оплачен, реально — на месте разбираться в схемах торговли живым товаром, не отправленным в метрополию через портал». Посмотрев на растерянного вассала, князь снизошел до объяснений: он счел, что выгоднее оплатить подростку экстернат, чем ждать два с лишним года, пока он доучится. Стас развел руками: тогда, мол, ему нужен еще и паспорт. Димитри наклонил голову: — «не понял, объясняй». После четверти часа маханий руками, сопровождаемых разнообразными «как бы», «типа» и «вроде как», терпение Димитри кончилось. Он позвонил муниципалам, задал нужные вопросы и услышал, что те слова, которых у Стаса не нашлось, звучат как «фактическая эмансипация подростка по факту наличия самостоятельного легального постоянного источника дохода». И что да, паспорт нужен, и все законно, причиной для получения паспорта и всего набора прав стала «полная финансовая независимость подростка от родителей» — то есть, положенное денежное содержание от князя.

Димитри завершил разговор и посмотрел на Стаса так, что тот попятился.

— Погоди, я тебя еще не отпускал.

— А я никуда не иду. — Юноша был сама независимость. Если не приглядываться, конечно. Приглядевшись, можно было увидеть, что сквозь независимость светятся тревога и смущение.

— Хорошо. Теперь ты, ты сам, рассказывай мне, чем эта сделка отличается от покупки тебя в собственность. И почему против этого твои родители не возражают, а против отъезда твоей сестры в Аль Ас Саалан возражали и ты, и они.

Стас открыл рот, потом закрыл и снова открыл:

— Ну ты сказал. То трудовой контракт, а то траффикинг.

— Что? — не понял князь

Пацан поморщился:

— Ну рабство, рабство. У нас называется так. А про отличия… Ты мой работодатель, у меня с тобой трудовой контракт по обоюдному согласию, за полный соцпакет и денежную компенсацию рабочего времени, четыре часа в день, все по закону. А Ксюху забрали, не спрашивая. Что там за условия — еще поди узнай, для этого ее сперва найти надо, и уж понятно, что ей никто ни школу не оплатит, ни тем более ее работу. Она — объект траффикинга, или рабыня, одно другого не лучше. А я — нормальный наемный работник.

Князь кивнул:

— Хорошо. Ты объяснил это мне, значит, объяснишь и любому спросившему. Завтра едете в Москву, с тобой едут двое, Гейр и Дэлис. Отчитываться будешь письменно раз в неделю, если что-то найдете, то иначе. Иди собирайся, и перед поездом зайди попрощаться с родителями, едешь надолго. Им скажешь, что едешь доучиваться в Москву, больше ничего не говори, оттуда напишешь.

Князь убрал Стаса из края, закономерно подозревая, что парень сильно рискует, болтаясь тут с его кольцом. Уж если вчерашнее произошло, то до идеи резать своих, имеющих дела с пришлыми, это их Сопротивление додумается в лучшем случае к следующей полной луне, а в худшем — может быть, и через час. Кроме того, подростку выявлять нелегальные схемы легче, его никто не принимает всерьез. Дэлис, конечно, не Дейвин и не Асана, но она не даст в обиду ни Гейра ни Стаса, на нее можно положиться.

Она у них хорошенькая, как кукла. Не Барби, а другие, дорогие коллекционные… шарнирные куклы, вот. На эльфа похожа, не на сааланку, а на нормального эльфа, большеглазая такая, тоненькая. Но под противочумным костюмом, который она надела еще в машине, этого не было видно. Это на их странице ВКонтакте видно, я смотрел уже. Решительности в ней столько, что с запасом хватило бы на наместника и на обоих его заместителей. Правда, из них никто не присутствовал, были какие-то другие их мужики, приехавшие на место выхода двух фавнов и трех собак одновременно с иммунологами. Тварей пристрелили, место оцепили, в штаб позвонили, машина прибыла в течение десяти минут. Трупы начинают разлагаться через четверть часа, а пробы брать нужно с еще целых.

Вот в этом самом противочумном костюме, темно-зеленом с голубеньким, она и пошла к оборотню. Метр шестьдесят пять деловитого спокойствия и пятьдесят килограммов медицинского цинизма высокой концентрации.

Полицейский попытался ее притормозить — погодите, мол, мы еще не уверены, что он умер. Может пошевелиться.

А она в переговорное устройство и отвечает:

— Ну значит, вы выстрелите.

Ей полиция хором:

— А если он вас укусит?

А она им:

— Ну значит, выстрелите в меня тоже.

И вот тогда кто-то из сааланцев ее и спрашивает:

— А зачем вы к нему собираетесь подходить?

Она сперва попыталась сказать, что вот, надо же взять слюну, соскоб оттуда, соскоб отсюда, а потом махнула рукой и полицейского, лося здорового, ну не как сааланцы, но все равно, пытается плечом подвинуть.

И тут ей сааланец заявляет:

— Но для этого совсем не надо к нему подходить! Это вовсе не обязательно! Надо просто поднести к нему сосуд!

И ты представляешь, я вижу, как пробирка плывет по воздуху прямо к этой туше, а за ней пипетка, и пипетка сама набирается этой жижей с туши, и в пробирку содержимое сливает! А потом второй раз, и третий. И шпатели-банки, вся эта хрень, так же туда-сюда летало и приходило прямо в руки девочке-иммунологу, а она забирала и составляла в контейнер. И потом с контейнером уехала. Точнее, ее увезли, она в салоне машины сидела, а водитель в кабине, с поднятыми стеклом. Они уехали, а мы остались фотографировать, как полиция трупы жжет. Обычно жгли, с керосином. Но в материал это все не войдет, конечно.

Из внутреннего чата Фонтанки.Ру 15 мая 2019 года.

В середине мая Димитри, уже наместник, снова проводил инспекцию сосновоборского защитного купола. Он уже знал, что сама идея эксперимента на ЛАЭС была ошибкой. Вряд ли маги, что бы они ни делали на станции, могли себе представить, что их действия приведут к аварии, так дорого стоившей краю и империи в целом. К счастью, они не пренебрегли традиционным правилом и, прежде чем начать, изолировали станцию и прилегающую территорию стандартным для саалан куполом. Собирались ли они напрямую вмешиваться в работу реактора, или были намерены попытаться использовать выделяемую им энергию для подпитки заклинаний, теперь было неважно. Формирование купола перед началом работы было обычной предосторожностью, которой учили всех будущих магов. И конечно, сплетая заклятие, люди не предполагали, что останутся внутри навсегда. Именно эта предосторожность погубила их и спасла город и край.

Когда произошла авария, почти все, что взрыв выбросил из реактора, осталось внутри периметра, перекрытого куполом. Он был завязан на Источники, мощные неисчерпаемые месторождения магической энергии. После взрыва они погасли, за ними следом должна была исчезнуть и защита, но за считанные десятки минут, остававшиеся у магов на станции, они успели найти какие-то другие резервы. По рисунку и из логики событий Димитри предположил, что часть этого резерва предоставили магам какие-то бывшие рядом с ними люди. Причем, похоже, они сделали это осознанно и добровольно. Если бы не их общий выбор, радиация накрыла бы и окрестности станции, и весь Финский залив, и сердце края, Санкт-Петербург, и Зеленогорск. Могли пострадать Приморск, и Усть-Луга.

Позже на первичный слой защиты досточтимые, поспешившие к месту гибели своих коллег, наложили еще не один слой заклятий, и сейчас купол виделся князю многослойным переплетением цветных нитей, произвольно меняющих свое положение, истончающихся, рвущихся и появляющихся вновь. Внутри было ничуть не лучше, прямо в воздухе плавали обрывки и ошметки того, из чего и сплеталась магическая защита города. Досточтимым Академии, занятым работами вокруг ЛАЭС, можно было бы посочувствовать, если бы они не разгребали последствия ошибки своих коллег. Слова магов Академии об общих деле и горе звучали очень красиво, но Димитри знал, насколько неохотно его люди соглашались помогать досточтимым, несмотря на возможность получить хорошую и интересную практику. Причины такого отношения его людей к досточтимым князю тоже были хорошо известны. И то, что Димитри пришел в край легатом, давало им возможность в марте отказывать магам Академии с легким сердцем. Мол, вот будет следующий наместник, его и попросите, а мы тут временно и у нас другая задача.

Теперь эта головная боль и все хлопоты, связанные с обеспечением безопасности своих и местных, оказалась частью длинного списка задач князя. Своего решения относительно обслуживания купола он не изменил, и подтвердил достопочтенному, что обеспечением безопасности в зоне бедствия должны заниматься маги Академии. Но все равно он снова и снова пересматривал оцифрованные видеозаписи ядерных взрывов и размышлял, перебирая варианты возможного развития событий в тот осенний день на станции, все еще длящийся для оставшихся под куполом. Он пытался найти вариант решения отложенной ценой их жизней проблемы и не находил его.

03. Дни одинокой луны

Первое лето у наместника и у его первого заместителя получилось сумбурным и скомканным: слишком много дел требовали пристального внимания обоих. Собственно, летом оно и не было: после жаркого мая все три светлых месяца сааланцы кутались в плащи и снимали свои национальные перчатки только в помещении. Димитри уже привыкал спать на конфиденциях и в самолете, Дейвин с утра до ночи инструктировал недомагов, присланных в помощь местным специалистам. Молодняк ездил по краю с биологами и собирал образцы, обеспечивая безопасность участников. И, разумеется, публиковал свои подвиги в социальных сетях, быстро осваивая местные технологии и привыкая к тому, что для жителей края все их чудеса обыденны, как смартфон. Их земные партнеры, видя перед собой в очередной раз безусого юнца или девицу, которой место за партой или дома за уроками, злились на беспечность администрации, приславшей еще одну деточку. Но твердя этим детям про технику безопасности, все-таки работали, постепенно смиряясь с мыслью, что у саалан грамотным техническим специалистом может быть и подросток.

Иногда Димитри казалось, что местные работают, только когда на них пристально смотрят. Единственное, что они в этом году сделали на редкость быстро и дружно — эвакуировали людей, остававшихся в районах вокруг станции. Теперь не из-за аварии, а из-за оборотней. Обо всем остальном приходилось напоминать, и не по разу. Каждый новый день откусывал еще чуть-чуть ночи, предсказатели погоды, как местные, так и саалан, перестали грозиться снегом, и князь еще раз спросил городскую администрацию, что с водопроводом. До следующей зимы оставалось два десятка недель, не больше. А колодцы тут встречались только в деревне и то не всюду. Горожане привыкли, что вода сама приходит в дом, настолько чистая, что ее можно пить, и значит, водопровод был им необходим. Но весной оборотня застрелили уже в черте города, и перед смертью он успел искусать сантехника, проверявшего в подвале трубы. И всем стало ясно, что задача вернуть воду в город из сложной начала превращаться в почти нереальную. Без вооруженного сопровождения идти в подвалы городских многоэтажек работяги отказывались наотрез, а стражи порядка как-то не особо желали быть сожранными или понадкусанными фауной. Надо было что-то делать, чтобы город не опустел совсем.

Дейвин ехал с донором из Приозерска в Санкт-Петербург на его машине. Он был уже не первый раз за рулем, просто накатывал часы перед сдачей экзамена на права, и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы говорить на довольно нервную тему. Евгений спросил, почему при всей свободе нравов саалан Дейвин предпочитает одиночество и ничего не делает, чтобы приобрести других близких друзей или подруг. Может быть, он задал вопрос не в тех формулировках, а может, Дейвин не так понял его слова, но он ответил не совсем о том, о чем был вопрос.

— Женька, со своими мне ничего не светит, пока я рядом с князем. На меня просто никто не посмотрит там, где есть он.

Донор улыбнулся:

— Дэн, хватит себя заживо хоронить… Ой, прости. Я хотел сказать, что это правится в два счета.

— Да я-то прощу, тем более в приватном разговоре. Женька, я тебе не первый раз говорю, что для наших такие шутки — уже некромантия, а это серьезное обвинение. Поэтому впредь, пожалуйста, выбирай другие сравнения. Но давай вернемся к теме. Мне кажется, пользоваться иллюзиями для того, чтобы привлечь женщину — неблагородно.

— А это смотря какие иллюзии. Я тебе покажу пару фокусов из местного набора, иллюзиями их не назовешь, но они работают не хуже.

— Ты правда надеешься этим что-нибудь изменить? Давай остановимся, я хочу договорить, глядя на тебя, а не на дорогу.

— Дэн, это моя работа, в конце концов. Не надеюсь, а знаю, что изменю. Но я не понимаю, как, прокопавшись в моем сознании несколько часов, ты ухитрился это игнорировать. Вот тут прижмись и останавливайся.

— Хорошо, давай я сам попробую вспомнить.

— Ну и что ты замолк?

— Женя, я запутался. Насыщенные цвета мне противопоказаны по цветотипу, но показаны по росту, и что делать?

— Во-первых, давай выйдем и подышим. В-вторых, Дэн, пожалуйста, забудь слово цветотип, если ты не намерен им ругаться. Как это трогательно видеть каждый раз: ты взял все, что было у меня в голове, но применить на практике можешь хорошо если одну десятую. И извини, но гардероб придется изменить.

— Что, весь? — Дейвин выглядел по меньшей мере озадаченным. Евгений кинул. На лице у него было написано сочувствие. Очень много сочувствия.

— Ты, кажется, пытаешься всю свою романтичность выразить в цветовой гамме.

— Мою — что? Ты назвал это романтичностью? Серьезно?

— Вполне, — кивнул Евгений. — Глядя на твой костюм, можно вспомнить воду Ладоги, мокрые камни и мокрые ивы, вечернее небо и ночной туман. Но это все так, пока одежда на вешалке. А стоит тебе в это одеться, и эффект получается обратный. Вот ты передо мной стоишь, и я вижу неприятного чувака в тускло-пыльной одежде. Гораздо более неприятного, чем известный мне Дэн. Твоя судьба — чистые цвета. Можешь даже носить темные, насколько ваш этикет это позволяет, но не выбирай сложные, если речь идет об одежде. А всю эту тонкую романтику с неуловимыми оттенками лучше держать в раме на стене кабинета.

Дейвин молча кивнул. Евгений продолжил, с удовольствием щурясь на солнце.

— Я знаю, что вы стараетесь не носить гладкие ткани, но пусть на тебе будет хотя бы не узор, а ткань с выработкой. И чем незаметнее будет выработка, тем лучше. Да, вот еще что. Жойс на тебе должны сидеть очень плотно, чтобы не крали рост. Вы все равно кроите прямо от бедра, так что узкими они не будут. И когда будешь заказывать новое, попроси удлинить каждый эннар и даже любой грисс примерно на ладонь от привычного. По возможности заменяй их… Черт, опять забыл. Не записал и забыл, как зовут этот ваш жилет для фехтования и жарких дней.

— Челек? Хорошо. Он должен быть светлым?

— Да, конечно. Шейный платок носи навыпуск, поверх рубашки. Он у тебя дополнительный яркий акцент. Смотри, как его надо завязывать, чтобы он работал на твои цели.

Евгений уверенно взялся за шейный платок Дейвина и завязал его другим узлом, продолжая говорить:

— Цвета рубашек у тебя должны быть ярко-светлые, так, чтобы они казались белыми под курткой, но не были белыми на самом деле.

— Экая дерзость.

— А что делать? Дерзких любят. Хочешь внимания — будь дерзким внешне. Тем более что твоему характеру это вполне соответствует. И кстати, завтра мы с тобой едем к визажисту, учить тебя краситься.

— Я умею, спасибо. А вот вы, кажется, нет. Местных мужчин я ни разу не видел в мейке, а то, что нашел в видео, меня не устроило.

— Дэн, то, чем ты пользуешься, не годится. И, кстати, манера наносить мейк тоже… Ну… Не очень удачная. И ради всего святого, прекращай пользоваться тем, чем пользуешься сейчас. И больше там не покупай. Мейк не моя специализация, поэтому давай съездим к профи и тебе подберут необходимый комплект. С визажистом можно обсудить, чего именно ты хочешь добиться, и подобрать соответствующие варианты. Будешь пользоваться вниманием не хуже князя. Я сказал, я сделаю.

— А если князь у тебя закажет консультацию?

— Ну значит будете одинаково хороши для своих. Здешние-то от вас и так в обморок падают. Тебя сменить за рулем?

— Нет. Я не устал, просто озадачен.

Незадолго до праздника летнего солнцестояния Димитри нашел время применить свои расширенные полномочия. Зимой, когда он приехал в край легатом, достопочтенный заявил, что ЛАЭС — дело Академии, она справляется с ним хорошо, купола стоят, и вот нечего светской власти им мешать делать их работу. Князь тогда считал, что его пребывание в крае ограничится несколькими месяцами. Он охотно согласился с досточтимыми и не только не стал настаивать на допуске светских магов к станции, но и отказал магам Академии в помощи, за которой они пришли уже весной. Впрочем, задачу они решили, как и обычно. Что бы ни творилось на самой станции, в Сосновом Бору радиации не было, и, если бы не оборотни, вопрос о возможном возвращении жителей встал уже к концу года. Но это было до возвращения князя в Озерный край с печатью наместника. Сейчас волей императора Димитри не только полностью отвечал за край, но и мог диктовать свои условия. Вот он и заявил достопочтенному, что светским магам тоже стоит тщательно исследовать ЛАЭС, купол вокруг нее и «невзорвавшийся реактор» — так назвали увиденное на станции местные еще зимой.

Какие-то крючкотворы, надзиравшие за правильностью использования сил, оживлявших реактор, побывали на станции почти сразу после аварии. Они пробыли там всего несколько часов, засняли все на камеры, поудивлялись и спешно покинули край, потребовав перед отлетом предоставить им все отчеты спасателей и служб, занимавшихся ликвидацией последствий аварии. И как раз к июню Димитри получил их доклад, из которого следовало, что в аварии виноват персонал станции, недостаточно тщательно соблюдавший технику безопасности. Причем этот замечательный вывод они сделали из того что запрошенные ими данные им никто не спешил предоставлять, поскольку оставшимся в живых сотрудникам станции было не до европейских комиссий, а исследования досточтимых местным ученым ничем бы не помогли. Сперва эти бумаги попали к Димитри, и он не отказал себе в удовольствии отнести их достопочтенному и попросить прочитать вывод при нем. Достопочтенный, дочитав, ошарашенно посмотрел на князя, а потом сказал: «Это переходит всякие границы. Мы не знаем, что там случилось, а они уже виноватых назначили!». Димитри философски пожал плечами и сказал: «Именно».

Так что, раскидав дела одного из дней по другим, настолько же загруженным, князь поехал в Сосновый Бор, осмотреть все внимательно как обычным, так и магическим зрением. Достопочтенный пытался было возражать, но наместник напомнил ему об условиях, на которых принял край, и тот был вынужден отступить. Димитри не сомневался, что тот найдет способ отплатить за обиду, но отступать не собирался.

Впрочем, увиденное на станции сильно не порадовало ни князя, ни его команду. Академия не особо распространялась о том, какую задачу решали маги, работавшие на станции. Он примерно предполагал, что могли делать досточтимые: разговоры вполголоса о какой-то особой чистой энергии из Нового мира давно ходили по Метрополии. И казалось логичным, что маги решили хотя бы проверить, можно ли ее использовать в заклинаниях вместо источников. Сперва Димитри принял молчание досточтимых за попытку скрыть суть эксперимента, но из того, о чем говорили, а скорее, из того, о чем и как умалчивали досточтимые, понял, что группа, работавшая на станции, отчитывалась перед достопочтенным очень условно и формально. Поэтому и сказать, что пошло не так, никто не мог: данных просто не было.

Кроме вассалов, получивших от князя поручение заниматься этой задачей, князем были приглашены в край несколько его знакомых придворных магов. Они занимались Искусством ради самого Искусства и удовлетворения собственного любопытства, принадлежали к славным и древним семьям, и были не особенно дружны с Академией. Получив таким способом гарантии сохранения разработок в секрете, Первыми приехали Ардеран и Иденай. Димитри сам отвез их в Гатчину, познакомил с такими же теоретиками из местных ученых и оставил искать общий язык во всех смыслах.

Так и получилось, что к ЛАЭС поехала довольно разношерстная компания: сам Димитри, его маги, Дейвин со своими самыми толковыми студентами, знакомые князя, по стечению обстоятельств ставшие независимыми экспертами из столицы Аль Ас Саалан, специалисты из местных, с которыми князь свел столичных математиков и философов, руководство спасательных служб и, разумеется, досточтимые, занимавшиеся куполом все это время — в качестве экскурсоводов.

Первый раз они остановились у внешнего купола. Досточтимые построили его после возвращения Источников примерно в километре от самой станции. Он обеспечивал безопасность на случай, если не выдержит внутренний купол, накрывающий место аварии. Для магов он выглядел как радужная чаша, опрокинутая на станцию. А человек, не владеющий Искусством, в солнечный день вообще ничего заметить не мог, не столкнувшись с пружинящей преградой посреди поля. Только увидев капли дождя, стекающие с невидимой полусферы, можно было догадаться о ее существовании.

Изначально считалось, что единственная цель купола — удержать выброс внутри периметра. Когда выяснилось, что фауна не имеют никакого отношения к земным животным, саалан сперва решили, что это чуждое лезет со станции. Но тщательная проверка показала, что оба купола совершенно непроницаемы, как им и положено. Откуда берутся оборотни, пока оставалось загадкой, но выходили они откуда-то из зоны отчуждения.

Визитеры чуть замешкались у купола, ожидая, пока досточтимые откроют проход, и князь услышал за спиной тихий, но очень эмоциональный разговор между приглашенным им магом и местным ученым. Речь шла о каком-то эксперименте.

— Я тебе, обалдую, пять раз показал.

— Сам ты недоумок, раз свое же рассчитать не можешь, сделать и обезьяна в состоянии.

— Да? Вот вернемся — повтори процедуру сам!

Димитри улыбнулся про себя: процесс установления связей пошел. Высоколобые умники, начав разговаривать, или найдут какой-то общий язык, или разругаются вдрызг. Со своей стороны князь сделал, что мог — позволил знакомству состояться.

Еще в первый визит внутренний купол произвел на наместника сложное впечатление. Его обучали прежде всего как боевого мага, так что он привык к смерти в самом разном ее обличии. Но вид купола над ЛАЭС озадачил даже его.

Местные, работавшие на ликвидации станции, в итоге сошлись на формулировке «на станции непроизошел взрыв». Она была ужасна с точки зрения языка, но точно отражала суть: взрыв на станции случился, но не развился и не закончился, потому что маги его заморозили. В машинном зале замерли взлетающие и разлетающиеся на куски стержни, кусочки урана и металлические фрагменты, перегретый пар поднимал крышу и никак не мог сбросить ее. Небывалая, невиданная для саалан мощь, разбуженная магией, но не являющаяся ею, дремала, готовая завершить начатое. Случись это — и море, дышащее в двух шагах отсюда, умерло бы вместе с городами, лесами и реками края, но страх вызывало не это. Начиная эксперимент, маги накрыли станцию куполом для безопасности живущих вокруг. Никто не думал о беде, для саалан это была часть обычной практики, ведь заклинания могут выходить из-под контроля даже у самых опытных магов, чему свидетельствовали мертвые поля, образовавшиеся вокруг обиталищ горе-колдунов, переоценивших свои силы. Маги не первый раз работали на ЛАЭС, не первый раз сплетали нити и закрепляли их, но в том октябре предосторожность оказалась спасительной. Никто не знал, в какой момент пропали Источники, и почему маги на станции действовали так, как выбрали. Точно удалось установить только одно: купол строился и собирался из драгоценных камней, принесенных магами для работы, и жизней людей, оказавшихся на станции. Они все так и остались вплавленными в него, не живые и не мертвые. И они не могли продолжить свой путь в Вечность, пока их общее дело не окажется завершено.

