электронная
110
печатная A5
422
18+
Ксения, которая скоро умрёт

Бесплатный фрагмент - Ксения, которая скоро умрёт

Хроники Петербурга курильщика

Объем:
182 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-7453-5
электронная
от 110
печатная A5
от 422

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Под заглавием этой книги могло бы стоять пояснение «Основано на реальных событиях». Всё то, что вы прочитаете, происходило, происходит, и, к сожалению, будет происходить в реальности.

На постсоветском пространстве о жизни трансгендерных людей не принято говорить вслух. Если по ТВ и выходят сюжеты о них, то часто это лишь набор штампов. Очень редко мои коллеги-журналисты хотят правдиво рассказать нам о судьбах абсолютно реальных людей, которые живут не в параллельном мире, а в том же, что и мы с вами.

Впрочем, этот роман не только о необычной девушке Ксении и её подругах. Перед вами честный портрет нашего с вами времени. Времени, где Петербург — это не только дворцы и музеи, но и сотни подпольных борделей и тысячи поломанных судеб. Где «героиновые 90-е» сменились на «порошковые нулевые», а полицейских боятся сильнее, чем преступников. Где ВИЧ-отрицатели со своими бредовыми идеями могут быть слышнее и заметнее, чем компетентные медики.

«Ксения, которая скоро умрёт» - не документальная проза, но и не художественное произведение в привычном понимании этого термина. В её основу легли реальные истории, которые я узнал во время моей работы журналистом. В определённый момент их стало так много, что они уже не умещались в интервью, статьях и заметках. Так и родилась Ксения. Ксения, которая скоро умрёт, но вы ещё успеете прочитать историю её жизни.

17 мая (I)

— Па-а-аспорт покажите и пройдете, че проблему раздули? — грузная вахтерша, на бейджике которой написано «Надежда», закатила глаза. После каждого слова она делает большие паузы. — Мне надо записать — кто, зачем, во сколько… Не в клуб пришли…

«Сука жирная», — подумала Ира, но попыталась изобразить максимальную вежливость, на какую вообще была способна. Она повторяла это уже в третий раз.

— Любезная, мы месяц навещали нашу подругу, никто никаких паспортов не спрашивал. Вчера она умерла. Мы просто хотим забрать ее вещи. Заберем, узнаем, как получить тело, и спокойно уйдем, никогда больше вас не потревожим, — произнесла она и натянуто улыбнулась.

Голос ее звучал достаточно низко — типичный для многих заядлых курильщиц, которой она, собственно говоря, и являлась. За годы Ира научилась управлять им так, что ее легкая хрипотца казалась многим скорее сексуальной, чем отталкивающей. «Надежда» поджала губу и закрыла глаза.

— Мне все равно, что тут было месяц назад, — она говорит так медленно, что Ира уже готова ее ударить. — Сейчас работаю я, есть правила… Или соблюдайте, или идите отсюда. Хоть руководству больницы жалуйтесь, хоть президенту. Не так и нужны, значит, вещи подруги…

Ира по-театральному громко выдохнула и достала из переднего кармана джинсов изогнутый паспорт в потертой бирюзовой обложке. «Надежда» чувствует маленькую, но победу.

— Ну во-о-от, а вы тут цирк устроили. Та-а-ак, — вахтерша неспешно открывает паспорт и читает вслух.

— Морган Ирен Александровна… Гспди!.. Хорошо-о-о… А подруга ваша без паспорта?

«Надежда» пристально посмотрела на Олю, которая все это время с каменным лицом стояла рядом с Ирой, скрестив руки на груди.

— Да, без паспорта, я не взяла его с собой, — протараторила Оля.

Вахтерша широко улыбнулась, не размыкая губ, и плотно закрыла глаза.

— Тогда жди Ирен Александровну здесь… на лавочке, если без паспорта пришла…

Ира взяла Олю за руку и отошла с ней в сторону на пару шагов.

Много раз они вдвоем проходили этот пост за считанные секунды, и его светло-коричневые стены с облупившейся краской оставались позади. Все происходило так быстро, что Ира только сейчас стала замечать, что это небольшое помещение выглядит так неприятно («вот эта старуха и злая такая, целый день в такой помойке сидеть…»).

Выходя из дома, они выпили по две таблетки валерьянки, чтобы хотя бы чуть-чуть успокоиться. Ира видела, что Оля положила баночку к себе в рюкзак («вдруг еще понадобится»), и знала, что там на дне лежит ее паспорт — просто она не хочет его показывать.

— Блядь, да ткни ты уже этой суке в рожу свой паспорт, пусть сдохнет тут от ужаса, — прошептала Ира.

— Нафиг. Я пока до метро прогуляюсь, музыку послушаю, на перроне тебя подожду, не волнуйся, — ответила Оля.

Любой поход из дома для нее неприятное испытание. Ира об этом знает, но все равно не упускает возможности отчитать Олю:

— Твою же мать, не хотела доки менять, теперь проблемы. Ксюша тоже не меняла, и вот хер знает, что сейчас делать. Заипалась с вами, — прошептала Ира и резко повернулась к вахтерше. — Хорошо, уважаемая Надежда… простите, не знаю вашего отчества, я пройду одна. Вас ТАК устроит?

— Леонидовна… Проходи уже, Ирен Александровна, не надо тут концерты устраивать… — устало произносит вахтерша, не сводя глаз с Иры. — И в приличном месте с такими макияжами не ходят, не в борделе…

Ира машинально сжала кулаки. «Тупая жирная скотина, поучи меня жизни…» — она очень хочет сказать именно это. Но произносит лишь «огромное спасибо за совет, любезная!» и двигается к лестнице.

Ира знает, что бывает неуправляема в гневе. Чтобы как-то справиться с этим, она иногда смотрит советы психологов и психологинь на Youtube. Одна из них рассказывала, что лучшее средство скрывать гнев — придумать свой собственный тайный словарь, где «дорогая», к примеру, означает «тварь», а «огромное вам спасибо» — «чтоб ты сдохла». В словаре Иры слово «любезная» обозначает «тупая сука».

В палате 211 как всегда тихо — она одна из немногих на этаже, куда родственники и друзья больных не принесли телевизор, а музыку здесь принято слушать в наушниках. К тому же в шестиместной палате лежат всего три женщины. Точнее, трое их было до вчерашнего вечера.

— Ира, привет! Здорово, что пришла! А Оля? Не смогла? — поприветствовала ее Маргарита, которая лежит здесь дольше всех. Именно она вчера поздно вечером позвонила Ире и сообщила, что Ксении больше нет.

— Привет! Оля это… по фейсконтролю не прошла, — грустно улыбнулась Ира и присела на стул у кровати Маргариты.

Про себя Ира ласково называет ее «женщина-песик». Одинокая и наивная, она, по наблюдению Иры, моментально влюбляется и привязывается к любому, кто обратит на нее внимание. Она верит всем, кто ее окружает. За свои почти пятьдесят лет кудрявая и всегда улыбающаяся Маргарита успела стать жертвой многих мошенников, финансовых пирамид и сект. В одной из них ей внушили, что врачи — посланники сатаны, и она несколько лет не принимала никаких лекарств. Так и оказалась здесь в ужасном состоянии.

— Да, тут уже жаловались посетители на новую вахтершу. Ну, может быть, раньше она в школе работала, там сейчас очень строго, говорят, без документов и родного сына не заберешь, — серьезно произнесла Маргарита, будто поделилась чем-то очень важным и таинственным.

Она не хочет рассказывать, что произошло здесь вчера вечером и специально отодвигает тот момент, когда нужно будет говорить о Ксении. Вера в загробную жизнь не повлияла на ее страх перед смертью (не важно, своей или чужой). Вчера, когда она позвонила Ире, то рыдала так, будто потеряла самого близкого человека в своей жизни.

Ира же до сих пор не проронила ни одной слезинки.

«Наконец-то», — подумала она, как только услышала всхлипы Маргариты. Ира прекрасно понимала, что смерть Ксении — неизбежность, и давно смирилась с этой мыслью. Мучительным же для нее было само ожидание. Ни Оля, ни другие ее подруги и друзья не знают об этом, но текст для Facebook о том, что Ксения умерла и надо срочно собирать деньги на похороны, Ира написала неделю назад. Она просто ждала, когда его можно будет опубликовать.