Не надо было быть магом, чтобы увидеть их, оставшихся на станции. Для местных, как Димитри уже успел убедиться, это выражение означало, что люди похоронены там, где погибли. И реальность, в которой герои продолжали жить какой-то непонятной нежизнью и умирать несмертью, для специалистов любого уровня оказывалась шоком. Впрочем, маги саалан тоже пугались, взглянув на купол Зрением.

Досточтимые разливались соловьями, проводя одновременную экскурсию и для местных, и для магов. Большую часть того, что они рассказывали, Димитри уже и слышал, и читал в их отчетах. Заскучал не только он: Дейвин поймал его взгляд и жестом показал, мол, я тут прогуляюсь. Димитри кивнул и продолжил слушать. Ему предстояло присутствовать при всех формальностях инспекции зоны бедствия, а потом его ждало очередное совершенно бессмысленное на его взгляд совещание о надежности купола из любимых местными.

Наместник императора Аль Ас Саалан в Озерном крае, князь Кэл-Аларский и вице-император Ддайг Димитри да Гридах сегодня во время специальной инспекции совершил плановый осмотр места аварии в Сосновом Бору. Также он принял участие в совещании служб, ответственных за работу в аварийной зоне. На этом совещании он заверил администрацию края в надежности и безопасности купола, установленного саалан. Наместник подтвердил обязательства саалан по поддержанию и укреплению мер безопасности, подчеркнул необходимость расследования причин не только силами местных специалистов, но и силами Империи Белого Ветра, поскольку их специалисты находились во время аварии на станции. Господин наместник выразил надежду найти верное решение в этой непростой ситуации и пообещал краю помощь и поддержку империи.

18. 06. 2019, информация на портале администрации империи в крае.

Сперва Дейвин решил вернуться назад и осмотреть края внешнего периметра. У него не было какой-то конкретной цели, он и Зрением-то почти не пользовался. В любом случае, маг собирался вернуться на станцию один, чтобы без помех сосредоточится и разглядеть детали. И для начала ему хотелось представить себе хотя бы примерное количество необходимых действий. Его считали занудой, и говорили, что без предварительного плана он и ложку в руку не возьмет, но он просто не любил ходить два раза, если можно обойтись одним.

Граф мысленно представил карту и прикинул, откуда бы он смотрел на ЛАЭС, будь он местным, решившим сделать красивые фотографии для социальных сетей. Кивнув гвардейцам, он взял ближайшую машину и поехал на пирс в устье местной речушки. ЛАЭС отсюда была хорошо видна. Магическим зрением купол с этой точки виделся мыльным пузырем. Если кто-то стоял здесь в момент аварии, он мог увидеть все, что было. Окажись тут маг, картина была бы еще более полной. Должно быть, до аварии этот пирс использовали как причал для яхт. Сейчас он был пустым и голым. Дейвин подошел к самому краю бетонной плиты, посмотрел в воду под ногами, потом снова на станцию — сперва глазами, затем Зрением. Повернулся, не меняя режим обзора, и заметил какой-то странный отблеск в камнях, обрамляющих пирс. Подойдя к нужному месту, наклонился и поднял что-то. Находка оказалась медальоном на стальной цепочке, сделанным из металлического осколка шириной в два пальца и длиной с треть ладони. Рядом с ним совершенно точно колдовали год или около того назад, следы заклятий въелись в металл настолько глубоко, что не истаяли и не пропали за прошедшее время. Но создан он был не колдовством. Довольно давно, почти восемьдесят местных коротких лет назад, этот осколок был частью чего-то большого и смертоносного. И это большое, перед тем, как распасться и даже после, забирало жизни у врагов этой земли. Потом железо лежало в земле, пока его не нашли и обработали вновь. Маг посмотрел обычным зрением и прочитал гравировку: «Это было недавно, это было давно». Под фразой были пять параллельных линий и между ними какие-то смешные значки, похожие на флажки. Похоже, в Новом мире появился неучтенный фактор. Очередной.

Маг уже возвращался, когда Асана кинула ему Зовом забавный, на ее взгляд, эпизод. Дело было в полицейском участке. Кто-то из гвардейцев помогал местным регистрировать имеющееся на руках у населения оружие. Отряды внутриквартальной самообороны формировались из местных, и стоило хотя бы понимать, что у них есть, а чего не хватает. Вот Асана и услышала, как ее подчиненный говорит своему собеседнику, невидимому и не слышимому с той точки, где она стояла:

«Ахха, регистрируем… Говорите, вы с Дачного проспекта, да? И много народу? ааа… Какое самое высокое здание? ммм… Послушайте, а вам пулемет точно не нужен?»

Но развлекли ее не слова: что может быть странного в предложении оружия людям, вынужденным обороняться от враждебных животных. Насмешило ее выражение лица сопровождавшего ее начальника отдела. Полиция не могла защитить людей ни с помощью империи, ни самостоятельно, но, похоже, идея свободного владения оружием их беспокоила куда больше, чем оборотни в кустах и подвалах. Картинку, переданную Зовом, Асана сопроводила коротким сообщением: «ты хотел знать, что такое „сложные щщи“ — ну вот, смотри».

Тем вечером Дейвин долго выяснял у нее, как отличать на слух те щи, которые еда, от тех, которые выражение лица. Выяснить связь он уже даже не пытался.

А с утра на него свалился Евгений и попытался вытащить гулять, но Дейвин, нагулявшийся досыта за предыдущий день, не проявил энтузиазма, да и погода испортилась, и разговор внезапно свернул на тему цвета одежды и его социального значения. Дейвин решил было объяснить все в три фразы, но Женька умел быть не менее въедливым, чем он сам.

— Подожди, Дэн, я записываю. Сколько цветов может носить купец?

— Женька, купцов не бывает. Это не сословие. Бывают люди, занимающиеся торговлей. Это не влияет на статус и знатность. В основном не влияет. Тебе удобно писать, держа блокнот на колене?

— Тогда рассказывай сначала. Рабы, крестьяне, ремесленники, дальше?.. Да, вполне удобно, спасибо

— Рабы тоже не сословие. Это невезение, оно временное. Дальше дворяне. Смертные, мелкомаги и внелетние маги, как я или Асана.

— А наместник? — Евгений взял чашку, принюхался, — Из чего этот чай, Дэн? Напоминает скорее ройбуш.

— Князь. Он тоже внелетний маг. Наместник — это его работа. А титул у него княжеский. А чай из Хаата, это… Ну… В общем, они считают, что они страна.

— А по количеству земли вы дворянское достоинство не измеряете?

Дейвин пожал плечами, подвинув блюдце с лимоном поближе к Женьке. Хаатский чай был сладким сам по себе, некоторым он казался даже слишком сладким.

— А зачем? Размер земельной собственности зависит от возможности за ней уследить.

— И правда, незачем… А с цветами что? О, лимончик, спасибо.

— Рабы — нет права на цветную одежду. Крестьяне и ремесленники носят один цвет. Одна группа семей — один цвет. Смертные дворяне носят два цвета, или три, если есть дети-маги. Мелкомаги носят три цвета, или четыре, если есть земли рядом со столицей. Внелетние маги носят четыре, пять или шесть цветов, зависит от размера владений и их удаленности от столицы. Маги Академии носят все оттенки серого, но он не цвет. Император носит белый.

— Сочетать цвета можно?

— Можно и даже желательно, но маги стараются не злоупотреблять этим. От работы в Потоке глаза быстро начинают болеть, если смотришь на яркое.

— Так вот откуда твоя любовь к сложным и приглушенным цветам… Как же ты здесь будешь, когда электроснабжение восстановится?

— Сначала надо его восстановить, — вздохнул маг. — Хочешь посмотреть на наш зимний сад? У князя свой, туда никому нельзя, а у остальных общий, и в него вход свободный.

Растяжки в подвалах в Автово были явно делом боевиков. Полина попросила на работе выходной и приехала в город кое-что проверить. Ее самые скверные ожидания оправдались: лаборатория не уцелела, вместе со всей бригадой химиков. Не выжил никто. В районе резко стало кисло. Плюясь про себя на внезапные параллели своих интересов с действиями власти, она поехала к мужикам на Славу. Разговор вышел на редкость мрачный. Она хотела «найти этих недоумков и в глаза им посмотреть», но сама понимала, что это эмоции и вопрос уже стоит не так. Выслушав ее, Виталик сказал:

— Это либо Алисин выводок, либо ребята Эмергова, больше в городе никого достаточно долбанутого для такого нет.

— Не Эмергов точно. Не их стиль. Заметь, они даже ответственность за это на себя не взяли. Москва вообще не заикнулась о том, что они в курсе событий.

— Поля, тогда с девочкой надо что-то решать, она становится проблемой.

Полина вздохнула.

— Ребята хотят умереть за город, в отличие от нас. Мы-то планируем в этом городе жить… сколько получится. И только потом, может быть, умирать, если жить не дадут. Они, видишь, сразу перешли к последнему пункту нашей программы. При такой постановке вопроса косяки неизбежны.

Виталик нехорошо усмехнулся:

— Знаешь, следующий такой косяк — и я им сам помогу.

— Вот нам только внутренней склоки в Сопротивлении не хватало. То-то сааланцы порадуются… И эмерговским подарок будет.

— Ну Поля, ну а как? Ты уж определись, что ли.

— Да не надо им помогать, они сами справятся. А мешать тем более не надо, проблем не оберешься.

— Ну хорошо, а хочешь-то ты теперь чего?

— Я хочу мирного сосуществования крыльев Сопротивления. Понимаешь? Мирного!

— Ну хорошо. Я встречусь, поговорю. Но ты понимаешь, что если это не решить, накладки будут неизбежны?

— Да понимаю… будем отчасти предупреждать, отчасти уворачиваться. Но нужно им как-то донести, что кроме них, тут еще и мы есть. И у нас есть свои планы. Не всегда совместимые со взрывами в жилых кварталах.

На этот раз Виталик нашел меня сам. Я не считала, что растяжки в подвалах были ошибкой, ведь они появлялись аккурат перед рейдами ветконтроля, и не моя вина, и не того парня, что ее ставил — а может, и девочки, я даже и не знала, кто в том районе мог быть, в этом и идея — если его отменили и вместо коллаборационистов пришли хозяева. Но мой собеседник думал иначе. Из его слов получалось, что ребята, взявшие и творчески переработавшие инструкции из моих текстов, мешали его людям. И, в отличие от меня, для него случайные жертвы были не только строчкой в криминальной хронике. Я, выслушав его, сказала:

— Да, нехорошо вышло. Но сам понимаешь — информацию брали с сайта муниципалов, и отменился рейд или номер дома клерк спутал, теперь не узнать. А если проблема с тем, что они там варили — так ты скажи, что надо, я привезу. Все равно я в Москве и в Хельсинки бываю, кому рецепты штампануть — тоже найдется. Можно и легального.

— Ну давай хоть так., — вздохнул он, — ведь целый район обсох, людей выручать надо.

— Договорились.

По итогам разговоров с ним и со своими, мы с ребятами решили, что растяжки действительно хороши только для подростков, не знающих, как о себе заявить. После майской истории с храмом ничего сравнимого устроить пока не получалось. Именно этим и стоило заняться. Ну а подростки… Чего уж теперь-то. Если информация ушла в сеть и разошлась по целевой аудитории, ее уже не убрать. Да и в любом случае, впереди был лагерь. Место под него выбирала не я. Я вообще как-то не вдохновлялась всей этой лесной романтикой, но людям хотелось, и Эгерт обещал хороших инструкторов и полезные беседы. Так что ребята нашли хорошее местечко около Заходского, подальше от ЛАЭС и поближе к границе. Там и обосновались. Я встретилась вживую с некоторыми из сетевых контактов, да и Эгерт не обманул — лекторов прислал что надо, хотя сам доехать не смог, и за него пришлось отдуваться мне. Может, так было и к лучшему, народу понравилось, и мы условились устроить что-то похожее на следующий год.

— Виталя, это вообще что? Откуда это на портале, вы там башкой пошли все дружно, что ли?

— Поля, не шипи, пожалуйста. Сейчас вариантов уже нет, Алиса не сама рулит этими обалдуями: информация утекла, и понеслось по всему городу.

— Да твою-то мать…

— Что уж есть. И отвечать за инициативы каждой внутриквартальной песочницы она не будет, в этом я ее понимаю. Так что по подвалам варить больше не получится, растяжки будут. Если только чердаки как-то открывать или за город перебираться.

— Чердаки — это зашибись вообще. Отличная идея. Чтобы фавны по всему дому разбежались, ага.

— Ну так и я про что. А тут готовое и чистое. И даже рецептурное, под заказ.

— А люлей от полиции тоже по рецепту принимать будем, или как?

— Поля, каких люлей? Очнись, Димитри гоняет только за снег и синтетику, и то без азарта, кокс ему слева, черный тоже. Особенно если не бодяжить совсем уж бессовестно. Налог на это, конечно, выше, чем на алкоголь, но вполне терпимо, учитывая расклад. Еще и проштампуют.

— Иди ты)) А кто?

— Да бывший ОБНОН.

— Ничего так новости))

— Ага) Уже год как почти все легально.

— Да, смешно… Виталя, в общем, я не рада. Но сделать ничего не могу, поэтому молчу.

— Так и запишем: три голоса «за» и двое воздержались.

— А второй кто?

— Юрка.

— Странно, я думала, будет возражать Марина.

Первого октября девятнадцатого года наместник устроил пресс-конференцию по итогам прошедшего лета. Я смотрела ее по единственному каналу телевидения, оставшемуся в городе после аварии. Димитри отвечал на вопросы журналистов, особо подчеркивая важность совместных усилий. За лето империя трижды расширила свое присутствие в Озерном крае. Наместник объяснял это печальной необходимостью обеспечить местных жителей защитой от инородной фауны, но он не пообещал, что после решения задачи пришельцы вернутся за звезды, вовсе нет. Наоборот, он сказал, что несмотря на эвакуацию большей части Ломоносовского района, укрепления оставшихся жилыми поселков саалан продолжат. И что они будут встраивать в привычное нам административное деление свою систему, для более четкого понимания, кто конкретно за какой кусок земли и чью безопасность отвечает. Короче, феодализм — вот светлое будущее человечества, и Димитри — пророк его. Но вот сочетание «Сиверская марка» и «вассалитет» рядом с упоминанием высокотехнологичных медицинских разработок, генетических исследований и перспективных открытий, уменьшающих риски последствий контактов с фауной, на мой вкус звучало крайне забавно. Задали наместнику вопрос и про полный легалайз оружия. В крае с этим было очень свободно, хоть на танке катайся, если бы на территории края были танки на ходу. Наместник со смешком ответил: «Я вообще не понимаю, как вы тут без оружия ходите, для меня это как голым на улицу выйти».

В сети тем временем прыгали москвичи и правительство в изгнании: этим летом их любимой темой было «Как саалан намеренно выпустили оборотней, чтобы предстать защитниками». Каждый раз, как из империи прибывали новые люди, в очередной желтой газетенке появлялись статьи с «доказательствами» и «показаниями очевидцев». Разумеется, начиналась новая волна массовой истерии, конечно, саалан были ни при чем. Если бы оборотни были из их мира, они бы знали, что с ними делать и как бороться. В заговор молчания, в котором участвуют тысячи человек, мне не верилось. Ну и зачем бы им был нужен Центр по изучению ксенофауны, если бы они вывели этих тварей в секретных лабораториях дома? А их маги были удивлены, озадачены и не понимали, что делать с этими тварями.

Летом, когда я в очередной раз ездила в Хельсинки, Эгерт устроил мне встречу со своими знакомыми журналистами. И вот в процессе неформальной беседы, плавно переходящей в пьянку, один из них, британец с классическим произношением, спросил меня, что я думаю об этой версии. Я посмотрела на него, вздохнула и ответила:

— Мне кажется сомнительным, что наши дорогие гости стали бы выпускать опасных тварей в крае. Саалан пришли к нам навеки поселиться, а жить на земле, забрызганной ошметками этой гадости, несколько затруднительно. Думаю, оборотни — просто еще одно следствие аварии на ЛАЭС, с которым они тоже не знают, что делать. Как и со всем остальным.

Эгерт сделал неопределенный жест всем лицом, но промолчал. Позже я много раз спрашивала себя, не стоило ли чуть-чуть согрешить против истины и обвинить пришельцев и в этом, но… Зачем приписывать им чужое, если и сделанного хватает, чтобы загонять саалан обратно в порталы и запечатывать их навсегда?

Миссия Академии при администрации наместника края выражает готовность самым серьезным образом участвовать в поддержании культурных и нравственных норм, как у граждан империи, составляющих ограниченный контингент, присутствующий в Озерном крае, так и у местных жителей, дух которых мог пошатнуться и обратиться во тьму за последние трудные годы. Миссия готова помогать людям справляться с жизненными сложностями и преодолевать сомнения, страхи и неуверенность в завтрашнем дне.

С портала администрации империи Аль Ас Саалан, 02. 11. 2019

К зиме Сопротивление заметило, что дозрел еще пакет проблем. Началось все довольно невинно: в ноябре сааланцы восстановили городскую радиостанцию и на единственной оставшейся волне начали вещать свое. То же произошло и с телевидением. Поначалу от того, что лилось из репродукторов, мозг вскипал и вытекал из ушей. Народ плевался, матерился, выключал радиоприемники, но это не помогло. Сааланцы включили уличное вещание, и на улице было никуда не деться от потока чуши из репродуктора. Звучало это как сущий бред — отрощенный, развесистый и внутри себя очень логичный. Но слушать это более или менее включенной головой было невозможно. Стоило попытаться вникнуть в смысл — и сразу казалось, что из репродукторов лезут сразу Кашпировский и Ванга, а за ними колышется толпа, состоящая из всех сезонов сериала «Битва экстрасенсов» полным составом, вместе с кришнаитами и саентологами. Весь этот бред предлагалось считать религией. Для полного сюра всех желающих причаститься к вечности и благости звали водить с сааланцами хороводы и обещали научить делать это правильно. Горожане сначала смеялись, потом плевались, а потом перестали замечать текущую из репродукторов чушь. Если прислушаться, то ничего нового в этих речах не было. Личная ответственность каждого за судьбы мира, магическая связь между твоими словами, мыслями, действиями и благополучием твоих ближних, волшебство в каждом из нас — обычный набор шаблонов, известный любому участковому психиатру. Но были в этом потоке и более серьезные вещи. Вслушавшись в это все на пробеге по своим делам в начале июня, Полина развернулась с полдороги и пошла к Марине без звонка. Марина ей открыла во вполне расслабленном состоянии, она как раз поставила в духовку халу и думала над судьбой половины курицы, принесенной с рынка. Выслушав Полину и включив по ее просьбе радио, она поначалу не поняла, в чем проблема. Решив, что подруга просто проголодалась, и задав для порядка вопрос, а чем опасны эти бредни из репродукторов, усадила ее к столу и выдала кружку с чаем и блюдце драников. Но Поля, обняв кружку руками, в нескольких фразах описала перспективы:

— Ну смотри. В некромантию теоретически попадают аборты, а с контрацепцией у нас что? Правильно, ее нет. Туда же попадает донорство. То есть, как только досточтимые начнут прикручивать кран, а они начнут, оперировать даже аппендицит придется катиться в Московию, да и со сложными родами с потерей крови тоже, того, начнутся вопросики. Не говоря уже о других полостных операциях. Да что там, о любых операциях, для которых может потребоваться донорская кровь. Серьезные травмы окажутся смертельными, про трансплантацию можно забыть, сердечная или почечная недостаточность станут смертным приговором. В общем, Мариша, нам тут из хирургической медицины остается только стоматология. А еще в категории криминала оказывается вся работа с захоронением и перезахоронением, а заодно и с вещами, принадлежащими мертвым.

У Марины слегка сбилось дыхание. Стоя с забытой курицей в руке, она спросила:

— И формулировка некромантии таким образом?

Полина невесело усмехнулась:

— Они же сказали. И через час опять скажут, ты послушай: «те, кто тайно отнимает жизнь у живых и тревожит прах мертвых вне стен медицинского учреждения». Причем, Мариш, заметь, в «прах мертвых» они уверенно пишут и антиквариат…

Марина наконец вспомнила про курицу и опустила ее в закипающую воду.

— Ну я понимаю, почему они это муссируют, им очень не хочется возвращать экспонаты Эрмитажа, а наместник давит. Экспозицию в Главном штабе открыли и расширяют.

— Ага. Угадай, что будет с музеем этнографии. И с музеем блокады. И с музеями-квартирами писателей и композиторов.

— Полиш, — вздохнула Марина. — мне кажется, ты преувеличиваешь. «Медицинское учреждение» в их определение явно в Питере дописали, наверняка и для музеев исключение придумают. Живой Город поможет.

— А что Живой Город? Они у него с рук едят. А он своих попов затыкать что-то не торопится.

— Кушай драники. Сейчас я Вале позвоню, будем думать вместе.

Через полтора часа приехал Валя. Полина с первого взгляда определила его как очень добродушный и спокойный бетонный блок. Он наскоро представился, вник в общую картину и добавил в нее еще красок. Тоже не самых светлых. Выслушав Марину, он повернулся к Полине, угадав в ней автора разбора очередной мути сааланского производства, и сказал:

— Поля, главный попадос будет не там. Кости же еще есть. Их ведь поднимают каждую весну даже при хозработах. Причем если захороненных поднять — это задача более сложная, все-таки надо найти яму и два метра рыть, то незахороненные, или захороненные одиночно и не перенесенные, лежат под поверхностью. Понятно, что по частям, если по могиле плугом пришлось. А захоранивать самовольно, получается, нельзя. Ну или вот-вот будет нельзя. И в борозде их не оставишь, люди же. А дома хранить тоже нельзя. И в морг или хотя бы в полицию не сдашь: чтобы приняли, надо доказать, что это человеческие. А чтобы доказать, надо принести позвоночник или череп, хотя бы фрагменты. А берцовые или там ребра — куда хочешь, туда и девай. Особенно если не целые. Но, сука, те же самые ребра оказываются подсудными, если их не принести и закопать самовольно или хранить дома, дожидаясь возможности подхоронить тихонько в ближайшую братскую. А в полицию принесешь, так ведь не возьмут. Классные вилы, хрен увернешься. Это не считая того, что весь копаный огнестрел теперь опять криминал. А новый из Китая идти полгода будет. И оборотни в любом дворе по южному берегу Невы.