— Рита… Маргарита, врачи забрали вещи Ксении? — Ира намеревалась покончить с ненужными разговорами как можно скорее. Ей не хотелось, чтобы Оля долго ждала ее, не хотелось находиться в этой палате.

На глазах Маргариты (как по команде) появились слезы. Губы задрожали.

— Ой, да я как только узнала… да я же попросила санитарку, чтобы… да как только сказала… да вот все положила… все собрала… — попыталась она ответить Ире, но не удержалась и расплакалась.

Плач Маргариты прервала ее соседка по палате Аня, которая все это время лежала молча и глядела в потолок:

— Никто никакие вещи не забрал, все здесь, — громко отчеканила она, давая понять, что Ире не надо здесь задерживаться.

Аня лежит здесь давно, еще до появления Ксении, и она сразу же невзлюбила «шалав», которые «таскаются к этой длинной», а именно так она описывала Иру и Олю, когда по телефону рассказывала о них своей единственной подруге. Причем сама Ксения могла в это время не спать и все прекрасно слышать, Аню это совсем не смущало. Она пять лет провела за решеткой и привыкла к тому, что рядом находятся посторонние люди.

Слова Ани словно отрезвили Маргариту, и та перестала плакать:

— Да, Ирочка, все здесь — компьютер, ксюшины кофточки… да… телефон ее, бумаги какие-то… Я все в пакет убрала — вот он стоит, — скороговоркой выдала она.

Ира приподнялась со стула и взяла в руки белый пакет. Только теперь, впервые за последние сутки, ей захотелось заплакать. Все, что осталось от Ксении, — пакет с кофтами и какими-то бумагами. Даже поцарапанный старый ноутбук был не ее, а достался ей от покойной подруги из далекого прошлого.

— Спасибо большое, Маргарита! Еще дел много, я пошла.

Ира уже была готова уйти, но на пару секунд задержалась у двери.

— Да, Маргарита, номер у вас мой есть — как поправитесь и вас выпишут — звоните, я вас подстригу, покрашу бесплатно. Будете как принцесса Диана!

И, не дожидаясь ответа, вышла в коридор. Ира не любила врать и прекрасно понимала, что никакой принцессы Дианы она из нее не сделает. А Маргарита не поправится и не выйдет из больницы. «Пофиг. Пусть у не очень умной, но доброй женщины будет хотя бы надежда», — договорилась сама с собой Ира.

— Ирина, да я бы со всем разобралась, если могла. Но в морге… там свое начальство и свои правила, — повторяла Алла Сергеевна.

Ира давно не сталкивалась со смертью так близко. Ей казалось, что умерших пациентов больницы просто переносят в специальный кабинет с холодильниками и ждут, когда за их телами придут родные и близкие. Поэтому, поймав в коридоре энергичную и всегда улыбающуюся Аллу Сергеевну, которая была лечащим врачом Ксении, Ира лишь спросила ее о том, когда можно будет забрать тело и «на какой машине его лучше перевозить».

«Тело в морге», «морг у больницы», «выдают только родственникам», «хранится до 30 дней» — все эти слова как пазлы складывались в общую картину, которая Ире совершенно не нравилась.

— Алла Сергеевна, ну откуда мы возьмем ее родителей? Я даже так с ходу не вспомню, в каком она городе родилась. Ну ведь можно как-то договориться…

Алла Сергеевна лишь развела руками:

— Я не знаю… Вы, конечно, можете сходить в морг и попытаться… Но это вряд ли. Недавно была ситуация, когда тело парня отдали его девушке, а потом явились родители пациента, закатили истерику, были разбирательства, чуть ли не до суда дошло. Раньше-то шли на уступки, а сейчас сидят там, как притрушенные, сами понимаете… Вам без штампов о родстве даже тело не покажут, — врач развела руками, демонстрируя, что разговор пора заканчивать.

Ире хотелось кричать. Она была готова накинуться на Аллу Сергеевну, как будто это по ее вине тело Ксении могут выдать только ее родным.

— Вот же сука… То есть, когда я ходила по их сраной больнице и как ебанутая искала, кому деньги сунуть, чтобы Ксюшу в «женское» отделение положили… а она знала, она меня сама чуть ли не под ручки и привела к их заведующей… — через полчаса, уже стоя в метро, Ира выплескивала весь свой гнев перед Олей. — То есть это, блядь, нормально, это мы полюбовно за десять кэсов договорились женщину с мужским паспортом к бабам положить. А просто отдать тело — «нет у нас правила, что вы, что вы».

Оля молча смотрела на Иру почти не моргая. Но та не останавливалась.

— Ну заебись квест: «Помоги Ире и Оле похоронить подругу»… Не, я так поняла, что ее, конечно, потом, через месяц, похоронят… хрен пойми где и с деревянной табличкой, на которой номер порядковый. Как бомжей хоронят. Но, блин… А-а-а, я в ахуе, короч…

Оля дождалась, когда Ира замолчит (на редкость, это произошло достаточно быстро).

— Так. Ира, тише. Мы сейчас едем домой. Через три часа придет народ, помянем. Успокоимся. Утром решим, что делать. Ира, я устала, поехали.

Ира закрыла глаза. Ее губы обессиленно вытянулись в нечто похожее на улыбку.

— Я тоже заебалась… поехали.

Я — Ксения

Всем привет! Меня зовут Ксения, и я старомодна. У меня есть ноутбук, но я все равно попросила девочек принести мне толстую тетрадь и ручку, чтобы я начала вновь вести дневник. От руки писать как-то интереснее.

Этот дневник уже как минимум третий в моей жизни, но предыдущие два не сохранились — постоянно переезжала, теряла рюкзаки, сумки… Теперь придется напрячь память и вспомнить все написанное прежде и даже больше.

В больнице я уже четвертый день. Дни здесь похожи один на другой, они очень длинные и мне скучно. Но тратить время на сериалы или журналы глупо. Я знаю, что времени у меня мало: у меня есть Google и я знаю свои диагнозы. Врачи пытаются меня подбодрить, но я-то понимаю, что все не так. Не виню их: они врут мне не со зла. Наверное, лет двадцать назад, когда не было никакого интернета, их слова мне действительно бы помогли, я верила бы, что смогу выкарабкаться. Но, увы, в моем Huawei есть 4G, и я еще не потеряла рассудок.

Хочется успеть осуществить свою мечту, но какую? Прыгнуть с парашютом не вариант, Земфира концертов не дает, да я и сама далеко отойти от палаты сейчас уже не в состоянии. Остается только начать писать мемуары. Я же в юности хотела стать второй Джоан Роулинг. Ну и сейчас друзья «ВКонтакте» и Facebook пишут мне, что я круто излагаю свои мысли. Черт его знает, может быть, после моей смерти по мотивам этих писанин Гай Германика кино снимет.

Сегодня весь день льет дождь, пасмурно, лень даже думать о чем-то серьезном. Но я все же попытаюсь воспроизвести свое самое первое воспоминание, чтобы было с чего начать дневник.

Это декабрь 1994 года. Мне уже почти пять лет. Мой стройный и красивый папа катит меня на санках из садика домой. Снега в наших краях зимой горы, убирать бесполезно, детей поголовно на санках и возят. По крайне мере, возили в 94-ом.

И ты сидишь, счастливая и важная. Смотришь на небо, где очень много звезд и они такие яркие, такие красивые… И, конечно же, падают снежинки. А ты, понимая, что у папы на спине глаз нету, ловишь их ртом. И гордишься, что сделала что-то очень важное и запретное, но никто тебя за это не отругает, никто не скажет: «Ты что! Заболеешь ведь!»

Я очень хорошо запомнила этот вечер. Придя домой, папа переодел меня и усадил перед телевизором. Мы жили в общаге в очень тесной комнате: маленький столик, диван, шкаф, телик и раздвигающееся кресло, на котором я и спала. Все.

Я смотрела какую-то передачу, родители, как всегда, ругались в метре от меня — ничего необычного. Никакого внимания я на это не обращала. А потом папа обулся и ушел. И больше никогда не возвращался.