Госпожа психолог высказалась непечатно — негромко, но так зло и заковыристо, что Марина уронила крышку кастрюли, а Валентин покрутил головой. А Полина, проматерившись, с усилием проговорила:

— Пока можно, считаем, что этой проблемы нет. Когда проблема появится — мне несите, разберемся. Лазейка у нас есть, хотя и очень ненадежная. По нашему законодательству кости, обработанные с художественно-эстетическими целями, не являются останками. Они уже арт-объект. То есть, главное, чтобы не попался гравер. И если никто не укажет на выполняющего работы мастера, то самое скверное, что может случиться — это изъятие арт-объекта у владельца. И вот после изъятия пусть голова болит у них. — Вздохнув, она продолжила, — А на это лето задача у нас простая: убрать все, что они могут захотеть спереть или испортить. По второй мировой экспозиций оставлять нельзя. Ни одного предмета, вообще ничего. Ставлю свою голову против пустой пивной банки, что если до этого дойдет, то витрины с военной тематикой под пресс пойдут первыми.

Марина тоже вздохнула и пошла к окну с пепельницей:

— Полиш, может, все-таки обойдется? И не надо таких радикальных мер? Это ведь силы и время. Ну не верю я, что сааланцы станут целенаправленно разрушать памятники культуры. Да Шайни их просто спятил, Эрмитаж они разворовывали, а не боролись за нашу нравственность. С медициной ты права, и именно этим стоит заняться в первую очередь.

— И этим тоже, — сказала Полина. — Лишь бы Петрозаводск с потоком справился, надо поискать, кто там у нас, и предупредить.

Впрочем, в официальных новостях и частных слухах и так хватало поводов для беспокойства, так что в общем потоке треша прогнозы развития событий стали не более чем еще одним поводом активно не любить сааланцев. И вот теперь, ноябрьским вечером в Корытово читая эту заметку, Полина ежилась, пододвигая ближе совершенно нелегальный обогреватель с «ключика» размером чуть больше литровой банки, вспоминала летний разговор и думала, каких сюрпризов ждать в первую очередь.

Мам, привет. Напиши, как вы отметили рождество? Я был на междусобойчике в редакции Собаки, потом в Кульке пили чай на кафедре, а перед этим заезжал Дэн, у них тоже праздник, но не двадцать четвертого, а двадцать второго, точнее, в ночь на двадцать третье. Так и называется, Длинная ночь. Двадцать второго начинают, а заканчивают как получится, в этот раз тринадцатого января, позавчера.

Кстати, я тебе обещал рассказывать про них, вот, читай. У меня сегодня был смешной день, я так забавно давно не работал. Мы разбирали гардероб наместника. Это не мой профиль, но в крае живого мужского стилиста не найти, они все уже не здесь. Так что всем участникам повезло, когда выяснилось, что я помню базу из спецкурсов в школе телевидения. Короче, взял я картонки и поехал в Приозерск. Потратили весь день. Получилась детсадовская игра «вы поедете на бал», весь перечень условий нашелся. У них весь процесс подготовки к выходу происходит в гардеробной, представляешь? И туалетный столик в ней стоит, и вся косметика там же, и оружие. Да, у всех их мужчин есть привычка пользоваться декоративной косметикой, наравне с женщинами. Кстати, в походных условиях у саалан гардеробная совмещается со спальней. Из тканей у них в их мире есть только шерсть и парусина, и теперь они уже знают местный шелк. А остальное пришлось рассказывать, вот тут и началось. Синтетика на них рассыпается в пыль за считанные минуты, мы проверили. Остаются только естественные волокна, но это половина дела. Еще есть вопросы к цвету. Белый носить в принципе нельзя никому и никогда, это официальный государственный цвет, так что кроме правящего императора его никто не носит. Это не государственная измена, но сравнимо с попыткой завернуться в государственный флаг и так пойти по делам. Черный тоже не носят, это цвет старых богов, а саалан со своими старыми богами что-то крупно не поделили, и с тех пор не хотят их знать. Теперь представь себе лицо сааланца, которому предложили надеть черный костюм на белую рубашку. Я, конечно, сразу сказал, что мы уходим от этого формата.

Серый цвет носит их церковь, так что он тоже применяется в светской одежде очень ограниченно. Фиолетовый у них цвет траура, то есть, такая одежда нужна, но наместник очень надеется, что она не понадобится срочно. И с этими ограничениями нужно разобрать гардероб главы края и выбрать сочетания, в том числе для представительских целей. Ну и составить перечень недостающего. Говоря все это, он улыбался, но мне смешно не было. От идеи переодеть его в местное мы с ним отказались сразу. По опыту работы с его замом я уже знал, что это неудачное решение: они фехтуют, прыгают, и вообще ребята довольно подвижные. А шить костюм беспок на их фигуры… даже если такое ателье сейчас тут есть и чудом живо, меня бы прокляли все, от закройщика до директора. Но так даже лучше: разница культурных кодов меньше шокирует, потому что сразу заметна.

В общем, потратив пять часов, мы с частью задачи как-то справились, а часть передали его горничной и секретарю. А потом пошли урезать в правах и амбициях протокольную службу. Представь себе их лица, когда я им начал объяснять, что приемы black tie и white tie при этих культурных ограничениях становятся недоступным форматом, но надо как-то сделать так, чтобы саалан не выглядели дикарями, не умеющими крутой официоз. А рядом сидел наместник, сочувственно им улыбался и кивал, подтверждая, что я не вру… В общем, я тут застрял, мам. Не волнуйся сильно, пока все в порядке, созвонимся.

Люблю, целую, Женя.

За встречами и переговорами прошел декабрь, за ним январь, в феврале я получила транш от Эгерта на весну. А март двадцатого года начался для меня с раннего звонка. Было что-то около полудня, так что спросонок я ответила сразу. Кто-то знакомый, но не узнанный, по страшному секрету сообщил ужасную тайну: оказывается, саалан люди!

Я глубоко вздохнула, проглотив все, что стоило бы сказать за такую потрясающую новость, и спросила:

— И что? На крокодилов они вроде никогда похожи не были.

Голос не унялся и продолжил городить какую-то чушь про племянницу или двоюродную тетку, институт гриппа, Центр ксенофауны, проверку ДНК и так далее и тому подобное. Я наконец смогла проснуться до конца и расспросить незнакомого знакомца. Вспомнить, кто это верещит мне в трубку, так и не удалось.

Сплетня действительно шла из института гриппа. Они каким-то образом добыли образец тканей саалан. Зная наших гостей, я сильно предполагала, что это выглядело как «возьми эту щеточку, потри ей за щекой и дай мне, очень нужно», те и дали, они не жадные. Выделенную ДНК сравнили с нашей — и удивились. Но не сильно. Совместные дети от смешанных браков рождались все время оккупации, вполне себе жили, прививались по национальному календарю, лечились от простуды — и они не вызывали у педиатров сильных подозрений. Последнее я проверила лично: если врач не знал, что перед ним полукровка, то у него не возникало желания вызвать коллег и устроить лишний раз консилиум о необходимости и безопасности панадола при температуре или нужности медотвода от простейших манипуляций. Но общие дети еще не доказательство, доказательством будет появление детей у этих детей, а до этого еще лет десять. А тут город получил прямо экспертное решение. Для служебного пользования, разумеется, но кого и когда это останавливало?

Люди саалан или нет, мне было по большому счету наплевать. На весну и лето у меня имелись свои планы на их культурный досуг. Едва саалан обустроились в Питере, как они занялись вербовкой паствы. И для них ведь все было всерьез, они не подводили свои политические цели под религиозные обоснования, скорее, решения их власти определялась верой. Не удивляло это ни разу: отпечаток эпохи может быть любым. А вот последствия получились интересные. Сперва вдруг оказалось, что православная церковь вовсе не считает свою роль в крае руководящей и направляющей, а является последовательной сторонницей светского государства, в котором все религии равно отделены от государства, и свобода совести — важнейшая из свобод. Причины их беспокойства были совершенно очевидны: саалан не поняли ни икон, ни святых. Да и сам функционал нашей церкви оказался им чужд, они не видели практической пользы от ее деятельности. Это совсем не удивляет, если считать сотворение чудес работой с должностной инструкцией, трудовым договором, зарплатой и соответствующим компенсационным пакетом. А гости придерживались именно этого мнения. Просматривая ролики споров церковников саалан с нашими, я думала, что пришельцы где-то сперли атеистические методички тридцатых, слегка разбавили их тезисами Лютера, полили сверху иконоборчеством Византии, приправили здравым смыслом людей, точно знавших, что их технологии — на самом деле магия, и теперь всем этим богатством закатывают своих несчастных оппонентов под грунт. Впрочем, некого равновесия и компромисса церковь и маги достигли. Новая власть перевела храмы на полную самоокупаемость, а попы, в свою очередь, срочно вспомнили, что любая власть от бога. Сотрудничество оказалось взаимовыгодным: саалан явно не сами решали, кто язычник, а кто правоверный. Им помогли православные, судя по проводимым в жизнь решениям. Именно этому альянсу край был обязан тем, что к весне двадцатого года легальными на территории остались только мусульмане некоторых более светских направлений и иудеи. Все остальные чувствовали себя весьма стесненно, впрочем, баптистов я в Питере видела, да и листовки саентологов мне попадались регулярно.

Сами саалан охотно заняли все освободившееся поле, публично проповедуя и отправляя свои ритуалы. И для этого они постоянно использовали наши фонтаны. Нет, они не делали с ними ничего плохого, не мешали делать селфи и фотографировать свадьбы, не имели ничего против монеток на память. В общем, они не мешали жителям города. И при других обстоятельствах даже были бы милыми, потому что их религиозные обряды выглядели как групповые танцы вокруг выбранного ими объекта, чаще всего — фонтана, и желательно на улице, если позволяла погода. Так что в теплую погоду они кочевали по всему центру, то и дело устраивая несложные танцевальные шоу то у Казанского собора, то у Зимнего, то, если удавалось собрать толпу — у Финляндского вокзала. Но особенно им полюбился Летний сад. Я его тоже любила. И давно собиралась завести видеоблог, тем более что инет в городе стал за этот год доступнее, и оставался все таким же анонимным.

Ролик, как и ожидалось, разошелся мгновенно. Меня в кадре не было, да и зачем бы мне. Зато там был фонтан Летнего сада крупным планом, и плавающие в нем желтые резиновые уточки в количестве пятидесяти штук, причем двумя кругами, один по часовой стрелке, другой против. «Если этот детский сад воображает, что их богам угодно, чтобы они водили хороводы у фонтана, то давайте дополним сюжет до восстановления гармонии,» — ехидно предлагала я за кадром. Группа сааланцев в светло-серой одежде, стоящих в полной растерянности перед этой красотой, действительно смотрелась полностью логично и законченно — в фонтане инкубаторские, и снаружи тоже. Входящих в Летний Сад после этого до конца сезона досматривали крайне тщательно и не пускали на территорию парка ни с какой ручной кладью крупней дамской сумочки. Город на их хороводы без смеха не мог смотреть до самого листопада. К проповедям на радио саалан добавили просьбы уважать их религиозные чувства. Источник саалан тоже прошерстили, но в его мешанине еще пойди разбери, сами это уточки так зацепились или помог кто.

А впереди было лето и второй лагерь в Заходском, который мы устраивали вопреки настойчивой рекомендации саалан и местной администрации избегать выходов в лес вне случаев крайней необходимости. Впрочем, второй их настоятельный совет, а именно брать с собой оружие, если уж вышел за ворота деревни, мы собирались даже перевыполнить. И, как назвал это один из моих новых друзей, мы собирались в полной мере творчески переосмыслить реальность.

К весне я поняла, что пацанчикам Эмергова явно надоело за мной гоняться, тем более, что планируемого результата они не получали. Ни моего трупа, ни громкого скандала. Люди ушли — люди не вернулись, бывает. Ну а я… Я снова каталась по всему миру. Задачу найти независимое финансирование я решила: ввозить в край, вывозить, какая разница. Второе даже лучше, если знать, что и кому везешь, и ехать в страны, где за невинную травку расстреливают. Это в Питере теперь хоть на балконе ее расти. Пока для личного употребления, всем плевать, а начнешь продавать, так заплати налоги и спи спокойно. И поскольку мне было все равно, каким именно путем возвращаться из таких поездок, я не ленилась заехать и в Европу, и в Штаты. В какой-то момент я заметила, что одинаково часто встречаюсь с журналистами, пришедшими от Эгерта, и с теми, кто нашел меня сам, говорю о ситуации в крае, о саалан и вообще о происходящем в Питере. Если меня спрашивали, как именно я выезжаю из страны, я отговаривалась прозрачными границами с Московией и плела еще какую-то неимоверную, но совершенно непроверяемую чушь.

Я была как раз в одной из таких поездок, когда в мессенджер пришло короткое сообщение: «Леха застрелился». Я перечитала его трижды, прежде чем улыбнуться своему собеседнику и сказать, что мне надо срочно в дамскую комнату. Леху я знала еще до вторжения. Он был из поисковиков, ребят, устраивавших и до, и после вторжения вахты памяти. Не парады ряженых в новоделаной форме второй мировой, которыми заполнялся город девятого мая — у этих главным их трудом было раз в году несколько часов постоять у памятников павшим. Спереть название чужой работы они, однако, не побрезговали, их выходы в свет тоже назывались вахтами памяти. Но Леха был из молчаливых ребят, которые в этот самый праздник стояли в мокром раскопе и руками вынимали из глины останки, остатки личных вещей и то, во что превратилось оружие. Им всем было не лень перетирать руками каждый комок мокрой глины в поисках личного медальона павшего бойца. И вот — эта новость. На их группу вышел оборотень. Его убили, конечно, но Лехе не повезло. Превращения в фавна он решил не дожидаться, проверять, нет ли у него вдруг иммунитета, тоже не стал. Все решил сам, как всегда. Мне было невыносимо горько. И все, что я могла — это записать в счет саалан и лично наместнику и эту смерть, и все последующие. Им и всем предателям, выбравшим сытую жизнь и безопасность за счет своих же соседей, вытаскивавших город на себе с начала вторжения.

…Мир сложный, но смешной и милый, особенно их звери. Ящеров здесь очень немного, рептилии по большей части невелики и безопасны, зато зверей с теплой кровью много, и они разнообразны. Многие из них живут с человеком долгие сотни лет и верно служат ему. Я уже знаю лошадей, собаку, кошку, козу и овцу, издали видел корову. Лошадь и корова ростом примерно равны громовому ящеру, но короче, за счет другого устройства тела. Лошадь — упряжное животное, или для езды верхом, корова — молочное и мясное, овцы для шерсти и мяса, козы для молока и некоторые породы для шерсти. Как видишь, тут все отдельно, а не вместе, как у нас. Собака и кошка — звери-компаньоны, но они не работают по дому, как сайни, а охраняют дом и следят за благополучием человека. Здешние люди хуже понимают себя, чем мы, и их звери оказывают им серьезную помощь, сообщая об их настроении и состоянии. Сейчас здесь лето, но из-за фауны все звери охраняются так же строго, как мы охраняем наших малых от ящеров и драконов. Увидеть их близко мне пока некогда…

Из письма Дейвина да Айгита матери.

В середине лета Полина получила от парней со Славы всю авоську подвигов Алисы, начиная с выездов за рубеж и общения с иностранными журналистами на камеру, и заканчивая роликом с ю-туба, в котором Алиса купается в бухте у Зоны под девизом «никто мне не указ, что делать на моей земле и где пикники устраивать». Флешку со всем этим счастьем привез Виталик, приехавший «заодно поговорить, а то очень пить хочется, до дома не доеду».

Это было только самое очевидное. Кроме того, под чем она подписалась, были теракты на блокпостах, явно авторства ее выводка. От них страдал в основном ветконтроль, но с ними гибло много гвардейцев. Саалан тяжело переживали эти смерти. Полине очень не нравилось то, что после этих эксцессов нельзя было дать никаких гарантий за то, что оборотней в городе нет. Если тот, из подвала с проспекта Ветеранов, был единичной случайностью, то любой следующий говорил, что твари — неотменяемая часть городской жизни. Еще был очень неприятный лозунг боевого крыла «смерть предателям» — разумеется, подразумевавший в первую очередь ветконтроль.

У Виталика глаза были сильно больше обычного, когда он пришел к Полине домой поговорить обо всех Алисиных достижениях сразу. Полине тоже стало не по себе даже от перечисления. Но по настойчивой просьбе Виталика, которая выглядела скорее уже требованием, она посмотрела и ролики с интервью, и запись какого-то круглого стола, и ролик с залива, с мокрой Алисой в кадре. В кадре и в купальнике.

Когда занимательная часть программы и чай в полулитровой кружке гостя кончились, Виталик посмотрел на Полину весело и иронично, и спросил:

— Ну что? Решение какое-нибудь будет? Или еще подождем?

— Виталя, — Полина замялась — я согласна, что это уже треш, и, наверное, даже полный треш…

— Но? — он смотрел ей в лицо и почти смеялся, хотя улыбка была еле заметна, если не смотреть ему в глаза. И от этого ей было очень неловко, даже почти стыдно.

— Ты понимаешь, что я связана профессиональной этикой?

Он не выдержал и заржал в голос:

— Полька, ну сама послушай, что плетешь! Говоря о твоей профэтике, нужно задавать вопросы на четыре шага раньше, с «Манифеста убитого города»… — и осекся.

— Ну и вот, — сказала Полина мрачно.

— Ну да, — кивнул Виталик, — не смешно.

Я провожу без тебя этот вечер. Впервые за все время, что мы по эту сторону звезд. Мне очень больно сейчас, и завтра тоже будет больно, но возможно, однажды это отступит. Я не знаю наверняка, только надеюсь. Тебя нет рядом и больше не будет, и теперь нас связывает только та боль, которую я чувствую. Эта боль объединяет меня с твоими товарищами по отряду. Они в госпитале сейчас, и им больно — ранены, обожжены… Я тоже болен. Болен тобой, болен за тебя, за вас всех. Я не могу ненавидеть того, кто сделал это, но ты болишь у меня… Я даже спеть о тебе пока не могу, но обещаю: ты не останешься без песни, ты не будешь забыта.

…Мы пришли сюда в один день, не зная друг друга, не зная друг о друге, встретились и были благодарны этой угрюмой земле: я за тебя, а ты за меня. Мы делили труд и отдых здесь и надеялись унести домой нашу дружбу. Как только появились первые радиосообщения, сперва о случившемся в районе блокпоста, затем о погибшем гвардейце, я понял, что это ты. И дорогой мой друг, тот, кто сделал это, не получит моей ненависти. Я не пропущу в себя ненависть, потому что я хочу оставить место в сердце для любви к тебе. Я говорю: ты навсегда останешься в моем сердце. Я люблю тебя. Я унесу тебя в своем сердце на родину, которую ты больше не увидишь…

(выдержки из прощальных писем в чате саалан, ноябрь)

Перед декабрьским вылетом в Стокгольм Димитри наконец получил от аналитиков доклад о вероятных точках культурного конфликта с местными. Читать доклад пришлось в самолете, хотя отношения к цели поездки он и не имел. Из доклада самым прямым образом следовало, что досточтимых надо останавливать в их рвении наставлять местных на путь Пророка и Искусства. Академия, со всем ее религиозным рвением, решила повторить подвиг двухлетней давности по земному счету и разом поссорить имперскую администрацию со всеми местными — судя по уже достигнутым результатам.

Досточтимые не были бы собой, если бы не начали диктовать свои представления о должном и не должном прямо поверх местных обычаев и обратили бы на эти обычаи хоть немного внимания. Как всегда, они дали этим обычаям оценку и начали вносить свое, не интересуясь тем, насколько люди их готовы слушать и заменять привычное на предложенное.

Они успели вмешаться в жизнь местных именно там, где это вмешательство меньше всего способствует пониманию саалан местными, и уже почти наработали на вражду.

Осуждая и угрожая, они запрещали местным отдавать дань уважения их мертвым привычными способами. То, что они предлагали, воспринималось уроженцами края как оскорбительное и пренебрежительное отношения к их святыням. Нужно было ждать возражений, и не только от частных лиц. Князь подумал, усмехнувшись, что ему было бы очень интересно посмотреть на конфликт досточтимых и полиции, которой нужно вскрывать захоронение и исследовать останки для разбора уголовного дела и установления истины. В общем, объяснить это все досточтимым было невозможно, даже если этих всем составом запихать в портал и потребовать замены. Так что появление проблем было неизбежной частью будущего. Но князь уже был предупрежден, а досточтимые — нет. Оставалось дождаться, когда они обнаружат проблему и удивятся. После этого и можно будет начинать с ними разговаривать. Остальные листы доклада Димитри читал очень медленно, а закончив, попросил кофе и конфет. Конфет было почти два десятка, и их все равно не хватило.

Академия, со свойственной ей непосредственностью, влезла в медицинские практики местных, и это было немногим легче того, что они уже наделали на атомной станции. Да, в этих практиках были возможности для злоупотреблений, в том числе и для тех, которые по меркам империи могли быть расценены как некромантия. Но эти злоупотребления были возможны не там, где их нашли досточтимые. А то, что они нашли — было просто лекарским ремеслом, очень далеко убежавшим вперед от уровня, известного саалан. Просто другим способом выразить любовь к близкому или другу и заботу о нем. Просто новым для саалан способом помочь людям. А некромантию здесь нужно было искать среди отношений живых с живыми. Это было непостижимо, непредставимо и дико. Как одна луна. Как съедобные птицы. Как толстые и сытные грибы. Как пищевые злаки в количестве больше десятка. Как шелк и эта их ткань из древесины, вискоза.

Князь вздохнул и вернулся к докладу. Досточтимые были правы в одном: суверенность семьи в крае была чрезмерной, и это придется менять, даже если трения будут неизбежны. Часть местных семейных практик была откровенно жестокой и вредительской, еще часть легко определялась как некромантия, но проходила по категории отношений матери и ребенка и, следовательно, была частным делом семьи. Вместо того чтобы лезть под руки медикам и полиции, Академии следовало заняться защитой и охраной женщин, потому что в сложившихся условий местные традиции и практики именно их ставили под удар прежде всего. Было еще что-то религиозное, с поклонением частям останков мертвых, и с этим точно должна была разбираться Академия. Князь просмотрел эту часть доклада очень бегло, решив обсудить это все с достопочтенным при личной встрече.

Убрав наконец эти листы, Димитри решил, что пиар служба заслужила если не премию, то выходной точно. При первой возможности. Но пока его ждала первая встреча с главой иностранного государства, разнообразия ради, с королем. И это радовало князя Кэл-Аларского. За время своих визитов в Москву он несколько устал как от самого Эмергова, так и от его команды. Теперь у Димитри была возможность посмотреть, как ведут дела местные аристократы. Несмотря на всю подготовительную работу, переговоры о сотрудничестве в области восстановления энергоснабжения Санкт-Петербурга легкими быть не обещали. Они включали в себя в том числе закупку оборудования под видом оказания гуманитарной помощи, а санкции с края никто не снимал.

Досточтимый Лийн, целитель и травник, на этот день подвигов совсем не планировал. До Долгой Ночи оставалось не больше декады. Он собирался спокойно доехать из Сосново, куда его отправляли с инспекцией фельдшерского пункта, обратно в Приозерск, и заняться чтением. Но день был сырой, Лийн выпил в кафе по дороге лишнюю кружку чая и, конечно, почувствовал потребность зайти перед дорогой в туалет. Увидев скорчившуюся на полу рядом с кассой молодую женщину, он на ходу присмотрелся и понял, что она рожает. Но он все-таки зашел в кабинку по своим делам, а выйдя, прежде всего помыл руки, по завету Пророка. После чего прямо у кассы туалета поставил портал в городской госпиталь Приозерска, сгреб на руки эту несчастную, спросил ее имя и шагнул в овал, заполненный клубящейся белой мглой. В приемном покое он заявил, что останется с ней, и, как выяснилось, был совершенно прав. Ему потребовалось все Искусство, доступное ему, а акушерская бригада использовала, по их собственным словам, все везение, отпущенное на смену, для того, чтобы мать и дитя остались живы. Лийн навещал женщину, назвавшуюся Юлей, все девять дней, что она провела в больнице. А на десятый день, двадцать седьмого декабря две тысячи двадцатого года он, придя проведать свою подопечную, обнаружил только матерящегося врача и оставленного Юлей малыша, которому нечем было ни понять, что мать отказалась его воспитывать, ни испугаться того, что его ждет.

Врач пожаловался досточтимому — мол, и последнее заначенное на эту тварь ушло, стоило ее спасать, такую. Лийн смутился:

— Она сделала что-то плохое, когда ушла?

— А ты как думаешь — мрачно глянул на него врач — долго ее пацан в доме ребенка проживет, если их там и так в полтора раза больше нормы, а антибиотиков в крае нет? Вот зачем было с мужиком спать, если ребенок не нужен?

— И ты знал заранее, что она так сделает? Но все равно спасал ей жизнь? — Лийн ничего не понимал, ему было жалко и измотанного врача, и глупую Юлю, и маленького мальчика, зачем-то обреченного на смерть. Последнюю фразу он не понял в принципе, поэтому не обратил на нее внимания: то было уже в прошлом, а сейчас речь шла о жизни и смерти уже рожденного малыша.

— А что, тебе не видно было, чем все кончится? Ты сам не понимал, что нормальная девка, которой важно, чтобы ребенок выжил, рожать не в вокзальный сортир побежит? Не случись рядом тебя, она бы его там и утопила. С другой стороны, — доктор раздраженно махнул рукой, — меньше бы мучился.

— А зачем ты ее спасал, раз она так плохо поступила?

— Я врач. Я, — доктор длинно и бессвязно выматерился, потом закончил фразу, — обязан.

— Но почему ты должен его отправлять туда, где он точно умрет?

— А куда его? Себе брать? Так у меня дома своих двое. Тут оставить? Так у меня таких прав нет.

И Лийн решился.

— Отдай мне. Я воспитаю. Будет жить, вырастет. И еще скажи, что нужно больнице и малышовому приюту, я передам наставнику, он попросит у наместника. Попробуем добыть.

Доктор подумал про контрацепцию, но ничего не сказал. Подумал он, строго говоря, совершенно неодобряемые тем же самым Лийном вещи. Что в крае не только антибиотики не купить, но и контрацептивы, и чего еще можно ждать, если живем как в черной Африке: бог дал, бог взял. И что при таком положении дел рожать будут, как в Африке — всё, что понесут. И оставлять будут где попало при первой возможности, и спасибо, если в роддоме, а не в сугробе или в сортире. А вслух только еще раз подчеркнул необходимость антибиотиков. Не только в этом госпитале, а во всех больницах и родильных домах края. Записал Лийна отцом ребенка и выдал ему направление в материнскую школу при роддоме. Лийн забрал мальчика и пришел с ним в приозерский замок. Достопочтенный выслушал доклад брата-целителя, пришедшего к нему в покои с младенцем на руках, кивнул и распорядился подготовить представление наместнику. Вернувшийся из очередной поездки Димитри не увидел в событии ничего заслуживающего внимания, кроме сообщения об антибиотиках, которые нужны и которых нет. На этом он и сосредоточился.

А досточтимый Лийн стал приозерской диковинкой. Сначала его опекали и обучали все врачи и акушеры больницы: по нему было видно, что он никогда не занимался младенцами и даже ни одного не видел до сих пор. Так что обо всех премудростях родительства ему рассказывали медики, временами показывая необходимые действия прямо в реальных ситуациях. Большую часть необходимых общих знаний Лийн получал на лекциях для беременных при родильном доме, которые он добросовестно посещал с малышом в слинге, создавая некоторый ажиотаж. Как раз тогда к врачам присоединились матери маленьких детей и начали объяснять и показывать то, чего не говорили врачи. Например, как пользоваться слингом, ему показала одна из женщин, носившая второе дитя. Она и выдала ему слинг из своих запасов. Через месяц Лийн начал проходить процедуры, связанные с усыновлением, и начавшиеся с получения им паспорта гражданина края. Но ум его был занят совершенно другим: примерно на четвертую неделю своего внезапного родительства он обнаружил, что держит на руках маленького мага. Как раз к этому времени он услышал достаточно про синдром внезапной детской смерти и другие ужасы, так что на несколько дней перестал спать и выпускать ребенка из рук. На пятый день, совершенно измотавшись от тревоги и бессонницы, он, с разрешения наставника, вошел в Источник с младенцем на руках: «Если это должно случиться, пусть случится сразу». К его удивлению, малыш не отреагировал на Поток никак, только щурился, ловя взглядом светящиеся нити и следя за парящими кристаллами.

Святая стража, узнав об этом, охнула всем составом и полторы декады не дышала, дожидаясь последствий. Через две недели малыш сам перевернулся с живота на спину и очередной раз улыбнулся отцу. Лийн, сутки назад получивший паспорт на имя Лев Станиславович Сиротин, улыбнулся ему в ответ и начал одевать его в очередной боевой поход, за свидетельством о рождении. Разумеется, история Лийна и его воспитанника, получившего традиционное местное имя Глеб, подробно освещалась на портале имперской администрации. Жители края не знали, что копии этих статей магистр Академии получал с ежемесячной почтой, они просто следили за развитием событий — и начали даже симпатизировать монаху, который усыновил ребенка и ради этого прошел непростой процесс натурализации. История маленького Глеба получилась настоящей новогодней сказкой со счастливым концом, которых так не хватало в это тяжелое время.

Марина, следившая за развитием сюжета через Интернет, прокомментировала происходящее Виталику, как зреющий неотвратимый головняк эпических размеров. Так оно и вышло. Достопочтенный дал распоряжение проверять всех местных детей на способности к Искусству. Эта рождественская история стала началом многих бед, как обычно и бывает. Но пока что она вызвала дружное умиление и симпатию к именно этому парню в сером.

— А что за грохот с Петроградки был час назад? Теракт?

— Нет, салют. Наместник институту гриппа праздник устроил, за вакцину.

— Неужели сделали?

— Ага, теперь будут покусанных ловить, чтобы проверить в деле.

— Да типун тебе на язык, что ты с гадостями на ночь…

— Какая жизнь, такие и новости, считаем, что эти — хорошие.

Первым человеком, которому повезло остаться в живых после контакта с оборотнем, стал до того ничем не примечательный водитель лесовоза, живший под Лугой. В районную больницу он пришел своими ногами. Там описал обстоятельства происшествия, сказал, что с момента встречи прошло меньше трех часов, и вот, оборотня-то пристрелили, да-да, не фавна, но дотянулся и цапнул, гад. И откуда только взялся, ноябрь на дворе. Пострадавший попросил позвать нотариуса, мол, а то бывшая жена и нынешняя за его домик волосья друг другу выдерут, а после нотариуса быстренько с ним разобраться, пока он еще человек. А завмед ему возьми, да и предложи не только нотариуса, но и денег семье заработать — мол, Центр ищет добровольцев для испытания гамма-глобулинов для лечения, и нужен им кто-то, у кого прошло меньше пяти часов от контакта. Обещали полностью бесплатное лечение и весьма крупную сумму денег на руки семье вне зависимости от исхода.

В апреле двадцать первого года его, уже выздоравливающего, знакомили с первым комиссаром ООН, приехавшим в край после аварии. Выздоравливающий выглядел скрюченным стариком, проглатывал половину слогов в каждом слове, но был жив и вменяем, ходил без поддержки и уже мог смотреть на свет. Врачи уверенно обещали ему полное восстановление. На фавнов вакцина не подействовала, но всех обрадовал даже такой неполный результат, он давал надежду.

Как всегда и бывает, за хорошей новостью последовала плохая: в конце мая в Ломоносов прорвались оборотни. Сперва был известен только сам факт, невероятный и кажущийся недостоверным.

К осени девятнадцатого года стало ясно, что оборотни никуда не собираются исчезать, что их число растет с каждым днем. Приняли меры к своевременному обнаружению их стай. Вокруг города установили несколько линий слежения, состоящих из столбов с датчиками движения и прожекторами на расстоянии шестьдесят метров друг от друга. Если в сумерках или ночью ее пересекал объект с массой, соответствующей показателям оборотня, на пульт дежурного приходил сигнал тревоги и на место выезжала группа быстрого реагирования из бойцов саалан. Там, при помощи своих технологий, пришельцы определяли принадлежность объекта, и, если он оказывался ксенофауной, группа начинала преследование. Линии поделили на зоны контроля, их распределили между блокпостами, силы самообороны держали связь с ветконтролем, и в целом сложившаяся система позволяла уничтожать большинство тварей либо до того, как они попадали в пригороды, либо оперативно обнаруживать их в жилом массиве. За два года жизни рядом с угрозой жители города привыкли приходить домой засветло, закрыли подвалы и чердаки, укрепили входные двери в подъезды, поставили на окна решетки. Так что, несмотря на рост числа тварей, жертв среди людей было меньше, чем в прошлые годы. Да и гамма-глобулин, к производству которого подключились пришельцы, теперь был в каждом фельдшерском пункте. Если тебя не съели, а только покусали или забрызгали, то выживешь, только доберись вовремя.

И вдруг — массовый прорыв, жертвы среди сил обороны и жителей района, и полное отсутствие реакции со стороны блокпоста на пересечении КАД и Краснофлотского шоссе, который должен был закрывать этот участок основной линии слежения.

Все выяснилось в течение одной ночи: боевики устроили теракт точно на этом самом блокпосту, повредив не только его, но и казармы ветконтроля. Запах крови привлек оборотней и фавнов, но пост они не тронули, хотя пищи там было уже полно. Напуганные шумом пожара и прожекторами прибывших на место служб, твари пошли дальше, обойдя сам пост. И ушли в пригород, где устроили охоту за живой двуногой и четвероногой добычей.

Полина, прочитав новость, и сложив известное со свежим, села и взялась за голову, пока никто не видел. А когда через полчаса ей позвонил Виталик, чтобы выяснить, есть ли мнение по проблеме с именем Алиса хотя бы теперь, она спокойно сказала:

— Да, есть. Не лезем в это. Вот просто не лезем. Иначе окажемся виноватыми для обеих сторон и главными сволочами по итогу.

— Поля, точно? Предупреждать о последствиях тоже не будем?

— Виталя, а кому там слушать предупреждения? Там музыка революции по всей голове.

— Но может, попытаться хоть притормозить?

— Да гори оно огнем, их останавливать. С обеих сторон кретины, бедный город, блин. Не трогай. Нам за ними разгребать после всего. Если выживем еще.

Евгений в это время ехал в Приозерск и по дороге говорил с матерью через гарнитуру.

— Мама, я жив. Привет. Нет, меня не покусали, и никто в меня не плюнул ядовитой слизью, их остановили раньше. Не повезло другим людям.

— Нет, мам, люди наместника тоже целы, у них же вассальное подчинение, помнишь? Не повезло команде его второго заместителя, она женщина, ее зовут Асана. А ее родовое имя — да Сиалан, переводится как «род дождя» или «род тумана», я не настолько хорошо понимаю их язык. У нее кошмарные потери, в том числе несколько дворян, ее вассалов. И солдат человек сорок, ее личных. Общих потерь гораздо больше.

— Ну, женщина-офицер. Израилю нормально, почему этим должно жать?

— Нет, она тоже нормальная такая барышня, как и первый зам наместника, мы с ней дней за несколько до того довольно мило общались про их женский национальный костюм. Как раз кто-то из ее девиц свою одежду притащил показывать. А вчера ее хоронили, как раз эту, чье платье я смотрел и фотографировал. Ее и остальных.

— Мама, я не знаю. И мне очень трудно выбирать сторону, потому что я не могу не отдавать себе отчета, что действия Сопротивления закономерны после событий восемнадцатого года, и они имеют право еще лет десять продолжать. Но мысль о том, что частью их послания наместнику могу стать лично я, и даже не потому что я с ним работаю, а просто проходя рядом, меня как-то напрягает.

— Нет, мне не страшно. Мне просто очень тяжело понять, кто прав и на чьей я стороне. Я не могу согласиться с борьбой за свободу посредством разрушения защиты от оборотней. Но с другой стороны, танцевать вокруг фонтана, взявшись за руки — это очень милая идея, но можно бы оставить в покое некрополи Лавры и открыть их для посещения, раз уж Эрмитажа больше нет.

— Я знаю, мам. Ничего, когда-нибудь определится. Хорошего дня тебе, пока.

Последствия теракта на Краснофлотском были страшными. Смертник подорвал грузовик, начиненный взрывчаткой, у казарм рядом с блокпостом. Именно там находились опергруппы, чьей задачей был контроль периметра. Сорок восемь человек погибло на месте, около сотни было ранено, большинство тяжело. Террорист явно знал, куда целиться: в выбранном им крыле находились в основном саалан, маги и гвардейцы. Димитри доложили о нем сразу: хотя час был поздний, он еще не ложился. Асана со своими ушла туда немедленно, но они все равно опоздали, привлеченные чужими болью и страданием оборотни ушли в пригороды и рассеялись в жилых массивах и лесопарковых зонах. По оценкам ребят Асаны, речь шла о нескольких десятках тварей. С учетом их обычного поведения, можно было готовиться к появлению примерно сотни фавнов: сперва твари будут жрать, потом играть с добычей, намеренно ее упуская. До фельдшерских пунктов дойдут не все, кого они отпустят. Оставалось надеяться, что они не успеют начать сбиваться в стаи и не смогут создать себе лежки в городе. Блокпост и линии слежения придется восстанавливать, но это была меньшая из проблем.

После заседания оперативного штаба из местных и саалан, Димитри задержал Дейвина.

— Я хочу знать, кто это. Поименно. Я тебя слишком хорошо знаю, чтобы не заметить, что ты на совещании не сказал и четверти своих соображений.

Дейвин откинулся в кресле и сплел пальцы.

— Похожие акции устраивают промосковские группировки. Но им нравится чужой страх, так что обычно они подписываются, это хорошо для бизнеса и отчета. Сейчас прошли уже ночь и полдня, а на их ресурсах ликование диванных боевиков и полное молчание лидеров. Возможно, это новые люди, решившие начать свою политическую карьеру с громкой заявки, и кормящиеся из той же руки.

— Эта, рыжая?

— Только если она решила повысить ставки. С москвичами она конкурирует на другом поле.

— Когда мы будем знать, кто автор? Озвученные сроки мне кажутся сомнительными.

— Литейный попытается отчитаться перед нами задержанием групп, обнаруженных до теракта. Их держат под колпаком специально на эти случаи. Горожанам полезно видеть, как берегут их покой. Дальше будет тихо. Установят личность смертника, определят круг его контактов — и мы узнаем, кто посадил его за руль и набил грузовик взрывчаткой.

— Сколько времени это займет?

— Реально — около двух суток, официально — дней пять.

— Хорошо, — кивнул Димитри. — Продолжим разговор, после того как я вернусь из Московии. Я не могу отменить поездку, какой бы траур у нас ни был.

— Мне это не нравится, мой князь. Тебе не стоило бы ехать. Но свободного пути тебе.

Тайна молчания лидеров промосковских группировок открылась спустя сутки, когда Димитри вылетел в Москву. Его самолет взорвался где-то в Новгородской области. Скрины с Flight-radar с доказательствами были в сети уже через десять минут. И москвичи сразу же заявили, что сумели уничтожить диктатора. Впрочем, порадоваться досыта у них не вышло. Очень злой наместник через два часа сидел на пресс-конференции в Москве, приносил извинения за то, что вопреки всем договоренностям был вынужден воспользоваться технологиями пришельцев, чтобы вовремя оказаться в этом зале, и выражал сожаление о том, что погибли пилоты, их он вытащить своими методами не успел. Террористы-неудачники вместо получения неувядаемой славы стали мировым посмешищем.

По возвращению из Москвы Димитри успел переговорить с Дейвином до получения докладов от местных спецслужб и совещания с администрацией города.

— Что по Краснофлотскому? Кто организатор?

— Алиса Медуница, известная как Лиска Рыжий хвост. Не сама и через третьи руки, но организатор и заказчик она.

— Она взяла на себя ответственность?

— Нет. Издевается над москвичами, и все на этом.

— Странно, на местных террористов это не похоже. Что у нас вообще есть на эту дрянь? Из какой она семьи?

— На удивление мало. До Манифеста она вела забавную жизнь. Родилась в девяносто пятом году, родители местные, эмигрировали после объявления протектората куда-то в Южную Америку. Училась в школе, как они все, а вот высшую школу не закончила, это редкость. Начав жить со своим любовником до того, как получила паспорт, в тот же год завела блог, в котором делилась впечатлениями от путешествий. По миру она правда ездила много, и по очень странным для юной девушки местам. На какие средства, неясно. Коллеги пытались говорить с людьми, знавшими ее до вторжения, но ничего конкретного узнать не вышло — да, вроде была такая рыжая девочка, обстоятельств знакомства не вспомнил никто из опрошенных. У коллег сложилось впечатление, что у Алисы было несколько разных кругов общения. И эти круги никак не пересекались. В две тысячи восьмом ее имя упоминается в сводках в числе местных ультранаци, но, похоже, позже они разошлись. Сейчас из того кружка допросить уже некого: они сами разобрались с собой и друг с другом. После аварии на ЛАЭС ее как подменили. Коллеги утверждают, что в создание ее образа непримиримого борца с оккупацией кто-то вложил большие средства. Ей предложили, она взяла, и вот, имеем что имеем. На выбор в ее хозяева предложили с десяток имен, и все это не те люди. Они не могут отследить ее контакты. Они не знают, как она пересекает границу, на какие деньги путешествует, и даже живет ли она в Санкт-Петербурге или приезжает время от времени, они не в курсе. Подготовку в лагерях террористов она не проходила, в списках людей, которыми интересовалась местная разведка в целях вербовки и обучения, не числится. Перечень подвигов ее стаи за последние годы я подготовил, он длинный. Ни за одну акцию она ответственности на себя не взяла, и не удивительно. Она создает свободно развивающуюся сеть, с большинством участников групп структуры она в лучшем случае обменялась парой приветов в сети. А остальное они делали сами по материалам, выложенным ею. Она просто распространяет эти материалы для желающих: приходи и бери, дальше на личное усмотрение.

— Похоже, мы сами вырастили этого монстра?

— Да, мне тоже так кажется. Либо эта Алиса не имеет никакого отношения к той, что жила в крае до аварии. В сети есть фотографии ее авторства времени до вторжения, но на них нет ее самой. Идентичность авторства текстов тоже сомнительна.

Совещание с местными безопасниками прошло нервно. Димитри не считал выводок Алисы достойными врагами и сомневался, что так можно было назвать промосковские группы. Его отношение разделяли и местные, но предлагали они все равно странное и невозможное в Саалан. Они хотели от наместника разрешения не на аресты известных им террористов, а на полное уничтожение вместе с их именем и посмертной судьбой. И даже их смерть они описывали не как убийство. «Ликвидация», вот как они это называли, словно речь шла о предметах, а не живых людях. Они бы и про теракты ничего не сообщали, но сеть и без них взрывалась фотографиями и видео с места событий. Впрочем, местные безопасники имели дело с саалан не первый год, так что довольно быстро стали говорить с наместником на языке цифр. По обычаям саалан, убийца или его семья были должны семье убитого возмещение за его смерть, причем оно далеко не всегда выкупало жизнь преступника. Но дома виновниками происшествий с массовыми жертвами могли оказаться только маги, и, значит, убытки и чужое горе удалось бы оплатить. Здесь с самого террориста брать обычно оказывалось нечего, его семья искренне считала, что ничего не должна за то, что вырастила убийцу. В далекой южной стране Нового мира был обычай разрушать дом, где жил решивший убить своей смертью других — и этому разумному народу вечно пеняли соседи за плохое обращение с ни в чем неповинными людьми. Из сказанного получалось, что задержание террористов и их пособников принесло бы наместнику только очередные потери: содержание в тюрьме, публичный суд, после которого подлые убийцы могли превратиться в героев, как случалось в истории страны, частью которой край был до присоединения к империи, а после — все равно казнь. Увидев интерес князя к событиям полуторавековой давности, местные оживились и пообещали прислать материалы, но судьба террористов сегодняшнего дня их занимала больше, чем бомбисты прошлого.

Выслушав всех, князь сказал:

— Да, разумно будет убивать их при задержании. Но только тех, чьи преступления или намерения достаточно доказаны и могут быть подтверждены перед судом, если их родня решит оспорить законность смерти.

— Уничтожать, — поправил наместника седоусый офицер, — как бешеных зверей. Убивают людей.

Дальше обсуждение пошло бодрее: местные не сомневались, что получат согласие наместника, и пришли с готовыми процедурами принятия решений о ликвидации. Оставался вопрос Алисы и ее выводка.

— Князь, — после паузы сказал Дейвин. — Мы их накроем в их летнем лагере, всех. В том числе эту мразь. В лагере она появится точно, как и в этот, и в предыдущий год. И, — он зло улыбнулся. — будет уничтожена достаточно впечатляюще.

— Хорошо. А вы, — князь кивнул безопасникам, — тогда займитесь москвичами.

На том и порешили.

У Димитри появилась насущная необходимость заняться мелкими, но важными задачами: приближался официальный имперский праздник середины лета, и если первые два года можно было списать отсутствие торжеств на аврал и перегруженность, то теперь, несмотря на траур, хотя бы официальную часть праздника нужно было провести, ради спокойствия гвардейцев и дворян. А консультант по стилю во время очередной встречи сказал Димитри еще порцию гадостей. Князь слушал терпеливо, потому что пока этот парень ухитрился ни разу не перейти границы, хотя говорил о вещах, впрямую касающихся очень личных областей жизни. В этот раз речь пошла о совсем интимных темах. Ряд предметов гардероба князь отказался выбрасывать, потому что просто очень привык к ним и любил их.

Евгений, услышав этот довод, посмотрел на него печально и сочувственно.