«Как хорошо, что ты не девчонка. Батя твой говнюк, а не мужик. Так хоть ты вырастешь, появится дома настоящий мужчина. Впервые в этой сраной комнате», — сказала мне тогда мама и истерично засмеялась. Я не поняла, о чем она.

А маме было все равно, она просто пыталась сделать что угодно, чтобы меньше думать о своих перспективах. Двадцатидвухлетняя продавщица в продуктовом магазине с пятилетним сыном, живущая в общаге, которая досталась ей от покойного деда. Большая любительница выпить, так и не похудевшая после родов, окончившая на тройки девять классов… ну и все вот в таком духе.

Это сейчас я взрослая, все осознаю и анализирую. Тогда вообще не понимала, что происходит. Ну, ушел папа, так придет когда-нибудь, подождем. Первое время часто спрашивала у мамы: «А когда папа вернется?» (чем ее очень злила). В очередной раз она крепко схватила меня за руку, тряхнула и сказала: «Смотри мне в глаза и запоминай! Папа больше никогда не вернется, его больше нет! Считай, что он умер».

Я заплакала. Хорошо помню красные следы от ее ладони на моем запястье, которые еще минуту не проходили, я смотрела на них, и слезы текли по моим щекам. Следы прошли — я перестала плакать. Понимала, что папа не умер. Ведь не было гроба, похорон — значит, мама врет. Наверное, в эту минуту я стала любить ее чуть меньше.

Кем была я тогда? Упитанным рыженьким мальчиком Женей. Мама назвала меня так в честь своего дедушки, которого очень любила. Он умер за месяц до моего рождения. Изначально они с папой хотели назвать меня Витей в честь Цоя, которого обожали, но жизнь внесла свои коррективы. А Цой умер через год, как я родилась.

Странно, что я не выросла уголовником. Контингент в нашем общежитии был таков, что к этому все и подталкивало. А до лет десяти я мало где бывала кроме школы и коридоров общаги. Видела, как от передоза загибались парни и девушки, видела, как кого-то пиздили зубами об перила. Кто-то из соседей возвращался с зоны, кто-то уходил мотать срок. Не вся общага такая, конечно, тут даже пару моих учительниц жило.

Но в целом — днище. Хорошо помню, как я позвала к себе домой свою первую школьную подругу Кристину («пока мамка на работе»), а она ответила, что ее родители ни за что не отпустят ко мне. «В общагу» ей нельзя.

Родители ее были из какого-то крупного города, попали в нашу Кондопогу по распределению после вуза, поженились тут и по какой-то причине остались. Интеллигентность у них сочеталась со снобизмом; абсолютно ко всем, кто их окружает, они относились с нескрываемым пренебрежением. Я исключением не была.

На отказ Кристины идти ко мне в гости я даже не обиделась, понимала, что «чужим» в моей ободранной серой пятиэтажке может быть страшно. Даже чувствовала свое превосходство: я-то не боюсь, каждый день тут нахожусь, а кто-то сюда даже заглянуть опасается.

Спасло меня от тюрьмы и разбоев то, что я могла каждый день спокойно одна бродить по коридорам или сидеть дома, рисуя что-то в тетради часами, совершенно не парясь, что рядом никого нет. В это время соседские девчонки и пацаны чем-то занимались вместе — я даже не знаю, чем именно: может, письки друг другу показывали, может, клей нюхали. Мне совершенно не хотелось ни с кем общаться. Появлялись «плохие компании», появлялись «очень плохие», а я стояла особняком ото всех.

В школе у меня была Кристина — высокая для своих лет темноволосая девочка со смачной фамилией Дранко, которая с первых же дней первого класса обеспечила ей обидных прозвищ на десять лет вперед. Она, как и я, была очень спокойной и безобидной, по крайней мере, до седьмого класса, когда вдруг неожиданно для меня начала курить. Просто чтобы не казаться такой уж белой вороной перед всеми остальными. И если все наши одноклассницы и одноклассники прятались по подъездам или за гаражами, то Кристина закуривала, как только пересекала школьный двор. «Даже я — девочка — уже курю, а ты нет!» — гордо говорила она, чем безумно меня злила.