— Димитри, я тебя очень прошу, никогда и никому больше этого не говори. Будет у тебя потом собственный стилист или нет, но никакой обслуживающий персонал из этого мира не должен знать, что у тебя есть любимые обиходные вещи. Других историков моды, согласных заниматься подбором личного гардероба клиенту, ты не найдешь, а действующие стилисты не читают мемуары и не помнят о временах, когда у дворян были любимые предметы одежды и быта. И нормальный стилист предложит тебе обсудить это с твоим психологом. Ведь любимый предмет одежды — это память о том тебе, которым ты уже не являешься, и которого нельзя показывать посторонним людям. Особенно у нас.

— Почему нельзя показывать? — спросил Димитри, чувствуя важное

— Потому что тот, кто будет заинтересован сделать тебе больно, будет бить именно в эту часть твоей души. Мы тут все сволочи, князь. Учти и не верь нам.

Димитри кивнул, запоминая, и предложил перерыв на чай. Предстояла вторая сложная тема: белье. Пока они пили чай и обсуждали теорию вопроса, Димитри успел понять достаточно о перспективах своей личной жизни: если не изменить подход к вопросу, выбирать он сможет только среди своих. Учитывая возможные трения с досточтимыми, это не слишком обнадеживало. Допив чай, они удалились во внутренние покои, князь закрыл дверь гардеробной и услышал осторожный вопрос стилиста:

— Ты же понимаешь, что я попрошу тебя раздеться и показать, как это выглядит?

Князь пожал плечами и не стал дожидаться просьбы.

Стилист молчал долго. Выражение его лица было очень хорошо известно князю. В юности ему доводилось именно с таким лицом говорить хорошим друзьям, что стихи не удались. Димитри наклонил голову и слегка улыбнулся:

— Правду, пожалуйста.

— Господи, какая лажа, — ответил Евгений.

— Понятно, — кивнул князь, — какие есть предложения?

Стилист сделал сложный жест одновременно левым плечом и правой бровью.

— Экстренно можно взять из армейских запасов, даже форменное офицерское будет лучше. Твой размер там точно есть. А в перспективе — давай решать вопрос, исходя из задач. Что ты хочешь от своей личной жизни?

— А какие есть варианты? — спросил Димитри, одеваясь.

— Я подготовлюсь к разговору и обсудим, — ответил Евгений.

По независящим от них обоих причинам, продолжение разговора отложилось довольно надолго. После торжеств, носящих на себе явный отпечаток траура, Асане пришлось заниматься зачисткой фауны в Ломоносове, Дейвин был занят зачинщиками беспорядков, а Димитри вместе с да Онгаем и другими графами края пытался свести в систему хотя бы часть хозяйственных вопросов.

Альена да Айгит родила довольно рано, в шестнадцать по человеческому счету. Она была «отданным ребенком»: мать оставила ее отцу и ушла обратно к своим родителям, едва оправившись после родов. Альена с ней виделась несколько раз, но мать честно держала слово и не проявляла к Альене внимания больше допустимого. Отец, впрочем, ее тоже не баловал ни общением, ни заботой, поэтому интернат ей даже понравился. А вернувшись с кольцом мага из интерната, Альена быстро отселилась от отца в предгорья рядом со Столицей и родила от смертного. Родила она потому, что ей очень хотелось кем-нибудь быть, а отец ей слишком часто говорил, что она пока никто — и до обучения, и во время учебы, и после экзамена. Уехала она, однако, все-таки в дом, принадлежавший бабке ее матери, потому что купить дом на свои деньги не имела возможности: у нее еще не было рабочего контракта. Но родив, она стала матерью, и это было уже что-то. Потом, по прошествии времени, когда у нее был и свой дом, и четверо живых детей, все маги, она приехала к отцу только затем, чтобы сказать ему: «да Айгит — это я. А ты кто? Все еще наемник у да Шайни или все-таки получил кольцо от старого маркиза?».

Но в начале этой истории Альена лежала в старом доме на постели прабабки, смотрела в закрытую ушедшим целителем дверь, и чувствовала растерянность и страх. Она надеялась, что у нее родится девочка, и что она будет похожей на отца — смертной, красивой и легкомысленной. Ей хотелось такую дочку, какой отец Альены никогда не позволял быть ей самой. Он считал, что раз она маг, ей не должно быть веселой и свободной, и пресекал это, как умел. Юной матери не повезло: ее ребенок оказался магом, как и она. И мальчиком. Она совершенно не знала, что делать с младенцем, тем более таким, который может умереть в течение года в любой день. В доме было еще одно существо женского пола, более опытное в таких вопросах. Это была сайни, звали ее Айя, у нее уже вырос один выводок и подрастал второй. Будь Айя полюбезнее, а Альена помягче нравом, судьба Дейвина сложилась бы иначе, но Айя любезной не была. Она сама пришла к родильнице и сказала «давай его сюда, пока он у тебя не умер». И это было совершенно лишним с ее стороны.

Альена изо всех сил привстала на постели, потянула к себе одеяло, на котором лежал кое-как завернутый в полотно малыш, обхватила спящего сына рукой и сказала «заботься о своих детях. Моим я не просила тебя заниматься». Айя фыркнула — «и не попросишь уже, разбирайся с ним теперь сама, как знаешь» — и ушла из комнаты роженицы, гордо таща по полу хвост. Альена не знала никак, поэтому позвала хранительницу огня и сказала: «позови кого-нибудь из рыбачек, у кого есть живые дети». Рыбачка пришла, и Альена сказала ей «вот мой малыш, он родился три часа назад и скоро проснется, как мне кормить его и заботиться о нем?» И рыбачка ей ответила: «Юная госпожа, просто поднеси его к груди, и он сам о себе позаботится». «К моей?» — переспросила Альена, и рыбачка засмеялась: «Да. У женщин тоже бывает молоко, и им можно кормить дитя». Тогда Альена сделала так, как ее научила рыбачка, и малыш, как она и сказала, сам знал, что ему делать. Через несколько вдохов он уже сосал молоко, а она плакала от боли, но не отняла у него грудь. Рыбачка, из уважения к ее храбрости, рассказала ей, как понять, голоден ли малыш и не пора ли сменить ему пеленки, и принесла ей из дома свой кожаный пояс, чтобы Альена могла встать и заботиться о сыне и о себе.

Юная мать сама учила своего сына сидеть, ходить и говорить. Он сел с ней за стол, как равный, в три года, и она дала ему столовый прибор гораздо раньше, чем он увидел оружие.

Досточтимые приходили смотреть на эту небывальщину раз в декаду целый год. И через год увидели, что ребенок силен, смел и весел, и что он разумен как двухлетний. Еще через год Дейвин был введен в Источник в присутствии матери, потому что такова была его воля, и он смог выразить ее в понятных и учтивых словах. Достопочтенный был тронут его вежливостью и дал согласие. Выйдя из Источника, Дейвин подошел к матери и обнял ее, поразив досточтимых сыновней привязанностью и мужеством: он не проронил ни звука, ни слезы, когда Поток коснулся его. Через год после этого дня впечатленный материнским подвигом Альены император пожаловал ей баронство: крохотный клочок земли в предгорьях вокруг дома, в котором родился Дейвин. На нем не нашли бы пропитания и пять квамов, поэтому там были только цветы. Все цветы, какие только есть в Аль Ас Саалан.

Когда ему было семь, Альена отклонила предложенное достопочтенным приглашение в школу в Городе над Морем на три года, чтобы обучить сына владеть оружием. Так что в интернат он попал поздно — но, благодаря заботе матери, почти не отстав от соучеников ни по манерам, ни по знаниям. Он был мал ростом и тощ, потому что был первенцем Альены, и она еще не умела понять, съедает ли ребенок достаточно, чтобы расти. Он быстро обогнал сверстников в учебе, потому что с рождения с ним рядом был человек, а не сайни, и не просто человек, а женщина-маг, менталист и целитель. И прежде всего она была матерью и любила сына, как умела. А лучше всего Альена да Айгит умела учить запоминать, думать и сражаться. Поэтому ни маленький рост, ни легкость тела не мешала юному недомагу нападать и защищаться. С первого дня в школе он дрался не хуже остальных.

И это ему очень пригодилось: Дейвин единственный из всех сверстников уезжал из школы домой на Долгую Ночь и на Солнцеворот, потому что любил мать и хотел видеть ее, и потому, что знал, что она его тоже любит и ждет. Сестра, родившаяся через год с небольшим после его отъезда, ему понравилась, и он ей тоже. В общем, в семье да Айгит отношения были очень теплыми и нежными. Соученикам Дейвина это не нравилось. Сперва его дразнили, он не замечал этого. Затем пытались не выпустить из интерната — сначала поодиночке, потом группами. Но и это не помогло. Когда его, уже известного всей столице боевого мага, спрашивали, кто помог ему стать лучшим мечом столетия, он с загадочной улыбкой говорил — мои соученики, я им до сих пор за это благодарен. Они не стеснялись в средствах, он считал постыдным уступить и отказаться от встречи с матерью. После того как он избил до больничной койки одновременно семерых, преградивших ему путь домой, его выпороли первый раз в жизни: за потерю контроля. На тот день ему едва исполнилось двенадцать лет.

Эта порка стала и последней. Выдержав заработанное, Дейвин встал, не издав ни звука, с каменным лицом натянул на исполосованную спину рубаху, а потом сказал: «следующий, кто встанет между мной и моей матерью, будет убит». Его воспитатель уронил плетку и попятился.

Через год Дейвин мирил мать с уже совсем старой Айей. Сайни горевала и стыдилась того, что Альена не дала ей не только сына, но и рожденную после него дочь, и следующую, новую, дочку тоже не дала. В гнезде сайни этого дома были только сайни, и это было неправильно, грустно и стыдно. А Альене тоже было не по себе, от того, что ее сайни несчастливы — а как может быть счастливо гнездо с несчастной старшей? И Дейвин мирил их перед ночью солнцеворота. Когда они мирились, держась за руки, обе плакали.

Когда он выиграл второй императорский турнир, Альена сказала ему, что гордится им. И добавила — но любовь к тебе во мне все равно больше гордости за тебя. Позже он узнал, что его дед наблюдал за ним с галереи для зрителей все три дня, но не осмелился подойти познакомиться. Мать навсегда осталась для него единственной старшей, в его представлениях род да Айгит начинался с нее.

Он стал первым мечом эпохи, превзойдя достижения живых и подвиги мертвых, и среди боевых магов ему не было равных. Но больше всего в жизни он любил не бой, а спокойную беседу за семейным или дружеским столом, сложные интересные загадки и задачи — и еще долгие спокойные объятия в теплой тишине дома.

Дейвин думал о доме и о матери, ведя машину по шоссе, по дороге считая бесчисленные озера этой земли, охраняемые то строгим строем елей, то высоким красивым сосновым лесом. Потом он свернул с шоссе к поселку, за которым машину пришлось оставить: дорога за поселком была пригодна только для пешего путника. Болтавшие на заднем сидении о чем-то своем двое недомагов смолкли: время для разговоров кончилось. Около получаса они шли пешком, любуясь августовским лесом, потом Дейвин прислушался и показал рукой направление. Недомаги послушно изобразили гуляющую парочку и свернули с дороги на тропу. А сам он пошел по дороге дальше, уже зная, что она сделает несколько поворотов и приведет его точно туда, куда нужно.

Лагерь выглядел даже симпатично. Аккуратно прибранная территория, палатки и коврики жизнерадостных цветов, сохнущие на растяжках одеяла, походный очаг с готовящимся обедом… Если не знать, кто эти люди, зачем они здесь, и чем знамениты их лидеры — очень милая группа. И все трезвые.

Дейвин поздоровался, задал два-три уточняющих вопроса. Да, это точно были те люди, которых он искал. Мага разобрало любопытство, почему-то ему стало важно знать, что привело их сюда. Пользуясь тем, что они так и не поняли, кто он, и приняли его за сааланца, гуляющего в лесу в свой выходной, он спросил их, как они видят свои цели — и вообще в жизни, и те, ради которых они здесь. Ответы были разными, но эта разница ничего не меняла. Примерно четверть из них были просто бойцы. Обычные наемники, которым обещали денег или возможность заработать — потом, когда первая задача будет решена. Вторые приехали, чтобы получить знания о том, как лучше бороться за свою идею. Идея заключалась в том, чтобы его, Дейвина, тут больше не было никогда. Как и всех его соотечественников. Он покивал, поулыбался — мол, несогласие по земельному вопросу, да-да. Третьи были верны своему лидеру. И им была все та же неуловимая дрянь, Лиска Рыжий хвост. Что же, это был их выбор.

Он улыбнулся, поблагодарил за ответы, пожелал всем спокойных снов. Самые быстрые и внимательные еще успели удивиться — мол, день на дворе, время к обеду, какие сны? Но начать говорить они уже не успели: уснули, где стояли, как и остальные.

Выждав двадцать вдохов, чтобы заклинание подействовало с гарантией на всех, он махнул недомагам, чтобы они отошли подальше. Особой нужды в этом не было, Дейвин работал аккуратно и точно, но то, что он собирался сделать, было не боем, а побоищем, и он не хотел этого зрелища для своих студентов. Несмотря на то, что это была единственная возможная в таких условиях форма милосердия. Усилие ему довольно дорого стоило, но он собрался, пожелал всем свободного пути — и задействовал заклинание, разрушающее жизнь. Пройдя по лагерю и убедившись, что живых не осталось, маг испепелил трупы, пересек лагерь и сказал дожидавшимся студентам: «я закончил, пойдемте». До самого вечера у него было скверное настроение. Лиске, неведомым чудом не оказавшейся в лагере, он поставил в счет и то, что из-за нее он чувствовал себя хуже последнего мясника. В его родном языке не было слова, чтобы назвать то, что ему пришлось сделать. В местном словаре он не стал копаться — и так было тошно.

Мам, извини, я вчера не мог позвонить. Отпаивал коньяком первого зама наместника. Да, это он в Заходском был. Нет, никем не руководил, один. Это их оружие, я обещал не разглашать. Приехал вечером ко мне внезапно, весь расстроенный, я в него влил почти литр Фавро, потом говорили про терроризм и права личности. Нет, я трезвый, мне и ста граммов не перепало, ему нужнее было. Ага, еще не ложился, глаза слипаются. Вечером через хэнгаут, целую, пока.

Я опоздала. Позже, вместе с Эгертом, я пыталась вспомнить, что именно меня задержало, но так и не смогла. Должна была приехать за полчаса до полудня, а добралась только к часу, бывает. Я вышла к лагерю, не услышала его и озадачилась. Как ни крути, пара десятков людей в одном месте, пусть и собравшихся слушать лекции, это какой-никакой, а шум. От ребят, готовящих обед, хотя бы. И по мелочи — обрывки разговоров, смех, что-то еще. Но из лагеря доносился только стрекот кузнечиков в траве. Я остановилась, не выходя из леса, и очень осторожно проверила, есть ли кто живой. И не почувствовала никого. Глянула еще раз, вдруг засада. Но нет, людей здесь не было. Больше всего захотелось развернуться на месте и пойти в обратную сторону, но я вздохнула и осторожно пошла вперед, готовясь к самым поганым сюрпризам и не зная, чего ждать.

На костре в центре лагеря в котле подгорал обед. Я потянулась было к Источнику. И тут до меня дошло, что это за странные кучки пепла лежат вокруг. Села я прямо где стояла. Взгляд упал на пачку сигарет, я трясущимися руками вытряхнула одну и прикурила от пальца, забыв об осторожности. Да, я опоздала. Судя по содержимому котла, в лучшем случае на полчаса. Докурив, я вытащила из плавающих вокруг обрывков заклинаний все, что могла. И получалось, что саалан был один. Он не скрывался, так что, встретившись, я его непременно узнаю. Просто, быстро, чисто. Усыпил, разорвал ствол головного мозга и сжег. И проделал он это со всеми одновременно. Останься у меня хоть немного нервов, я бы испугалась еще больше, на этот раз задействованных им походя сил и точности, с которой он все проделал. И… И выходило, что ушел он на своих двоих. После всего, что сделал.

Ожог на пальцах от сигареты, дотлевшей до фильтра, я скорее увидела, чем почувствовала. Отбросила ее и запустила руки в волосы, закрывая лицо. Лагеря больше не было. Он справился со всеми меньше, чем за пять минут. И успей я вовремя, не факт, что продержалась бы против него хоть сколько-то лицом к лицу. Тут был боевой маг саалан. Настоящий. И теперь ветер разносил пепел, который он оставил от моих друзей.

Надо было уходить. Я бросила последний взгляд на лагерь и почти побежала к дороге по одной из лесных тропинок. Не к машине, черт с ней, она все равно одноразовая. Через десять вдохов, я уже знала, к какой точке на границе спешу. До Хельсинки я добралась через двое суток, проведенных почти без сна. Мне уже начинало мерещиться всякое, так что я сняла койку в хостеле на все, что было в кармане, и упала на подушку. Утром привела себя в порядок, позвонила с одолженного мобильника на один из номеров экстренной связи, сказала условленную фразу и пошла в кафе, прилагавшееся к ней. Если Эгерт в городе — придет сам. Если нет — будет кто-то от него. На последнее я купила большой кофе.

Через полтора часа в зал вошел Эгерт, и, оказавшись рядом с моим столиком, вдруг меня крепко обнял и сказал: «Ты жива. Я не надеялся».

Еще через час мы были в каком-то домике у озера, он поил меня чем-то темным, сладковатым и очень крепким. Как я потом узнала, Штрох ровно в два раза крепче водки. Я сперва рассказывала спокойно, хоть и глотая слова, потом плакала в Эгерта, а дальше было утро и совершенно дикое похмелье. И я сказала, трогая еще влажные после душа волосы и сражаясь с жуткой жаждой:

— Я хочу, чтобы его не было. Я хочу стереть его, чтобы и следов не осталось.

— Наместника? — уточнил Эгерт и дал мне бутылку Перье.

— Угу.

Он посмотрел на меня внимательно и долго.

— Хочешь — делай. Я помогу.

Как сообщает анонимный источник, саалан полностью уничтожили лесной лагерь террористического подполья. По оценкам, на месте погибло от двадцати до тридцати боевиков. Точнее, от них остался только пепел. Только у нас! Эксклюзивные фото и видео с места происшествия

Народные новости, 05. 08. 2021

Ленту новостей Полина читала на псковском автовокзале, в Гатчине или в Кузьмолово — где получалось. Сидя в вокзальном кафе, она открыла новость полностью, отпила из чашки и поморщилась: мятный чай с ромашкой был омерзительно горьким. Подойдя к стойке, Полина попросила воды. Вода горчила тоже. Полина с полминуты молча посмеялась над собой: пепел Клааса и прочая подростковая романтика после сорока пяти, охренеть как вовремя. А если не шутить — наверное, ей больно. И похоже, что очень больно. Со стороны ее внутренняя жизнь выглядела как короткий, но явный упрек качеству чая. Впрочем, в кафе она была одна.

Она выбрала в списке контактов Маринин номер:

— Мариш, привет, в народные новости глянь.

Из трубки она услышала вздох:

— Поль, да видела я уже. Ты же понимала, что к тому шло?

— Да. Одна она по любому не смогла бы жить, это был только вопрос времени.

— Ну вот и все. Нет больше рыжей девочки…

— Ну и, — Полина огляделась, убедилась, что в зальчике пусто, а продавец за стойкой по уши в комме, и закончила — пусть теперь молятся, как умеют. Я, конечно, не она, но пятки им прижарю.

У блога Аугментины к осени двадцать первого года резко выросли посещаемость и цитируемость. Даже Дейвин не мог не смеяться, читая местные забавные враки, которые она выкладывала у себя перед выходными. Язык этих баек был совершенно ужасен, он был даже не наполнен просторечиями, а состоял из них целиком, но все было абсолютно понятно и очень смешно. Несмотря на то, что знать и чиновники выставлялись в них в омерзительном свете и на то, что в них рассказывались ужасающие нелепицы — оторваться было невозможно. И он читал, уже не понимая, по долгу службы или из удовольствия он просматривает ее очередную выкладку. Про золотые игральные карты, про рыбу-треску, про кислые щи, которые не суп, а квас, про мороженых волков и про мордобитное письмо… Это все было очень смешно читать. Но у этих площадных баек было и второе, скверное, дно. Каждая из них напоминала о том, что любой чиновник, полицейский, или сааланский дворянин, контролирующий часть территории края — все они враги, и от них ничего хорошего ждать не стоит. И не потому, что они хотят зла, а потому что они тупы, жадны и несдержанны. В городе эти байки, похоже, знали, потому что не вдумывались в их смысл. Просто посмеивались, вспоминая. Коллеги с Литейного тоже не видели в них проблемы, более того: Дейвину нашли целый диск с мультфильмами по этим сказкам и сказали, что им в обед сто лет, без шуток ровно сто. И насовали еще таких же дисков с другими подобными историями, пообещав еще и книг с картинками. Для них эти истории и действия группы Аугментины так и остались вещами из двух разных кучек, никак не связанными между собой. Дейвин махнул рукой и увез диски к себе в апартаменты в замке. Проблема при этом никуда не девалась: настроения в городе эти тексты регулировали. И было тем хуже, что они всем знакомы, потому что люди могли перечитывать их не только в сети. Над саалан начали посмеиваться снова, и смех этот не был добрым.

Вариант со снайпером отпадал. Эгерт сказал, что так пробовали, но не вышло. Я уточнять не стала, кто это был и где, для магов саалан динамическую силовую защиту от пули поставить не проблема. От автоматной очереди с нескольких направлений может и не спасти, но от снайпера точно поможет. История с самолетом для меня значила, что хотя бы там наместник расширил свои защиты на все помещение, в котором находился. И я не могла рассказать Эгерту, что я знаю, не объясняя, откуда именно. Приходилось молчать, слушать и думать, как приложить его идеи к реальности.

Консультанты Эгерта, с которыми он не стал меня знакомить, считали, что единственный шанс достать наместника — это дрон со взрывчаткой, во время проверки готовности города к зиме. Наместник взял за правило регулярно объезжать Питер вместе с местной администрацией. В неэффективности фугасов под машину и прочих гранатометов все убедились еще на Дейвине. Но после теракта в небе Литейный сумел навязать наместнику своих телохранителей, от которых он отбрыкивался все годы, что был здесь, и уж их-то летающие объекты отслеживать учили. Я видела способ обмануть их, но не понимала, как при этом остаться незамеченной для магов, сопровождавших наместника, и для него самого. Ну сделаю я дрон невидимым, и что? Для колдунов саалан это все равно что новогоднюю елку в воздух запустить, сопроводив «Джингл белз», чтобы точно не пропустили. Я не вылезала в сеть, ела, спала, гуляла, училась управлять дроном, рисовала с Эгертом планы и схемы, следила за новостями из Питера и края, а потом встретила ее. Мою идею.

Ворона была хороша. Откормленная наглая птица, королева местных помоек и гроза пернатой мелочи расклевывала что-то большое и красноватое, потом подняла голову и сипло каркнула. Я замерла в восхищении. Вот он, ответ. Дрон заметит охрана с Литейного. Колдовство не упустит сам наместник и маги рядом. А вот ворону, если это будет конкретная ворона, а не иллюзия абстрактной вороны, не заметит никто. Через пятнадцать минут я вошла в дом, а на руке, обмотанной курткой, сидела ворона. На немой вопрос Эгерта я соврала, не дрогнув ни единым мускулом:

— Она ручная, видимо. Сама прилетела.

— И зачем она тебе?

— Рисовать буду. Где здесь поблизости магазин для хобби?

Он рассмеялся, открыто и свободно, как умел, по-моему, только он, и сказал:

— Ты потрясающая женщина. Я привезу, что нужно?

Я продиктовала список. Пока он отсутствовал, взвесила птицу.

Когда подошло время ужина, он постучал в мою комнату, заглянул.

Я сидела по-турецки перед столом, на котором прыгала довольная жизнью ворона, вокруг меня валялись разноцветные листы для набросков вперемешку с цветными карандашами и пастелью. Я доделывала очередной набросок. Вороны у меня, разумеется, получались сплошь радужно-переливающиеся, как в мультике или на эскизе художника-сюрреалиста.

Посмотрев на Эгерта снизу вверх, я сказала:

— Я доберусь до наместника. Я знаю, как. Но есть сложность: ограничение в шестьсот грамм, считая взрывчатку.

— Никаких сложностей. Есть пластид.

— Вот и отлично.

Ворона каркнула.

Я отложила набросок, которым занималась, в кучку, где лежали еще шесть, встала и распахнула окно. Ворона, вспрыгнула на подоконник, прыгнула два раза, а потом обернулась и каркнула прямо на меня, громко и четко. Я решила, что это пожелание удачи на вороньем и ответила: «Спасибо!». Птица еще раз подпрыгнула, раскрыла крылья и вылетела в сумерки. Обернувшись к Эгерту, увидела, что он с интересом рассматривает отброшенные в сторону и уже не нужные рисунки.

— Ты не думала о карьере художника? — заданный им вопрос был неожиданным, но меня слишком занимал уже сложившийся план, чтобы осмыслять еще и это.

— Вот наместника в натюрморт превращу, а потом подумаю, — пожала я плечами.

Дальше снова потянулись однообразные дни. Я гоняла дрон, чтобы быть уверенной, что мне не помешает неожиданный порыв ветра, Эгерт недоумевал, почему я так фиксируюсь на точном количестве секунд полета от чердака, откуда я его запущу, до места, где будет скорее всего стоять наместник, и совершенно не беспокоюсь о его заметности. Я молчала. Все было проще, чем ворона, которая мне так помогла. Она, кстати, повадилась прилетать и попрошайничать, стуча клювом в кухонное окно. Я собиралась замаскировать дрон под эту самую ворону, настолько конкретную, насколько они вообще бывают. И чтобы не оставить никаких следов, заклинание должно распасться и развеяться перед взрывом. Его обрывки при других обстоятельствах неизбежно привлекли бы внимание, но в сутолоке после взрыва они затеряются.

Несколько недель спустя, когда Эгерт высаживал меня недалеко от железнодорожной станции, на которой останавливались электрички до Вантаа, чтобы я начала длинный путь до Питера через полмира, я сказала ему на прощанье:

— Не смотри на меня, как на покойника. Я не собираюсь умирать в этот раз.

Когда Эгерт вернулся в дом, дававший им приют в последние недели, ворона прыгала по крыльцу. Теперь она точно стала ручной. Увидев его, она хрипло каркнула. Эгерт принес птице с кухни обрезки мяса, сел на ступеньку рядом и какое-то время смотрел, как ворона склевывает подарок. Алиса рисовала ее еще несколько раз, забрала с собой только один набросок, самый странный, оставив остальные в комнате. Эгерта очень беспокоила ее уверенность, что дрон не увидят и не заметят, но подстраховать ее он не мог в любом случае.

Наступающий день с точки зрения виконтессы да Сиалан не обещал проблем, только сложности. Планировалось много передвижений и много контактов с местными. А в их присутствии расслабляться было себе дороже: острые вопросы и неприятные сюрпризы следовали один за другим, стоило только слегка отвлечься. Князь потребовал присутствия ее и Девина в намеченной поездке по югу края: следовало проверить качество укреплений границ населенных пунктов и дать рекомендации по обеспечению безопасности. Осень уже началась, но до спада активности фауны было еще месяца полтора по самым оптимистичным прогнозам.

Они успели выйти из здания Адмиралтейства, миновать фонтан и подойти к скульптуре, изображавшей путника и очень странного квама-переростка, по дороге обменявшись несколькими шутками друг с другом и с людьми из команды да Онгая. На этом все планы полетели к старым богам, под хохот этих самых богов. Асана успела заметить краем глаза какой-то странный радужный комок, слетающий из кроны дерева прямо к князю… или к Дейвину… или нет, все-таки к князю — и понять, что выбросить щит или поймать эту дрянь она уже не успевает. Еще она успела почувствовать сильное недовольство местной охраной, раскрыв рты смотрящей на этот комок, как на что-то совершенно безобидное. А потом грянуло так, что с ближайших дереьев посыпались листья.

Через бесконечную, длиной в вечность, минуту, Дейвин протер лицо от щепок и мусора и обернулся к князю. Асана тряхнула головой, прогоняя звон из уха. Димитри стоял там, где взрыв застал его, правой рукой опираясь на подбежавшего охранника из звена запаса. Левая рука князя висела плетью. Охрана занималась ранеными товарищами. Граф да Онгай стоял с платком у лица и пытался унять кровь из носа.

Подойдя к князю, Асана спросила:

— Ты обратно дойдешь или тебе помочь?

Димитри рассеянно улыбнулся ей и ответил несколько невпопад:

— Изумительные ощущения. Я бы сказал, что это любовь, но не буду обманываться.

Только после этого он посмотрел наконец в лицо ждавшей ответа Асане и ответил:

— Конечно, дойду. Много чести ей будет видеть обратное.

Развернулся, опираясь на охранника, и действительно сам пошел в здание и дошел до кабинета. Только там он позволил себе слабость — придерживаясь правой рукой за диван, сначала осторожно сел, потом лег. Прибывший мигом медик из местных посмотрел на рану и присвистнул: из дыры площадью с кулак и глубиной сантиметра три выглядывали несколько металлических фрагментов, в рану попала ткань рубашки, мышцы и сухожилия выглядели грустно.

— Ну что, едем в больницу? Нужно обезболивать, чистить и шить.

— Нет. — уверенно ответил бледный от боли и гнева князь. — вы сделаете все необходимое здесь.

— Но стерильность, инструменты… — растерялся врач.

— Ну так попросите доставить, пока тут все готовят. Да шевелитесь же, черт возьми! Или вам будут ассистировать журналисты с Фонтанки, а это в мои планы не входит.

Врач пожал плечами и начал звонить по телефону в больницу. Дейвин остался с Димитри в Адмиралтействе, а Асана поехала с инспекцией одна, злая, как целый осиный рой, и натыкала местных в каждую промашку и недоделку. Думала она только об одном: встретив ту «ее», о которой упоминал князь, за такую «любовь» к ее наставнику и другу, она, пожалуй, выразит горячую благодарность. В местном стиле.

Я так и не знала, удалось ли мне вчера достать наместника или вся подготовка была зря. Второй раз этим способом к нему подобраться не выйдет. С одной стороны, вчера он отменил все. С другой — на сайте администрации тишина, обычные отчеты о ничем не примечательном дне. Ушла я вчера до того, как квартал оцепили: по Вознесенскому переулку, обогнув Исаакиевский собор, улочками у Главпочтамта к набережной Адмиралтейского канала, еще чуть-чуть дворами — и я дома.

Зайдя утром в пекарню на площади Труда, я купила конвертик с ветчиной и большой кофе. Планов не было никаких. Только я села за столик, думая позавтракать, как увидела у стойки Виталика. Он спрашивал, с чем сегодня пончики. И тут я поняла, что мне надо в Новгород. Забрав свой стакан, я подошла к нему и сказала:

— Привет. До Шушар не довезешь?

Он резко обернулся, и я впервые в жизни увидела, как человек превращается в анимешного персонажа с большими круглыми глазами.

— Что, мне черные волосы не идут? Ну извини, дома только эта краска была.

— Допивай, — он кивнул на стакан в моей руке. — и поехали.

На обратном пути Виталик остановился на заправке и написал в мессенджере ровно две фразы: «Жива твоя проблема. Автостопом до Новгорода отправилась».

Первым чувством Полины после встречи с этими новостями была радость. Она состояла из теплой легкости в теле и двух слов — «ффух, жива». Потом были мысли. Неприятные. Много. О самой ее реакции, значащей, что все очень всерьез, и уже не вчера. О том, что завтра может не стать любого из составляющих ее жизнь — Алисы, Димона, Юрки, Марины, Виталика. О том, что она, к своей досаде, вряд ли будет первой, и ей еще предстоят потери. И о том, что если она не хочет терзаться виной за то, что выжила и просыпаться по ночам с мыслью — «а все ли я сделала, что могла, если я еще здесь?», то что-то пора менять. И еще о том, что она не успевает, катастрофически, фатально не успевает — и у нее не остается выбора.

Дейвин заехал к донору под самый конец новогодних праздников. Вечер был очень милый, но Женька чувствовал, что Дэн чем-то озабочен, и это что-то касается его. Пока не впрямую, но касается. Они мило посидели в гостиной, пожарили стейки на кухне, там же обсудили что-то из истории одежды нового мира, что-то из истории оружия саалан, сварили кофе — и Дейвин наконец решился.

— Женька… у нас не проблемы, еще не проблемы, но могут быть сложности. За себя не беспокойся, по крайней мере пока, но я знаю, что у тебя есть знакомые, у которых могут быть знакомые…

— Дэн, давай сразу к сути. Я умный, я соображу.

— Хорошо. Эти ваши… следопыты, разыскатели…

— Ты про археологию второй мировой и предвоенных репрессий?

— Да. Передай им, чтобы с этого лета брали на раскоп ваших священников.

— Дэн, ты охренел. Не все из павших даже крещены.

— Неважно. Главное, чтобы живые не пострадали.

— Даже так… Понятно. Спасибо.

Первый открытый конфликт мирного Сопротивления с властью произошел весной двадцать второго года, когда город в основном оттаял и родители начали выпускать детей во дворы без присмотра. То есть, с весьма формальным «присмотром»: раз в четверть часа из окна. В принципе, по новым правилам патруль Святой стражи имел право забрать детей прямо с внутридворовых площадок, если взрослых при них не было. Но в этот раз они явно перегнули палку: этих детей они видели не первый раз, потому что именно в этот двор ребята в сером заходили прицельно раза четыре и даже пообщались с каждым из детей, так что сааланцы знали, что при малышах есть две бабушки. И то, что одна из них ушла в дом на четверть часа по вполне естественной причине, а вторая начала отвечать на звонок, когда пришел патруль, не называлось «дети брошены»: взрослые при них были. Тем не менее сааланцы вызвали подмогу, оттеснили бабушек, забрали детей и ушли.

К наместнику или да Онгаю обращаться никто не стал. Одна из бабушек сразу позвонила соседу, имевшему связи с коммуной, державшей качалку через квартал, тот поднял своих друзей… Через час досточтимым без затей набили лица у Адмиралтейства, забрали всех, кого они намеревались грузить в машину, чтобы везти в Приозерск, и быстренько переправили в мастерскую при гаражах на проспекте Славы. Одновременно туда приехала и Марина. Подростков по одному отправили по домам, а вот с малышами было сложнее: Святая Стража искала газель, в которой их увезли, по всему городу. Так что детки остались в мастерской. Они были тихими и каким-то вялыми, несмотря на то, что с них сняли уличное и выдали печенье с какао. Рассмотрев их, Виталик понял, что они боятся. Сперва он позвонил бабушке, одной из двух, с которых все началось, и, убедившись, что она дома и может говорить свободно, предложил ей план действий. Услышав согласие и даже понимание, он нажал отбой и повернулся к маленьким гостям.

— Так, малышня, — сказал он, улыбаясь. — Программа следующая: сейчас я вызываю нормальный транспорт, настоящих байкеров на настоящих мотоциклах, и мы с вами едем нарушать правила третий раз за сегодня, потому что если по правилам вас можно увезти от бабушки, не спрашивая согласия, то в… В мусорный бак такие правила. Понятно?

Дети закивали, начали шевелиться, и он продолжил:

— Мы поедем на мотоциклах далеко-далеко, там вы сядете на поезд и приедете в другой город, потом туда приедут ваши родители, вы с ними встретитесь и поедете оттуда… куда захотите. Договорились?

Мальчик в красной рубашке в клетку, сдерживая слезы, спросил:

— А я не упаду с мотоцикла, когда он поедет?

Виталик уверенно ответил:

— Нет, ты будешь сидеть между рулем и руками взрослого всю дорогу. И взрослый тебя пристегнет к себе ремнем безопасности.

Автобус у байк-клуба был, но этот вариант Виталик просто не рассматривал: как маги блокируют машину на дороге, уже знали все. Пытаться везти малышню одной машиной можно было даже не пробовать.

Когда подъехали мужики, дети уже понимали план действий и были почти как настоящие: кто-то смеялся, кто-то дул губы и примеривался зарыдать… в общем, все было, как и положено по возрасту. Появление больших дядек в куртках со множеством молний и клепок отвлекло их, и Виталик весело скомандовал разбираться по парам, и искать себе взрослого, с которым хочешь ехать. Параллельно он всех приехавших три раза переспросил, залиты ли баки, уточнил, стоят ли ветровые стекла и всем сказал, где канистры в гаражах. Потом все со смехом, но очень быстро заворачивали детей в оберточную бумагу перед тем, как паковать в прогулочные комбинезоны снова. Его обаяние ему сослужило не самую хорошую службу: рыжая красотка лет четырех крепко держала его рукав и со слезами отказывалась ехать с кем-то кроме него. Он потратил десять бесценных минут на уговоры, понимая, что не может обещать ей никакого «потом» — именно потому что это «потом» должно быть у нее, и здесь, а не черт знает где. Кончилось все тем, что она крепко его обняла, поцеловала, сказала, что любит его навсегда, и он самый лучший в ее жизни — и согласилась ехать с Валентином. Виталик бережно ответил на объятие девочки и пошел одеваться. Убедившись, что все готовы, что на детях поверх комбинезонов надеты взрослые дождевики, что у всех водителей есть стропы, которыми можно пристегнуть маленьких пассажиров, он забрал у Марины трехлитровый термос, неожиданно для себя погладил ее по щеке и попросил передать привет Полине. Первые стартовали, Виталик посмотрел, как они выезжают из двора, и нажал кнопку стартера. Из двора он выезжал с дурацкой улыбкой полностью счастливого человека, только что пережившего самую крупную личную удачу в жизни.

Из города выезжали узкими тихими улочками: было понятно, что за ними сейчас отправят кого-нибудь «поговорить», так что, как бы ни хотелось ехать по Р-23 прямо, выбирать приходилось обходной маршрут. Первой остановкой было Александровское. Там, в гаражах, Виталик погнал всех заправиться и попить горячего. А сам взял мужиков повнятней и с ними стал проверять, не остыли ли дети. Потом они втроем отвели всю мелочь пописать, напоили теплым и старательно затряхнули обратно в прогулочные комбинезоны, заменив бумагу на удачно нашедшиеся в нычке туристические сидушки. На этом они потеряли минут сорок, зато провели их в тепле и не попали с общим потоком в Гатчину, куда уже приехала Асана с четырьмя своими и десятком гвардейцев. Проселками миновав въезд в небезопасный город, Виталик направил группу петлей через Сиверский, понимая, что если за ними кто-то поехал, то сейчас этот кто-то чешет по Р-23, если только уже не ловит ворон в Гатчине, где было бы логично притормозить таким кагалом, как байкеры собой представляли.

Асана так и сделала. Потратив в Гатчине час, и обнаружив, что такой толпы на мотоциклах здесь не проезжало, она с магами, проехав город насквозь, снова выехала на Р-23, чтобы обнаружить, что и тут ничего похожего даже не мелькало. После этого виконтесса сделала то, что больше всего не любила: остановилась и начала думать.

Остановившись в кафе и потребовав обед для себя и своих людей, она достала карту области и внимательно ее рассмотрела во всех подробностях, приближая заклинанием то один, то другой квадрат.

Байкеры в это время миновали Суйду и Куровицы и выезжали из Белогорки. Впереди была Дивенская, после которой годные проселки заканчивались. Виталий и его друг Валентин знали, что у Большой Ящеры последняя из поселковых дорог упрется в трассу, и второстепенных дорог уже не будет до самой Мшинской. И ехать до Луги им придется очень быстро, потому что Мшинская железнодорожная станция, конечно, ближе, но от нее электрички идут только до Луги, а на пересадке их прихватят без вопросов. Значит, садиться на электричку надо сразу в Луге и ехать до Пскова без пересадок. Поэтому вторую остановку Виталик скомандовал в Дивенской, где у него были свои авторемонтники, слегка охреневшие от такого визита, но расторопные и понятливые. Он выделил группе такие же сорок минут на второй отдых, затем они опять одели детей и рванули к шоссе.

Асана в Гатчине сидела над картой и вычисляла их возможный маршрут, злясь и ощущая, как уходит время. Потом вдруг поднялась и скомандовала всем старт.

Погоня получилась что надо. Целей было неожиданно много: две семерки двухколесных машин, резвых и маневренных. И перехватывать их поодиночке не было смысла: достопочтенный сказал «привезти всех». Убивать не хотелось: дети были будущими магами, взрослые защищали их, им просто не успели объяснить, что никто не хочет малышне вреда. Но для этого нужно было успеть перехватить группу по дороге, потому что корытовский лагерь был уже фильтрационной зоной, и на ее территории саалан могли действовать только с разрешения начальника структуры. Внедорожник Асаны, в который поместилась половина ее группы, мог быть быстрее, чем мотоциклы местных, которых маги преследовали. Но из этих четырнадцати трое постоянно путались перед самым носом автомобиля, заставляя отвлекаться, замедляться и перестраиваться. Они играли в «догони-мой-хвост» почти до самой Луги. А когда справа около шоссе показался гранитный памятный знак, вся группа преследуемых машин, кроме этих надоевших трех, вдруг одновременно прибавила скорость. Два мотоциклиста продолжили движение, а один остановился и положил свою машину боком на шоссе. С Асаной было четверо, и это были не самые худшие маги империи, а за ними следовала машина с гвардейцами, не такая быстрая. В отличие от людей, в ней сидевших. Они схватились за оружие, еще не успев открыть двери. Асана раздраженно дернула плечом и прикрылась заклятием от полетевших пуль, заметив себе серьезно поговорить с самыми торопливыми стрелками. Тот, с шоссе, ответил довольно задорно: в лобовом стекле машины Асаны появились две круглых дырки, от которых побежали трещины, машине гвардейцев тоже не повезло: оба передних колеса вышли из строя.

Гвардейцы повыскакивали из машины, продолжая перестрелку, Асана подала им знак заканчивать этот балаган и обернулась. Мотоциклист лежал на шоссе, пристроив голову на кромку седла своей машины, смотрел на нее глазами серебряного цвета и улыбался весело и дерзко. Он ей понравился, и она приблизилась, хотя он все еще держал в руках оружие. Подумав помочь ему подняться, она присела на корточки, чтобы было удобнее поддержать его за спину. Но он отвернулся от нее и умер. Так и не перестав улыбаться. Асана рассмотрела его внимательно. Рослый для местного, одного роста с ней, не слишком молодой. Впрочем, они тут все стареют рано. И совершенно не огрузневший с возрастом. Она с грустью посмотрела ему в лицо. Человек был очень хорош — жесткие волосы глубокого коричневого цвета с едва заметной сединой, четкие правильные черты лица и эта дерзкая улыбка на мертвых губах. Казалось, он сейчас откроет глаза и можно будет говорить, но из-за его плеча по асфальту тек блестящий красный ручеек. Следы от пуль на грубом черном свитере были почти не видны. Асана поднялась, огорченная и расстроенная:

— Красивый. Был красивый.

Кто-то из гвардейцев недоуменно посмотрел на виконтессу:

— Он же враг.

— Это его земля, — отрезала она, — и не он начал стрелять первым. Местные хоронят в земле? Найди лопату и сделай ему могилу. Остальные, схватившиеся за оружие без команды, тебе помогут. Я жду.

Гвардейцы мрачно достали лопаты и занялись делом. Порка плеткой за самовольно открытый огонь им была обеспечена в любом случае, но Асана могла и добавить дисциплинарных мер, стоило лишь открыть не вовремя рот.

В это время от лужской платформы отошла электричка, в которой все одиннадцать дошколят, отобранных анархистами у Святой стражи, поехали во Псков, где им предстояло дождаться родителей. Из мотоэкипы детей разматывали уже в дороге, под хохот и с помощью всех соседей по вагону. Их сопровождали двое взрослых, сдавшие весь «детский сад» с рук на руки Полине. Они и рассказали ей первые подробности. Родители дважды украденных за неполные сутки детей подъехали в течение трех дней, с глазами шире лица и почти без вещей. Ускорение выдачи разрешения на въезд в Московию для них Полина продавливала разве что не коленом.

Димитри узнавал об этом в три приема. Сначала пришла расстроенная Асана и доложила ему, во что ее втравил достопочтенный, и чем это кончилось. Он выслушал ее и расстроился тоже, настолько, что отложил разговор на несколько дней. От князя Асана отправилась на конфиденцию к Айдишу и прорыдала у него два часа. Через сутки в сети появился пост Аугментины с такими подробностями, как будто она летела над этим шоссе на драконе верхом и для надежности фиксировала все события на видеокамеру. Разумеется, в ее заметке не было ни слова вранья. Конечно, она не позволила себе ни одного определения в адрес участников. Естественно, по итогам событий администрация наместника оказалась по уши в помоях. Князь был зол почти до искр с ногтей, но и это было еще не все: его пожелал видеть достопочтенный. Раздраженный Димитри сказал секретарю:

— Хочет видеть? Прекрасно, я жду его после обеда. Не один? Ничего, у меня в кабинете достаточно места.

Достопочтенный явился впятером, скорбно вздохнул и начал жаловаться на местных, которые, не разобравшись, пускают кулаки в ход, потом затевают какие-то дурацкие игры, рискуя жизнью своих же детей, устраивают пальбу на трассе и оставляют пятна на репутации ни в чем не повинной Святой стражи. Остальные досточтимые горестно кивали, демонстрируя разукрашенные синяками лица.

Димитри почувствовал, что у него нет сил сдерживаться:

— Досточтимые, да вы охренели. Тут все-таки есть законы, свои, местные. Когда зимой вы забрали детей даже не с улицы, а из дома, никто не возражал. Потому что все соседи и полиция видели, что их родители были не первый день пьяны настолько, что не могли о них заботиться. И изъятие детей оформили прямо при вас, и свидетели подписались, так что инициировали вы их на правах опекунов. А то, что вы сделали сейчас, по сути прямое нарушение этих самых законов. Здесь люди привыкли законы выполнять, и ждут того же от вас. Не говоря о том, что я никому из вас не разрешал отдавать приказы моей гвардии и моим вассалам, и терпеть этого больше не намерен. Я вполне доверяю Академии в принципе, но если кто-то из вас повторит подобное случившемуся, он будет выслан в столицу с просьбой о замене. Это новые земли, они не прощают ошибок.