Друзей-пацанов у меня не было, но изгоем я не стала, никто меня не задирал. Думаю, меня просто считали чокнутым чуваком, с которым лучше не общаться. Это меня устраивало.

Вообще школа меня не особо напрягала. Только уроки физкультуры я терпеть не могла, начиная с душных раздевалок и кончая сдачей нормативов. Особой физической силы во мне никогда не было, лет после девяти я стала сильно прибавлять в росте, превратившись из пухлого ребенка в высокого и тощего с узенькими запястьями. Когда мы где-то раз в полгода сдавали нормативы на подтягивание, я была готова провалиться сквозь землю. Дважды в год физручка называла мою фамилию, я подходила к шведской стенке, цеплялась за перекладину и под презрительные возгласы одноклассников болталась на ней, не способная сделать ни одного подтягивания. Все свистели, улюлюкали, а мне хотелось рыдать, так как мои тонкие руки просто не в силах были поднять мое щупленькое тельце.

Да, вы уж извините, что я о себе все в женском да в женском. Сейчас мне уже некомфортно писать «я был», «я пошел», «я сделал». Может, это кажется глупым, но я не знаю, как лучше. Понятно, что тогда я вообще еще ни о чем не думала — по сути, обычный пацаненок, не так чтобы уж многим отличался от других. Только учился неплохо, мяч не гонял, в куклы не играл, девчонок за волосы не дергал и вообще мало с кем общался.

Моя нынешняя подруга Оля рассказывает, что с детства любила втайне от родителей надевать платье своей сестры, играла в ее куклы, в школе пряталась от мальчиков в раздевалке для девочек и много всего такого. У меня было совсем не так. Лет до четырнадцати я ни о чем таком не думала, мне было неинтересно общаться с мальчиками, было неинтересно общаться с девочками. Ни солдатиков, ни куколок — я только читала книги и рисовала.

Пыталась проектированием заниматься. Лет в двенадцать бродила по коридорам нашей грязной пятиэтажки и рисовала план здания. Мама меня тогда отругала. Сказала, что я ерундой занимаюсь и вообще «сейчас в стране теракты везде, террористы выкрадут твои рисунки и смогут нас взорвать». Тогда я еще часто верила маминым словам и зареклась больше никогда никаких чертежей не делать.

Но все поменялось, когда мне было четырнадцать лет. Я тогда училась в восьмом классе, и нас на весенних каникулах возили в Петербург. Я ехать не хотела, да и у мамы денег не было меня туда отправить. Но вышла какая-то странная и сложная комбинация: моя учительница по русскому Татьяна Борисовна дружила с мамой моего отца (моей бабушкой то есть) и рассказала ей о поездке. Так о ней узнал мой батя и через Татьяну Борисовну переправил мне деньги на поездку. Сам он тогда уже то ли в Москве, то ли в Питере жил, мы с ним не встречались, на малую родину он не приезжал.

Комбинация эта странная потому, что его родители ненавидели мою мать и их ненависть распространялась на меня тоже. Ну, даже не ненависть, а просто игнор: «он нам не внук». Так как мама и со своими родителями тоже была в какой-то давней ссоре, то бабушек и дедушек у меня по факту не было.

Папа у меня мужик неглупый. Он знал, что если отправит деньги своей бывшей жене и по совместительству моей маме, то ни в какой Петербург я не отправлюсь — она их пропьет (в ту пору она выпивала уже почти ежедневно). А так хитрый трюк: деньги поступили напрямую в школу, поездка оплачена, и мама уже ничего с этим не может сделать. Позлилась, конечно, типа «да на кой черт тебе этот Питер!», но отпустила. Для меня это вообще стало первой поездкой куда-то дальше Петрозаводска, который в часе езды от нас.

И вот я гуляю по Петербургу, любуюсь его домами, черчу у себя в блокноте схемы улиц (террористов я к тому времени бояться перестала, да и не станут же они такие красивые дома взрывать). Наша тогдашняя класснуха Зоя Альбертовна на меня ругается, видите ли, я отстаю от стройного нашего ряда. Кристина меня тоже подкалывает: «Какой ты, Женя, придурок, снова что-то чертишь…» А мне все равно, хожу, смотрю, черчу что-то.