Высказав это, князь кивком головы указал визитерам на дверь. Часом позже на конфиденции у Айдиша он высказывал свое мнение о случившемся так, что стекла звенели. Закрыв за ним дверь, Айдиш отпивался водой с полчаса и еще столько же умывался. Вечером еще и достопочтенный пожелал видеть едва пришедшего в себя после трудного дня собрата по обетам. В присутствии брата-хранителя и еще троих досточтимых, участвовавших в изьятии детей, увезенных местными в Корытово, он долго выяснял у Айдиша, насколько князь недоволен. А потом еще дольше спрашивал, нельзя ли сделать так, чтобы наместник понял и оценил благие намерения Святой стражи выполнить его же, между прочим, распоряжение о защите детей от возможной встречи с фауной, и перестал тыкать магам Академии в нос их невольной ошибкой и случайной небрежностью.

Айдиш, выслушав обе стороны, задал присутствующим братьям, у которых на лицах цвели синяки после встречи с анархистами, только один вопрос:

— А эти дети что, были последними потенциальными магами в городе? Зачем вы их так долго караулили и так грубо забирали? Вы таких же на улице не могли собрать?

Коллеги, потрясенные новизной идеи, ответствовали:

— А что, можно было?

Айдиш потер переносицу, помолчал — и пожелал братьям хорошего вечера. Сказать тут было больше нечего.

St. f4ce: Полина, добрый вечер, это Валентин. Витыч просил при случае передать, что он твою задачку решил, и что для того чтобы с девушкой танцевать, ее надо приглашать танцевать, а не маяться ерундой. И еще он просил тебя не бросать одну и помочь с работой.

Augmentina: Валентин, доброго вечера. И спасибо.

Прочитав сообщение и набрав ответ, Полина сняла с изголовья кровати полотенце и прижала к глазам. Она с минуту сидела, глубоко дыша, как будто утирала с лица воду. Затем отложила полотенце на постель мокрой стороной вверх и снова посмотрела в монитор.

St. f4ce: когда ты будешь в городе и где тебе удобно встретиться, чтобы на нас посмотреть?

Augmentina: В следующие выходные. Если вас не двадцать человек — то можно, например, в кафешке на Финбане. Если двадцать — там же, но в зале ожидания. Часа в два дня, устроит вас?

St. f4ce: в кафешку поместимся :) До встречи.

Augmentina: до встречи.

Она встала, ушиблась о стол, на котором стоял ноут, зацепила коленом кровать, потеряла равновесие, с размаху села на постель, не видя комнату, и снова прижала к глазам полотенце.

Выйдя через пятнадцать минут в душевую и двигаясь по коридору почти вслепую, она встретилась с кем-то из коллег, судя по испуганному оханью:

— Поля, господи, что с тобой, ты заболела?

— Нет, просто аллергия, — ответила она сипло и медленно, — до завтра пройдет.

Предложенный неведомой дружеской рукой диазолин она взяла с благодарностью, и все равно проснулась на мокрой и соленой подушке в пять утра.

Больше всего в этой истории Димитри не понравилось то, что парни Асаны применили огнестрельное оружие без приказа. Для человека, привыкшего пользоваться холодным оружием, автоматическое огнестрельное — это очень плохая чужая магия. Нормальному человеку, несущему в крови и костях представление о чести рыцаря, неприятно брать в руки предмет, плюющийся смертью со скоростью, измеряемой в десятках возможных трупов в минуту. Маги не в счет, им проще привыкать к самым разным вывертам мироустройства. Но даже Димитри после первого знакомства с огнестрельным оружием сперва распорядился применить его для расстрелов, и только потом, через несколько десятков дней, взял в руки сам. И ему это было непросто. Он тоже был сыном своего мира, и для него это было бесчестное оружие, не для боя лицом к лицу. И значит — гадость, которую противно брать в руки.

Асана, опытный и сильный маг, тоже впервые увидела применение огнестрельного оружия во вполне адекватных обстоятельствах: оборотень и не заслуживал иного, судя по тому, какие он оставил за собой следы. После этого у нее была охота на чуткую пугливую птицу, живущую в доспехе из собственных перьев. И охотилась она в обществе донора — человека, к которому после снятия слепка еще некоторое время сохраняется особое отношение. Он и предложил ей свое ружье, так что Асана обязана была этому человеку еще и тем, что он ей помог преодолеть остатки отвращения к этому оружию. А Дейвин оружие Нового Мира изучил крайне внимательно — и ни разу не взял в руки.

Но чтобы гвардейцы, смертные воины, верные своему господину, или госпоже, целиком и полностью, без приказа взяли в руки вот это и использовали против никому не угрожавшего местного… Это было настолько недолжным, что Димитри не знал, как это назвать — ни на родном языке, ни на местном. Он понимал только, что оставлять этих людей здесь после случившегося будет очень большой ошибкой.

Точно в пересменку Полины Асана да Сиалан поехала к месту гибели своего неизвестного противника, по местному обычаю, с цветами, так ей посоветовал досточтимый Айдиш. Найдя на могильном холме фанерный обелиск с портретом, на котором погибший мотоциклист был запечатлен все с той же памятной ей усмешкой, она сложила розы к памятнику, оперлась рукой на деревянную ограду и разрыдалась.

Еще через пять дней, устраиваясь где-то в Ржевской области, мама красивой рыжей девочки, тоже рыжая и красивая, растившая дочку с помощью своей мамы, наконец открыла новостную ленту. Она прочитала все, что писали о приключениях дочери и ее маленьких товарищей по путешествию. Потом еще порылась по соцсетям, как смогла, восстановила события, нашла портрет погибшего на шоссе и проплакала до полночи матери в плечо, сожалея об этой оборвавшейся жизни, этой невстрече и о чем-то еще, ей самой не вполне понятном.

Так и получилось, что о сорокалетнем анархисте, бабнике и разгильдяе, ставшем одним из основателей городской сети взаимопомощи и легендой Питера, плакали горше всего те три женщины, ни с одной из которых он не был близок.

Вернувшуюся из-под Луги Асану сразу же уведомили, что князь просил ее прийти к нему, как только она окажется в замке. Она выслушала дежурного гвардейца и пошла к Димитри. Князь выглядел усталым и расстроенным, и прервал ее приветствие небрежным кивком на кресло:

— Садись. И рассказывай, как ты сорвалась в погоню за людьми, которых я не приказывал ни задержать, ни доставить ко мне. Я знаю, где ты была и что это значит. Ты сама понимаешь, что неправа была с начала и до конца. Теперь мне интересно, знаешь ли ты, как так вышло и почему.

Асана послушно заняла кресло, вздохнула.

— Мой князь, твой приказ мне передал достопочтенный. То есть, он сказал, что это твой приказ, а он только передает его, поскольку ты занят.

— Что помешало тебе связаться со мной по комму или послать зов? — устало спросил Димитри. Он уже знал, что помешало, и это очень портило ему настроение.

У Асаны кружилась голова и путались мысли. Получалось, что достопочтенный… солгал ей? Солгал намеренно, понимая, что она после этого нарушит присягу князю и закон империи? Достопочтенный сделал это?

Димитри увидел и понял, что с ней происходит. Они были слишком давно и тесно знакомы, чтобы он не заметил. И он привел ее в чувство следующим вопросом:

— Асана… твои парни без команды использовали огнестрельное оружие против местного. Ты понимаешь? Огнестрельное оружие! Это же как зарезать спящего. И они смогли сделать это сами, без приказа. То есть — без твоего приказа. В простой ситуации непонимания с местными. Кто говорил с твоими людьми, Асана? И твои ли это люди?

Она согнулась в кресле и закрыла лицо ладонями. Теперь ей было так же скверно, как ему. И они оба ничего не могли с этим сделать. То есть, что-то могли, но понимали, что доступного явно не будет достаточно.

Друзья погибшего тоже бурно обсудили произошедшее у себя в мастерской.

— На портал к саалан зашел.

— И?

— Извещение вывесили, что такие-то списком высланы домой за нарушение воинской дисциплины, повлекшее смерть мирного жителя.

— Ошибка, значит. Некисло ошиблись, два раза за день, по старому УК лет на двадцать в сумме.

— Эта-то, мечта полиции, заместительница наместника, убивается на весь ВКонтакт, сожаления пишет.

— Она еще и розы на могилу возит теперь.

— Это пока что розы. Потом будет круче, вот увидишь.

— Да куда уж круче… был живой мужик, теперь земляной бугорок. Ну будет она на эту могилу таскать цветы до осени, а потом свечки до весны, и что?

— Она у них из хорошей семьи. С правильным воспитанием. Насколько мне объясняли, она ему должна что-то вроде последней песни. То есть что-то такое у нее ВКонтакте будет точно. С изложением подробностей и деталей события.

— Ну посмотрим, что споет.

И песня появилась — точнее, баллада. В балладе были героический бунтарь на мотоцикле, не менее героическая преследовательница, и пули, вылетевшие по ошибке. Не обошлось и без морали: досточтимые в балладе получались козлами высокой пробы. Голос у Асаны был красивый, и мелодия баллады получилась довольно приятная, хотя на тяжелый металл и даже вообще на рок совершенно не похожая. Больше всего творческое поделие виконтессы напоминало старый городской романс.

Байк-клуб недели две дружно плевался и матерился, втайне надеясь, что эта дура успокоится. Но баллада начала расходиться, ее запели в Луге и в Гатчине — сначала сааланцы, а за ними и местные. После этого Валентин написал Полине и позвал ее в гости — может, хоть она им объяснит, что вся эта фигня значит, а то морду этой Асане бить как-то уже совсем пора, а очень не хочется, самим непонятно, почему. Полина приехала, и байкеры с ней вместе долго пили чай в мастерской, разговаривая про Генриха Восьмого и Ивана Грозного, про второй расцвет работорговли и окончание реконкисты, про родовое дворянство и характеры его представителей, про судьбы коренного населения Мексики и Африки в шестнадцатом веке… Наконец байкеры поняли, что Асана так высказывает сожаление о случившемся — и смирились. Решив, что она просто такой сааланский вариант очень тупого генерала, и объяснить ей что-либо нереально из-за отсутствия у нее дополнительной извилины для второй мысли, они даже были готовы ее пожалеть: извинялась она честно и расстроилась искренне. Да и команды открывать огонь она не давала, в конце концов.

Через два дня Асана вызвала в Новый мир вторую часть своей гвардии. Увидев на портале имена прибывших — сплошь женские, все пятнадцать — байкеры успокоились, окончательно приняв в отношении виконтессы да Сиалан гипотезу «это их версия тупого генерала, но она хотя бы честно исправляет все, что может исправить». О том, что высланным гвардейцам предстояло провести остаток жизни в монастыре, город узнал только через восемь лет после событий.

А Асане довольно быстро стало не до городских сплетен и идей достопочтенного: ее девочки-гвардейцы, увидев огнестрельное оружие, растеряли боевой дух. Сперва все было очень мило и весело: они кинулись собирать и разбирать оружие, ведь таких больших, красивых и сложных головоломок они дома, конечно, не видели. А узнав, что еще может эта игрушка, они, пища от восторга, начали отстреливать серии по мишеням — стоя, лежа, с колена, в движении, на скорость, на точность… в общем, радости не было предела. Целых десять дней, пока Асана не объяснила им, зачем эти штуки на самом деле нужны и как их предстоит использовать. После этого разговора девочки немедленно разучились разбирать и собирать оружие и перестали попадать в цель. Все пришлось начинать сначала. Но теперь у них все валилось из рук, затворы прищемляли пальцы при разборке-сборке, две девицы во время стрельб ухитрились получить синяки на лице, не учтя отдачу, а про качество стрельбы можно было вообще забыть. Асана спокойно и настойчиво добивалась результата. На это ушло еще четыре дня. Следующую неделю любые слова об оружии вызывали у них либо слезы, либо злость. На пятый день Асана прочитала им лекцию об оборотнях, с убедительными иллюзиями, фотографиями из социальных сетей и подробностями истории первого зараженного.

Магда, взглянув на фото, помрачнела и перевела взгляд с экрана в коридор, на стойку с оружием. Посмотрев на стоящие в стойке автоматы, она побледнела и задержала дыхание, унимая тошноту. А продышавшись, сказала, что она согласна убивать такую гадость при помощи вот этой мерзости. Но не людей. Остальные прониклись недостаточно и все еще не могли ни толком стрелять, ни нормально обращаться с оружием. Оборотни впечатлили всех и интереса к занятиям у девочек прибавилось, но дело все равно не шло. Асана, бранясь и шипя, объявила два дня тренировок без оружия рядом с линией огня. У мишеней в эти дни была гвардия князя. Через четыре часа Вильдис заявила — «я поняла, это местная магическая традиция». К счастью, это было на стадионе за периметром, поэтому выяснять, почему Асана так орет на подчиненных, пришел один Дейвин, как раз в этот день находившийся не в городе. А то позора было бы выше ушей — и ей, и девочкам. Наскоро успокоив ее, он предложил перемежать тренировки с огнестрельным оружием более привычными для солдат практиками — фехтованием, метанием ножа, работой с сетью и веревками.

Но и с фехтованием у девочек в первые дни не задалось: похоже, оружие нового мира их шокировало очень сильно. Магду, которая сумела согласиться на новое оружие, начали постепенно отторгать, она мрачнела и, судя по результатам, тоже чувствовала себя неуверенно. От этого всего Асане тоже было не по себе.

Именно в этом настроении ее и застал достопочтенный, пришедший на стадион поговорить. Вопросы, которые он задавал, она просто не поняла. И когда он предложил ей быть умной леди и догадаться самостоятельно, чего от нее хочет империя, и что ей пытается донести Академия, Асана наконец сорвалась. Она швырнула на землю ножны, которые держала в руках, и очень резко ответила, что самых догадливых она уже отправила домой. А то цена велика у их догадливости. И добавила, что тупая ящерица в ее лице занята задачей попроще: сделать так, чтобы девочки выжили при встрече с оборотнями, а оборотни не выжили бы. Закончив тем, что ее ума даже на эту задачу хватает не полностью, так что пусть достопочтенный поищет кого-нибудь побашковитее, она отвернулась от него и пошла подбирать ножны. Доложить князю об этом разговоре она забыла, потому что всего через полчаса после этого разговора девчонки наконец соединили для себя в одно целое судьбу парней, отосланных назад, и свойства оружия Нового мира. Это окончательно обрушило их боевой дух. Остаток дня они рыдали по своей несчастной судьбе, предвидя свое превращение в такое же отребье, каким стали их товарищи по службе, а Асана стояла посреди этого детского сада и не знала, что делать. Наконец, она отправила свою гвардию в казарму, объявила на завтра выходной и уехала к полицейским в Ораниенбаум, жаловаться на жизнь.

Полицейские ей обрадовались, выслушали, искренне посочувствовали и предложили решение в виде совместных стрельб и обучающих занятий для девчонок. Через сутки у ворот замка затормозил автобус, привезший подмогу: местных инструкторов. Дело пошло веселее. Девочки приободрились при виде мужчин и даже заулыбались, полицейские были тоже рады вниманию, и поскольку знали, что есть общая тема для бесед, уверенно пошли знакомиться. Через полчаса гости и гвардия Асаны роились возле столов с оружием, местным и имперским, а начальство гостей обсуждало с ней корни и причины проблем, с интересом рассматривая привычную экипировку гвардии. Еще через час девочки показывали, как этим всем работать, а полицейские восхищенно моргали. Потом они поменялись ролями, и полиция показала, как на самом деле надо пользоваться огнестрельным оружием, а девочки Асаны наблюдали и аплодировали. Потом все обедали и беседовали про благородство и подлость безоружных и вооруженных людей и прочую возвышенную философию. А после обеда обсуждали программы стрельб и совместных занятий на ближайшие десять дней.

После того, как гости уехали, приободрившиеся гвардейцы задали Асане только один вопрос: «А почему тут в полиции только мальчики?». Но именно на него она и сама не знала, как ответить.

Так и вышло, что Димитри оказался не в курсе выезда досточтимых в корытовский лагерь, и все, что там случилось, стало для него неприятным сюрпризом. Особенно последствия этого выезда. Обо всем сразу он узнал от очень грустного Айдиша и очень злого Дейвина, которые одновременно прочитали это в блоге Полины, посовещались и вместе пришли рассказывать о случившемся князю, прямо с распечаткой заметки из ее блога. Он не стал тратить времени на их вступление, угадав по лицам, что ничего хорошего они ему не принесли, и просто протянул руку:

— Давайте вашу гадость, — взял листок у Дейвина и начал читать.

Ну что, господа читатели, похоже, капец нашему местному Дону: детей мы сдали. Вчера к нам приехали из Приозерска на двух автобусах и газели ребята в светло-серой одежде, согнали всех детей и подростков в актовый зал, там провели какую-то мне непонятную сортировку, понравившихся им забрали с собой, остальных оставили. Как говорить с родителями увезенных и свидетелями этого события, я не знаю, не говорить с ними не имею права, потому что дестабилизированы все. Надо что-то делать, но я не знаю, что я вправе делать в этой обстановке, и как все это объяснять людям… или хотя бы понимать самой. А пока я набирала текст выше, пришли воспитатели с территории и рассказали, что у нас два суицида. То есть, успешных два, а третью вынули из петли живой. Обе погибших — женщины, у обеих вчера забрали детей. У выжившей тоже увезли дочку.

пойду к начальнику лагеря за разъяснениями и распоряжениями, не поминайте лихом.

Прочитав текст, Димитри посмотрел на дату, затем сверился с календарем: заметка была сегодняшней. До начала неприятностей у него было целых несколько часов, благодаря Дейвину и Айдишу. Это не спасало, но по крайней мере позволяло не выглядеть идиотом, не знающим, что у него за спиной творят его подчиненные.

Пока Димитри читал распечатку, Полина, совершенно не знающая о том, что наместнику интересен ее блог хотя бы в такой форме, получала от начальника лагеря вместо разъяснений и распоряжений форменную истерику. Но ее смущала не сама форма подачи, а то, что из конкретики в этом потоке эмоций была только ссылка на распоряжение наместника, причем, кажется, устное, потому что никаких бумаг ребята в светло-сером с собой не привезли, а к шефу вообще не заходили. На вопрос «как работать с людьми» шеф ответил предельно понятно: «как хочешь». После этого Полина ощутила невероятную, давно забытую легкость в теле и ясность сознания. Протянув руку прямо под локоть шефу, она вынула из стопки листок писчей бумаги, быстро заполнила его стандартным текстом, проставила число и подпись, и протянула ему. Затем, со словами «а хотя…", взяла лист обратно. Дописав еще две фразы, она снова подала лист шефу в руки, встала и вышла из кабинета. Закрывала дверь она с тем чувством полной свободы, какое бывает только у человека, минуту назад выкинувшего в окно всю свою жизнь. Заявление об уходе, оставшееся у шефа в руках, было совершенно типовым, вот только в счет обязательной двухнедельной отработки перед увольнением Полина вписала часть невостребованных выходных, а остальные дни согласилась взять деньгами при расчете. Шеф, прочтя это все, понял, что его волшебная палочка, кажется, сломалась, и пошел искать ее по территории. И через почти час нашел в спальном блоке, пакующей сумку.

— Поля, но как…

— Вы сказали — как хочешь. Вот так и хочу.

— Но дети…

— А что дети? С ними все уже случилось, мне тут делать нечего и оставаться незачем.

— А как же ты в Питере работу найдешь?

— Пойду в бизнес.

— Да как же ты клиентов наберешь?

— Не горит.

— А жрать, извини, ты что намерена? Свои принципы?

— Контрабандной вязальной шерстью торговать буду, у меня челнок знакомый есть. До свидания, Петр Викторович. Удачи вам.

Подхватив сумку на плечо, Полина обошла шефа и вышла из блока. Он остался в идеально убранном блоке, посмотрел в окно, проводил женщину взглядом и затейливо выматерился. Зашел к своему заму и объявил: «поехал-ка я в Приозерск, послушаю, что там скажут». Но на один автобус с Полиной уже не успел, как ни торопился.

Утро у Димитри началось поздно: ночью он готовил представление о работе Святой стражи магистру Академии и размышлял, вызывать уже наблюдателя или пока пытаться обойтись своими силами. Отдав с утра черновики Иджену, он узнал от него, что приехал шеф лагеря Корытово и хочет разъяснений по ситуации. Димитри удивился:

— Но почему от меня?

— Мой князь, по его словам получается, что Святая стража ссылалась на твое распоряжение, а не на приказ достопочтенного.

Услышав это, Димитри очень остро захотел, чтобы маркиз да Шайни пришел в себя хоть на пять минут. Князь задал бы ему только один вопрос — как он ухитрился настолько распустить представителей Академии за каких-то два с половиной года по счету Аль Ас Саалан, чтобы они позволили себе действовать от имени наместника, даже не ставя его в известность. Но секретарю он сказал совершенно другое.

— Хорошо, Иджен. Собери к закату тех досточтимых, которые к этому причастны, пригласи Дейвина и Асану и будь готов позвать достопочтенного, если его участие в разговоре будет необходимо. Да, Айдиша тоже позови, лишним не будет.

Закат пришел безобразно быстро, князь, как обычно, не успел сделать и двух третей намеченного, но когда солнце коснулось края горизонта, он вышел из внутренних покоев в приемную.

В приемной наместника уже собрались Дейвин, Асана, Айдиш, начальник корытовского лагеря Петр Викторович, герой и инициатор событий досточтимый Бьерд, и не участвовавший в поездке во Псков брат старший хранитель миссии. Корытовский шеф приехал уже расстроенным, у них специалист после всех этих событий бросил на стол заявление об уходе и заявил, что уходит в бизнес. То есть, бросила и заявила. В коротком разговоре перед началом разбора полетов Айдиш выяснил, что Полина, которую он так мечтал получить в команду, после описанных ею в блоге событий все-таки уволилась и уже уехала в Петербург. Школе это давало надежды, но довольно призрачные: Айдиш давно знал, что из образования люди не уходили, пока могли продолжать работать, а если уходили, то навсегда. Князь слушал этот разговор краем уха, и старался сохранить ясное сознание. Получалось плохо. Все приложенные усилия смогли только превратить красную пелену перед глазами в белую и сделать ее слегка прозрачной.

Старший хранитель сидел молча и смотрел на свои пальцы. Он не столько понимал, сколько чувствовал, что без мордобоя сегодня не обойдется, и надеялся, что Айдиш, со своим талантом миротворца, сумеет как-то сгладить этот угол. Дейвин, занявший ближайшее к окну кресло, был твердо намерен отмалчиваться, пока его не спросили и разнимать драку, когда она начнется. Тоже молча. Асана выглядела, как человек, у которого из-под ног уходит земля. Димитри был занят: он старался сохранить остатки спокойствия, уже не понимая, что спокойствие его давно покинуло. Шесть кресел стояли полукругом, и пятеро из сидевших в них предпочли бы быть сейчас где угодно, но не здесь. Только досточтимый Бьерд, автор ситуации, собравшей всех в кабинете наместника, был спокоен и весел.

Ватное молчание нарушил Петр Викторович. Грустным голосом, выдававшим нежелание говорить о неприятном, он спросил, с какими законами соотносятся действия досточтимых на территории лагеря. А потом посмотрел на наместника совсем печально и попросил выдать ему на руки подзаконнный акт или копию распоряжения наместника об изъятии детей у семей, подавших документы на выезд. И добавил, что ему нужно такое распоряжение хотя бы задним числом, чтобы понимать, как работать дальше. Наместник после этого с интересом глянул на досточтимых. Брат-хранитель сложил пальцы ногтями к ногтям и смотрел на руки. Айдиш, подперев рукой голову, мрачно молчал.

Досточтимый Бьерд независимо шевельнул плечом в своем кресле:

— Я не понял, что не так. Речь идет о детях, родившихся в крае. Поскольку их мнения по поводу эмиграции никто не спрашивал, мы имели столько же прав оставить их в крае, сколько родители имели прав их увезти. Что же до самой процедуры — все сделано, во-первых, по местным законам, а во-вторых, с активной помощью местных властей. Мы их совсем немножко убедили, можно даже сказать, что и не убеждали.

Корытовский шеф посмотрел на него очень большими глазами:

— Это вы меньше чем за двое суток успели их уже и за звезды переправить?

Он вдохнул, видимо, намереваясь еще что-то сказать, но досточтимый Бьерд даже не услышал вопрос и продолжал петь птахой:

— Озерный край — часть империи, дети и направлены в Метрополию на обучение. Пресветлый князь, ты сам сказал в марте, что мы должны соблюдать местные обычаи, чтобы жители Озерного края тоже помнили о них. Мы так и сделали, как ты пожелал! По местным законам изъять детей мы имели право, в интернат поместить тем более имели право. И конечно выбор интерната осуществляли мы, ведь их родители больше не граждане края. Работать ребенок не имеет права до четырнадцати лет, значит, и не работает. А их трудовая деятельность — это обучение труду. Все же нормально получилось! Нарушений нет!

Асана, уже сидевшая с глазами шире лица, стремительно бледнея, выпалила:

— Но это же… Это похищение в рабство!

Петр Викторович печально кивнул:

— Ну да, траффикинг…

Бьерд все еще был весел, беспечен и вполне доволен собой, он даже поднялся на ноги, чтобы жесты вышли более убедительными:

— Да почему! Все же по закону! По их собственному закону!

Он, видимо, был намерен продолжить, но Дейвин заметил, что князь пошевелился в кресле — и не спеша повернул голову к окну. За окном были очень красивые сумерки, по темно-синему шелку неба не спеша катилась золотая монетка луны, считая черные складки веток… Дейвин услышал обращенным в комнату ухом звук удара, следом характерный негромкий хруст, и через удар сердца и еще половинку — звук соударения двух твердых предметов. Маг повернулся обратно — ну так и есть. Никто и икнуть не успел, и вот, пожалуйста: досточтимый лежит на полу, из-под его виска растекается черная лужица, и Айдиш скорбно вздыхает: «Бедный Бьерд, он был так неосмотрителен…» А князь стоит, опустив голову, и дышит глубоко и гневно. После оплеухи Димитри у досточтимого практически не было шансов выжить: удар сломал ему шею. Он был уже мертв, когда, падая, влетел головой в угол письменного стола, стоящего за креслами. Впрочем, это было уже совершенно неважно ни досточтимому, ни наместнику.

Нет, подумал граф, остановить князя, когда он так зол, конечно, можно, и он даже потом поблагодарит, но как же было лень. Еще меньше хотелось после этого чувствовать себя недоумком, спасшим идиота. Ведь этот досточтимый точно решил бы, что все так и должно быть. Нехорошо, конечно, вышло, князю теперь штраф платить придется, может, даже на службу лишний раз в храм сходить, а ему и так некогда настолько, что Дейвин уже месяца три не видел, чтобы Димитри пользовался хотя бы пудрой. Сам граф, при всей своей занятости, успел не только истратить весь запас средств, привезенных с родины, но и купить местное, хоть и с посторонней помощью, и даже научиться правильно наносить купленное на лицо.

Маг вздохнул, поднялся, прошел по комнате, открыл дверь в коридор, свистнул дежурной из гвардейцев, игравшей на смартфоне в какую-то головоломку:

— Позови кого-нибудь прибрать тут. И скажи, чтобы захватили мешок и носилки.

Иджену, прибежавшему быстрее, чем пришли слуги, Дейвин сказал:

— Иджен, не стой тут столбом, иди и вызови ему замену. Попроси, чтобы прислали кого-нибудь поумнее него. И пусть поторопятся. И да, подготовь весь список его подвигов и отправь вместе с ним, на тех же носилках.

Закончив с Идженом, Дейвин сразу повернулся к Димитри:

— Князь, ты как себя чувствуешь? С тобой побыть или оставить одного?

Димитри мотнул головой, все еще не вынырнув из волны злости, с которой он боролся. Дейвин проинтерпретировал это для остальных:

— А, пойдешь во внутренние покои? Ну мы не будем тогда мешать. Доброй ночи. — и пошел к двери.

Остальные потянулись за ним. Дейвин еще слышал, как за дверью Петр Викторович говорил Айдишу, приняв его за местного, что этому Бьерду он даже завидует в чем-то, потому что вот его-то проблемы наместник одним боковым в голову не решит, он-то не сааланец. Дейвин прислушался и услышал:

— Да лучше бы на его месте был я. Дети-то из лагеря никуда не делись. Их там не восемь человек, между прочим. И все в курсе причины увольнения Полины Юрьевны, она от них ничего скрывать не стала. Так что найти психологов в программу после того, что они устроили, будет гораздо сложнее, а и так было непросто. И специалисты, если они вообще найдутся, будут хуже ушедших. А дырка в черепе решает все проблемы раз и навсегда. Тоже, что ли, уволиться нахрен, и вот пусть кто хочет, тот и гребет это все. А я устал, я дома был последний раз на новый год. Вот какой смысл в этой программе, если они все равно пришли и сделали, что хотели? И даже без приказа? Пошутили, понимаешь, ради первого апреля, попробуй тут не поверь. День дурака? День дебила!

Дейвин поморщился. До Нового мира он не был особенно рьяным поклонником Академии, но считал, что если они что-то делают, то выбирают лучшие из возможных путей. Новый мир раз за разом показывал, что это не так. Но говорить что-то не было смысла. Оставалось только пожелать Айдишу доброй ночи, надеясь, что это не звучит как издевательство, и идти к себе.

Димитри, очнувшись минут через десять, посмотрел на распростертое тело на полу, пнул ногой ковер в сторону, чтобы под него не затекла кровь и не наделала дополнительной работы слугам, обошел труп и пошел во внутренние покои, оставив открытой дверь в кабинет.

— Представляешь? Просто сгрузили тело на носилки и запихнули в этот их лифт, и все. Ни некролога, ничего.

— Да. Поневоле порадуешься собственному разгильдяйству, мы же должны были присутствовать.

— Не мы, а конкретно ты.

— Не я, а кто-то от отдела. Но вообще назначать совещание экстренно сегодняшним днем на время через час после окончания рабочего дня… совесть все-таки иметь надо.

— На самом деле ты просто забыл, скажи честно.

— Я забыл, потому что не хотел. У меня в конце концов и после работы жизнь есть.

— Бьерда жалко, классный мужик был. Прикольный такой, позитивный.

— Да. Вообще непредставимо, что они настолько дикие.

— Ну чего теперь? Всем отделом увольняться?

— И где работу искать? Сидим уж, пока платят.

С утра Димитри, оставив кабинет слугам и досточтимым, пошел к Асане. Она была уже в своей приемной, когда он пришел. Войдя к ней, он задумался, а спала ли она этой ночью вообще. Присмотревшись внимательнее, решил: похоже, не только не спала, но и плакала. Сам он вчера, закрыв дверь во внутренние покои, принял ванну и ушел спать. Едва ли не в первый раз за все время пребывания здесь это случилось раньше полуночи. Он не слышал, как и когда прибрали его кабинет, и не спешил интересоваться судьбой Бьерда. Достопочтенный сам придет побеседовать, когда и если сочтет нужным, и все сам расскажет. А вот его вассалы были его заботой. И особенно Асана, оказавшаяся в крайне неудобном положении второй раз подряд.

Войдя, он спросил, ела ли она, и услышав «я была расстроена и забыла», вызвал человека, чтобы с кухни что-нибудь принесли. Убедив ее умыться и поесть, он сказал:

— Ну, теперь давай поговорим об этом всем.

Она опустила голову и положила ладони на затылок за ушами:

— Я не понимаю, что произошло.

— Хорошо, — сказал он с сочувствием, — ты можешь рассказать все по порядку?

— Димитри, мой князь… я не вижу в этом порядка. Я не понимаю, как могло то, что говорил достопочтенный, обернуться таким кошмаром…

Димитри криво усмехнулся, пользуясь тем, что Асана смотрит в пол и не видит его лица. Значит, достопочтенный сам, лично, не поленился посолить вино наместнику… Отчасти это даже льстило бы, если забыть на минуту то, что этот сын змеи и жабы должен будет пить из этого кубка и сам тоже. Князь одернул сам себя и остановился на том, что достопочтенный мог просто не посчитать нужным проявить внимание к некоторым деталям. И было ли причиной всех бед первое или второе, еще только предстояло выяснить.

— Оставим пока порядок, Асана. Просто расскажи, что было сначала, что потом. Начни с истории на трассе и продолжай до сегодняшнего дня. Хотя нет, погоди-ка. Где твой гребень?

Она улыбнулась. Некогда давно история их недолгой связи начиналась именно с того, что после охоты на ящеров, досаждавших половине предгорий, они расчесывали друг другу волосы, а потом спали, обнявшись, в горной хижине с временным очагом, где не было никого, кроме них. Димитри с четверть часа расчесывал ей кудри, потом ненадолго обнял, а затем сел в кресло напротив нее:

— Теперь рассказывай, искорка. Это будет выглядеть, как безумие, когда ты начнешь, но продолжай говорить, даже если тебе покажется, что ты сошла с ума и бредишь.

Виконтесса вздохнула, вцепилась руками в подлокотники — и начала говорить. Про историю на трассе и роль достопочтеного в том, что она вылетела в погоню, не проверив приказ и даже не поговорив со своими парнями. Про то, как она попыталась с ними поговорить после всего этого — и поняла, что придется их отослать. И про то, что, отсылая гвардейцев, она забрала у них уже нарушенные клятвы верности и предложила идти к тем, кому они на самом деле верны. А потом про то, как достопочтенный пришел к ней поговорить насчет участия в проверке корытовского лагеря вместе с братьями и сестрами хранителями, а то им людей не хватает. И про свой отказ, поскольку за час до того девочки ей устроили второй по счету дурацкий балаган вокруг подлости оружия Нового мира и тех, кто им пользуется. Ей пришлось принимать меры сразу, и она забыла рассказать князю о разговоре. Она, посмотрела на Димитри несчастными глазами и спросила:

— Это что, я светской власти, хоть и сюзерену, должна была докладывать содержание разговоров с достопочтенным? Причем срочно? Князь мой, а что происходит-то? Что здесь вообще происходит, Димитри?

Он вздохнул, покосился на дверь и, для надежности, заблокировал замок заклятием. Потом взглянул на женщину.

— Что бы ни происходило, тебе в этой игре наметили роль игрушки, а не игрока. И мне это совсем не нравится. Разумнее всего отослать тебя в столицу, но там да Шайни. И там — он замешкался, подбирая слова — там уже не твои мальчики. И что самое неприятное, там не только они. А кто еще с ними будет заодно, я не знаю.

Он помолчал, наклонился в кресле и взял ее за руку.

— Давай сделаем так. Местная полиция уже любит тебя и верит тебе. Будет лучше для всех, если ты будешь работать с ними постоянно плечом к плечу. Тебе предстоит еще контролировать организацию самообороны — и довольно на этом. Если ты сумеешь сохранить дружбу с твоим донором и его коллегами, будет чудесно, но я не настаиваю и даже не прошу. Так что ты остаешься здесь.

Димитри увидел ее благодарный взгляд и снова вздохнул.

— А сейчас я тебя огорчу. Судя по тому, что ты мне рассказала и по тому, во что все это вылилось, играть намерены не с тобой, а со мной. А в тебе видят лишь средство мной управлять. Не единственное, но сильное. Понимаешь, о чем я?

Она поняла сразу. Выпрямившись в кресле и собравшись, она так ровно произнесла: «да, мой князь», как будто в комнате уже были свидетели, которым не стоило доверять.

Димитри улыбнулся ей:

— Пока что мы тут одни. И… Асана, мне жаль, что так вышло…

— Я понимаю, капитан. Я в безопасности, пока я в немилости у тебя для посторонних глаз. А моя безопасность — это твоя свобода. Я буду скучать по тебе.

— Я тоже, искорка. Я тоже.

Асана поднялась из кресла и подошла к двери. Сняв его заклятие и открыв дверь, она произнесла:

— Благодарю тебя за доверие, мой князь. Я не подведу тебя, — и вышла.

Димитри ответил ей:

— Очень надеюсь, Асана.

Он пробыл в ее кабинете до обеда, затем пошел к Айдишу. Тот встретил князя рассказом о письме, присланном с братом-хранителем, отправленным на замену Бьерду. Письмо было подписано магистром Академии и содержало краткие извинения за непригодность покойного и гораздо более развернутое выражение надежды увидеть следующих провинившихся живыми. Димитри пожал плечами вполне философски:

— По крайней мере, магистр не отрицает вины этого… Рожденного на камень создания, да примут его дух воды вечного моря. Кстати, Айдиш, Академии уже отправили требование о содержании для девочек, чьи матери покончили с собой? И кстати, что с остальными из этой группы? Родители уже предъявили иск, или нам ждать письма от Эмергова?

Айдиш вздохнул. Для того чтобы эти иски вчинить, детей сперва нужно было получить обратно, а это делалось только прямым письмом наместника императору с изложением событий. То есть, письмо от Эмергова было неизбежной перспективой ближайшего времени, как и прямое письмо от Димитри к императору. Конфликт между Академией и императором начинался снова. И теперь на стороне императора оказывался еще и князь Кэл-Аларский, наместник Озерного Края, у которого был свой длинный и давний список вопросов к Академии. Встать между Академией и этими двумя неудачнее, чем уже стоял Айдиш, вряд ли было возможно.

Не успел он выдохнуть и допить чай, как на него свалился Дейвин, по своей милой привычке уже прокопавший Интернет вдоль и поперек, чтобы выяснить, что это он вчера наблюдал, и пришедший «уточнить пару мелочей».

— Айдиш, а социальный педагог — это что за ремесло? Психолога я уже понял, это такой конфидент для детей… или не для детей, в общем, неважно. Почему для лагеря такая беда в том, что эта твоя Полина уволилась, и почему ты ее так хочешь себе?

— Дейвин, давай сначала, — вздохнул Айдиш. — Профессия, о которой ты спрашиваешь, была впервые введена сразу после большой войны, и на приличный срок, лет на десять. Ее отменили именно тогда, когда она понадобилась. Ну, так все и всегда тут. Кстати, привыкай, насчет «навести порядок» тебе коллеги правильно сказали: если ставить эту цель, то умирая, ты будешь понимать, что сделал примерно треть. Но это ты. А смертные… — Айдиш пожал плечами и вернулся к теме:

— Профессию вспомнили и вернули как раз тогда, когда мы впервые тут появились. Этих специалистов сначала набирали в городские кризисные центры и службы помощи детям в столичных городах, Москве и Петербурге. Процесс занял два года, специальность вернули, и угадай, что было дальше? — Айдиш усмехнулся, но не стал дожидаться пока Дейвин ответит, а продолжил сам.

— Ну да, набрали уже работающих на этих должностях людей и отправили учиться. В педагогический университет, конечно, это же работа Воспитателя. Воспитательская традиция здесь такая, что за нее им можно простить все… ну почти все. Потому что после всего, что я тебе рассказываю, их школы еще работают. Ученые из какого-нибудь рассадника ренегатов в школах толкутся вечно, и это логично. Им же надо откуда-то брать данные для исследований — как не взять из школ, если дети все равно учатся? Потом на базе этих исследований делают новые методики. И тут же проверяют. Одна из десяти действительно срабатывает. С результатами остальных опытов надо что-то делать. Что до меня — лично я бы так не воспитывал и не учил. Ну, а Полина… у нее два законченных курса высшей школы. Эту профессию, про которую ты спрашиваешь, она получала второй. И по каждой из двух у нее лет десять практики. У нее целый пакет личных наработок на старой классической базе, оставшейся в профессии с послевоенных времен, считай, из другой эпохи.

— Про первую я знаю, я посмотрел ее послужной список, она начинала работать в военной структуре, МЧС, потом перешла… в школу, насколько я понял. Что было там, Айдиш? Как это выглядит?

— Да почти так же. Работа с детьми, с их родителями, с учителями, делопроизводство, исследования… мне иногда кажется, что у нее четыре глаза и шесть рук. Только она перешла не в школу, а в городскую службу для работы с неблагополучными. В школе работал я. Ее службу снова объединили с МЧС после объявления протектората империи над краем.

— А велика ли эффективность этих служб? Многих ли детей удалось сделать счастливыми?

Досточтимый вздохнул.

— Буду тебя сейчас разочаровывать. Когда дело доходит до создания таких служб, им ставят другую задачу. Звучит она так: не допустить распространения заразы Икс. Зараза Икс каждый раз объявляется сверху, — Айдиш печально усмехнулся, — что-то очень знакомое, да, Дейвин? А к концу отчетного периода нужно выдать начальству результат, доказывающий по крайней мере не ухудшение положения по поставленной задаче. Или четко сформулировать в отчете, что именно помешало выдать нужный результат, отсутствие какого ресурса.

— Да, знакомо. — Дейвин тоже вспомнил речи магистра, — Приведи пример заразы Икс?

— Сначала, когда мы впервые появились в этом мире, и тут в том числе, речь шла о несовершеннолетних, уходящих из дома.

— Но дети всегда уходят из дома, что же в этом дурного?

— Не здесь, Дейвин. Здесь они уходят или значительно позже, чем у нас, или вовсе остаются в доме родителей, принимая на себя руководство семейными делами со временем. Вне дома здесь места нет ни для детей, ни для взрослых. Уйдя из дома, тут и взрослый-то оказывается в опасности, а ребенок тем более. Так что лет через пять, когда мы впервые закрепили нить как следует, заразой Икс считали группы детей, устойчиво живущих вне дома и поэтому попадающих в опасные ситуации. — Айдиш вздохнул, — То есть, несовместимые с жизнью, если говорить правду. Когда я полностью натурализовался, вопрос ставился о детской преступности и эксплуатации несовершеннолетних, в том числе о криминальной и сексуальной. Вот тогда мы с Полиной и встретились.

— Сексуальной эксплуатации? Они их что, в рабство продают? Или в бордели?

— И это тоже. А еще учат воровать, используют как разовых наемных убийц, заставляют сражаться на потеху зрителям, принуждают попрошайничать… местное дно ничем не лучше южного Хаата местами.

— Понятно. А Полина препятствует?

— Ну да, и я препятствовал. Да и сейчас, как видишь…

— Ну ты — понятно, а она-то как жива? Она же не маг. А у работорговца на дороге встать, это, знаешь ли…

— Дейвин, в ее обстоятельствах Искусство ей, пожалуй, ничем не помогло бы. Да Полина и без него справляется отлично. Она лучше меня в профессии, а мои собственные результаты были даже на мой взгляд приличными: у меня никто из подопечных не умер, не покончил с собой, никто не спился до полной деградации, все получили необходимый минимум образования. Все работают, все живут какой-то относительно стабильной домашней жизнью. А счастье… — Айдиш печально улыбнулся графу, — Ты же знаешь, что для потерявших его однажды обратной дороги нет. То, что она эту дорогу знает, и большинство ее воспитанников счастливы — ее личная особенность, такому нельзя научить или научиться. Те, с кем она работает, сами уходят от работорговцев, сами отказываются от недолжного, сами выбирают то, что будет для них хорошо, причем в довольно юном возрасте, мы с тобой в их годы еще колец не имели.

— Мгм, — кивнул Дейвин, — а цена?

— Больное сердце в сорок, — сказал Айдиш, двигая по столу какие-то бумаги, — И общий срок жизни, думаю, будет лет шестьдесят пять, вряд ли больше.

— Получается, сорок с небольшим на наш счет? — поразился граф. — Крестьянский какой-то срок… И это у образованного специалиста…

— Это выбор, Дейвин. — грустно сказал досточтимый, — Это не обсуждается.

— Но как же она смогла вот так, в одно движение, уйти из профессии, если это выбор?

— Дейвин, я не знаю. Я только думаю, что от этого не будет ничего хорошего ни ей, ни краю.

— Почему? — мгновенно подобрался маг.

— Потому что за разрушенные надежды и планы здесь принято мстить, местные такое не забывают. А теперь представь себе ее среди людей Аугментины. Я не верю в то, что Лиска Рыжий хвост или кто-то из боевиков сумеет ее привлечь, это не ее уровень, а вот Аугментина может. И терять Полине больше нечего.

Дейвин не стал отвечать, но решил последить за блогом Полины внимательно.

На этом неприятности администрации саалан с детьми из Корытово не кончились. После обеда к Дейвину пришел старший хранитель миссии и сообщил, что вернуть их родителям не выйдет. Ночью на усадьбу, где держали тех из них, чью судьбу Академия еще не успела решить, напали местные повстанцы. Охрану они перебили, детей увезли, а в усадьбе почему-то сработала система самоуничтожения. И Дейвин воспользовался случаем напомнить, что местные борцы за свободу — дело светской власти. Так он получил согласие досточтимого на участие магов наместника в расследовании причин активации системы самоуничтожения. Судьба дважды похищенных детей оставалась неизвестной ровно до вечернего выпуска новостей Московии: Лиска Рыжий Хвост охотно позировала перед камерами и разглагольствовала про свою святую борьбу.

Только здесь, в Новом мире, я понял, как тебе было трудно растить нас без какой-либо помощи, и сколько своих сил ты вложила в меня и сестер. У жителей этого мира нет помощников — все заботы о порядке в доме и вся грязная работа лежит на них самих. У них считается позорным не справляться с этими задачами, но все же справляются не все. У них много механизмов и приспособлений, облегчающих этот труд, но все равно это все очень сложно, долго и утомительно.

Воспитание и выращивание детей здесь тоже считается делом семьи, дети после школьных занятий каждый вечер возвращаются домой. Только представь себе: каждый вечер! Разумеется, с трудом воспитателя справляются не все родители, но выбора у них нет, и это бывает причиной страшных драм.

По службе мне приходится видеть эти драмы, и только сейчас, наблюдая это все, я понимаю, что ты сделала для нас. И да, теперь я знаю точно: со всеми своими победами, со всеми своими удачами — я в первую очередь твой сын. Не больше. Но и не меньше.

(из письма Дейвина да Айгита матери)

Примерно через неделю после этих событий в одной приозерской семье обычный вечерний разговор на простые бытовые темы вдруг развернулся в неожиданную и не очень приятную для супругов сторону. Жена Валерия спросила у мужа Алексея:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.