Мы оказываемся на площади Искусств. Именно там я увидела парней и девушек, которые меня шокировали, я таких еще никогда в жизни не видела. «О, смотри, Жень, это же готы», — шепнула мне Кристина и поняла, что я не знаю, кто это такие.

«Ну, готы — это такие люди, все в черном, любят смерть, кладбища, фильмы ужасов. В „Молотке“ про них писали. В больших городах их полно, в нашем Зажопинске — нет», — просветила меня Крис. Я понимающе кивнула головой.

«А что, так можно было?» — подумала я (ну, немного не так, конечно, тогда такой фразы не было в ходу, но что-то типа того). Я смотрела на людей, которые были похожи на ожившие статуи из Средних веков, которые я видел в энциклопедии для школьников. Это не гопари из моего класса, не глупые девчонки в топиках с кадром из фильма «Титаник». Я стояла и смотрела на них с открытым ртом, пока Зоя Альбертовна рассказывала нам что-то про уникальный архитектурный ансамбль, сама вряд ли понимая, чем же он так уникален.

Одна из «готичек» заметила мой удивленный взгляд и улыбнулась. Я плохо помню, как именно она выглядела, в памяти остались лишь черный корсет, ярко накрашенные черным глаза и длинные вьющиеся рыжие волосы. Она театрально поклонилась, будто хотела отвесить мне реверанс, и послала воздушный поцелуй. Я смутилась и отвернулась.

Как вы уже могли догадаться, первым готом в Кондопоге стал Евгений Сергеевич Кравцов.

Меня поддержала Кристина, которая теперь стала везде подписываться «Христиана», где вместо буквы Т — перевернутый крест. Я решила поиздеваться над своей фамилией и взять себе прозвище «Крафт» — думала, что с немецкого это означает «сила» (сейчас уже не уверена в этом). Совсем скоро готками и готами стали две девочки из параллельного класса, парень из другой школы…

В общем, через пару месяцев нас была целая стая из девяти человек: пять девочек, три пацана и я. У меня вообще сразу же появилось какое-то особое положение, я стала кем-то вроде вожака. Это было неописуемое чувство: впервые меня уважал кто-то кроме Кристины, к моему мнению стали прислушиваться. И это были люди, с которыми у меня вроде бы много общего: мы любим тишину, нас не пугает одиночество, мы не чувствуем себя «простыми цивилами», как все остальные. Все отвергнутые оказались в одной компании.

Быть готом в Кондопоге было, наверное, сложнее, чем в Питере. Нас, конечно, не избивали, но шпыняли адски. В классе мы с Кристиной стали полноценными изгоями, а не просто странными придурками за последней партой.

По улице ходить тоже стало небезопасно, можно было получить от ребят из других школ. Я научилась с огромной скоростью влетать в общагу, добегать до нашего этажа и запрыгивать в свою комнату — все, чтобы меня не видели соседи. Иначе можно было получить пинка под зад, причем от какого-нибудь взрослого мужика, который выпил лишнего и захотел «проучить пидора малолетнего».

Выглядели мы тоже не как питерские готы — какие-то черные безразмерные наряды, которые перешивали сами, сумки и рюкзаки, обвешанные булавками, обгрызенные черные ногти. При этом все семеро покрасили волосы в черный цвет — все, кроме меня. Я отращивала свои рыжие. Я хотела быть похожей на ту самую девушку, которая послала мне воздушный поцелуй.

Существовало негласное правило: на наших сходках красить веки и губы черным карандашом для глаз могли только девушки. И я. На этом все: Миша «Демон», Илья «Маньяк» и Леха «Ворон» этого никогда не делали, но меня не дразнили («это же Крафт, ему можно»).

Дальше все развивалось очень быстро. Мы уже учились в девятом классе, многим из нас было по пятнадцать лет. Мы знали, в каком киоске с дисками можно купить диски HIM, а в каком нам продадут полторашку «Виноградного дня» или «Блейзера» — дешевого алкоголя, с которого нас быстро уносило. Вписки у Крис дома (ее родители часто куда-то уезжали), где мы играли в бутылочку и я молилась сатане, чтобы мне выпало целоваться с Ильей «Маньяком» — мне нравилось это, а он был не против.

Сейчас я лежу в больнице, мне почти 30 лет, я вспоминаю тот возраст и охреневаю, конечно. Мы тогда ничего не знали о трансгендерности, ЛГБТ и всяком таком. Но если играли в бутылочку и Илье, допустим, выпадало целоваться с Мишей, то все ржали типа «а-ха-ха, педики», они делали грустные мины и потом еще долго плевались. А если выпадало со мной, то все воспринимали это спокойно. Будто бы все окружающие понимали, кто я на самом деле, еще до того, как это осознала я сама.

Я хорошо помню свое 15-летие. Было это 12 декабря 2004 года. Мы не знали, где его праздновать: у меня в общаге не вариант, мы там все вместе и не поместились бы. В итоге не придумали ничего лучшего, чем отправиться в эту субботу отмечать мой ДР на кладбище — от города километров десять, ехать на каких-то маршрутах с пересадками. К счастью, погода была в тот день совсем не декабрьская, где-то минус 2 градуса.

Шел снег — а еще вчера лил дождь — месиво там было адское. Проникли внутрь, нашли какую-то отдаленную могилку, накрасились как черти, достали полторашки дешевых коктейлей, и понеслось. Много ли надо в девятом классе? Совсем скоро были в говно, но веселые.

Пока девчонки устроили дебаты, можно ли считать Мэрилин Мэнсона готом или неможно, а Миша с Лехой в сторонке разбирались, есть ли у кого шанс начать мутить с Настей «Вдовой» или нет, ко мне подошел Илья и предложил пройтись. Не помню, о чем мы болтали, но через какое-то время я поняла, что наших подруг и друзей уже не видно. «А мы куда идем?» — «А пришли уже», — сказал он и вдруг повалил меня на землю — аккурат на дорожку между двумя могил.

Я не поняла, что происходит, и не успела закричать. Он лег на меня сверху и стал целовать. Мы раза три или четыре уже делали это, но теперь все было совсем иначе — в этот раз было не тупо потому, что бутылочка указала, а потому, что он захотел. Я не знаю, сколько это продлилось — может, всего минуту, а может, пять минут. Он резко прекратил это и тихо сказал мне: «Ой, я пьяный, не рассказывай это никому». Потом улыбнулся и добавил: «Приходи как-нибудь ко мне один».

Он пристально смотрел на меня — тощий и высокий, с белой кожей и яркими голубыми глазами. Всклоченные волосы, от природы русые, но покрашенные в черный, классическая черная рубашка, черные джинсы и типа кожаные перчатки без пальцев — типичный «готенок» того времени.

Не помню, что я тогда сказала — сама была нетрезвая.

Вечер закончился так себе: Настя «Вдова» блевала за могилой, Миша с Лехой чуть не подрались за право помочь ей… Помню, как все дружно добирались до города, жевали жвачки, чтобы родители не учуяли запах спиртного. Илья еще раз шепнул мне: «Только никому, хорошо?»

Ксения. 17 апреля

17 мая (II)

Балкончик коммунальной квартиры был явно не рассчитан на пятерых, но курить хотелось сразу и всем. Ира, Оля, их подруга Лина с приятелем Марком и Вера-Венера, которую, как обычно, никто вроде бы не звал лично, но она все равно появилась. «Херовы лицемеры. Ксению сегодня вся лента в Instagram оплакивает, волосы на себе рвут все кому ни лень, а помянуть ее к нам с Олей зашли только три человека», — думала Ира, молча стряхивая пепел вниз, то ли на головы прохожих, то ли на проезжую часть — ветер был непредсказуем.

Марк никогда не был близким другом Ксении, последние годы они очень редко общались. Тем не менее в этот вечер он ярче всех выражал свое недовольство новостями из морга.

— Это ад! Это лютый ад! Вот я завтра помру, так такая же хрень будет! Отца у меня нет, с матерью я лет восемь не разговаривал, сестра где-то в Хабаровске, у нас с ней все общение сводится к стикерам на Новый год и в дни рождения. И что делать?» — уже по пятому кругу говорил он одно и то же.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 110
печатная A5
от 422