электронная
252
печатная A5
415
18+
Крылья для одиночек

Бесплатный фрагмент - Крылья для одиночек

Книга о людях, какими я их люблю

Объем:
170 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-5176-0
электронная
от 252
печатная A5
от 415

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Благодарю Аллу Герчик, Елену Демьянову,
Даниила Николаева, Алексея Дегтярёва

и Михаила Делягина за неоценимую помощь

в издании этой книги.

Кораблик чудаков

Крыло первое


***

Наверное, в поездках смысла нет,

Когда понятна общая картина —

В конце концов единственный билет

До станции «Кладбищенская глина»


Нам выдан в кассе равнодушных звёзд,

И в точку уходя мало-помалу,

Вагончик-жизнь, куда бы нас ни вёз,

В итоге, к одному придёт вокзалу…


Но похотью к походам мы грешим —

И мечемся по глобусу как бесы,

Хотя, — что Акапулько, что Ишим —

Лишь задники одной и той же пьесы.


Не сетуя на трудности пути

Между рассветом и вороньим граем,

Мы как бы в даль пытаемся расти

И в карты с ней как с шулером играем.


Нам исповедь попутчика близка

Под пьяный храп с откинутого ложа,

Пока в окошке прежняя тоска

Растает как шагреневая кожа.


И, папироску горькую паля,

Мы тонем в небылицах незнакомца,

Как тонут в пролетающих полях

Остатки догорающего солнца.


Мы тонем — в этих низких небесах

Деревнях. Полигонах и погостах.

Руинах лагерей. Святых местах.

В безвременье начала девяностых.


Из отворенных вен течёт портвейн.

Взрываются мосты. Мелькают лица.

И мы — отребье голубых кровей —

Никак не можем всласть наговориться


Мы едем! Да! В далёкие края!

Мы меркнем. Мы теряемся из вида,

Где синие вонзились якоря

В тюремные наколки инвалида.


Где, освещённый чахлым огоньком

Фонарика. А может, идеалом?

Мальчишка от родителей тайком

Читает «Спартака» под одеялом.


Где можно и дружить, и драться всласть

Где первые стихи — ножом по парте…

Который век, рыдая и смеясь

Я еду в том раздолбанном плацкарте


Где все мои — скандалят и поют —

Ожившие для праздника и горя.

Мы едем вместе. Кажется, на юг

Где в первый раз — опять — увидим море.


***

Коридор был похож на флейту

В нем сквозняк выдувал гавот

И я падал в него, как в Лету

Вытекающую из нот


Как мелодия эта льётся

По пути из двери в окно!

Если б здесь поселился Моцарт

Он бы спился давным-давно


Тут тебе ни балов за полночь

Ни восторгов со всех сторон

Лишь сосед — Леонид Ароныч

И трофейный аккордеон


На футляре — с цветком наклейка

И когда он играл с плеча

То ему подпевала флейта

Коммуналки на Ильича


Крупным жемчугом, мелким бесом

Гопотой голубых кровей…

И стучал ему в такт протезом

Репрессированный еврей


Он терзал этот мир искусством

Он показывал кукиш тьме

Он врагов побеждал под Курском

Хавал пайку на Колыме


Он фальшивил не о фашизме

И меха не за правду рвал

Он летел по дороге жизни

Убивался и убивал


Он смеялся, рыдал, пророчил

В три аккорда и в душу мать

Он такое во мне ворочал —

Вам, не слышавшим, не понять…


Эта музыка не прервётся

В коммунальной душе моей…

Если жил в ней когда-то Моцарт

Он, наверное, был еврей


***

Мне снился ангел — молодой и сильный

Бесчувственный как ржавая броня

И взгляд его — безжалостный и синий

Торчал как финка в сердце у меня


Он был к беде, как зеркала осколок

Он был к стихам — как полная луна

Он видел мир, как пьяный Джексон Поллок —

Весь в пятнах света, крови и вина


Мне снился ангел, потерявший крылья

Пропивший нимб в портовых кабаках

Голубоглазый, молодой и сильный,

Качающий планету на руках


Он был беспечным, но жестоким не был

Умел гореть в непроходимой мгле

Мне снился ангел, позабывший небо

За то, что больше жизни — на земле


Мне снился ангел — врун и недотрога

Герой, повеса, праведник, злодей

Мне снился ангел, позабывший Бога

И, как в богов, поверивший в людей


***

По черным мостовым и белоснежным тропам

По водам рек и дней, по воздуху строки

Я многого достиг и многое прохлопал

Пока искал мотив и рифмы торопил


Но в этой суете я нёс свои вериги

Как ветерок колье из мыльных пузырей

Я не познал позор и не прослыл великим

Был братом для бродяг и быдлом для царей


Я вёл себя как в ноль зачуханный алхимик

Но в тиглях кипятил слова, а не металл

И лучшие стихи я называл плохими

Чтоб небо не гневить, пока я в них летал


Бездельник, рукосуй, кургузый птеродактиль

Разносчик пошлых вирш,

взбиватель грязных пен

Под свой ямщицкий ямб

и анапест, и дактиль

Я ткал тебе шелка из оголённых вен


Да, я из малых сих, но, вызывая жалость

Я вызываю Свет и отвергаю тьму

И хоть я не воздвиг, пока я отражаюсь

В спасительных глазах, я — памятник Ему


***

Страсть вспыхивала, била током

Заманивала в миражи

Он был игрушечным пророком

Вещал над пропастью во ржи


Грозил, что в радости, в печали

Реки, при переходе вброд

Нас унесёт поток случайный

В немыслимый водоворот


Она — совсем иная сущность —

Проста, смешлива и легка —

Она брала глубинной сутью

Как жизнь, как Моцарт, как река


Она была как это поле

А он понять никак не мог

Что в мире неба, ржи и воли

Смешны и пропасть, и пророк


А не смешны лишь только тайны

Её любви, её забот

Её волос поток случайный

Её зрачков водоворот


***

Темнело, мы бродили у реки

У синих гор в нетрезвом карауле

И воздух протыкали светляки

Как золотые медленные пули


Мы пили молча, ум остановив

Уйдя как в омут в сон до половины

Ведь шелест мыслей, как и шелест ив

Мог стать в горах причиной для лавины


Мы будто выходили за порог

Всей этой обречённости осенней

И нам шептал беспечный ветерок

Несбыточные сказки о спасенье


Мы шли. Мы пили. Мы смотрели вверх

На облаков редеющие грозди

И ледники не поднимали век

И острых звёзд поблескивали гвозди


И первым снегом листья обожглись

И ветерок подрос до слова «ветер»…

Всю эту ночь и следующую жизнь

Мы шли. Мы были счастливы на свете


***

Как строчки сдвигает брови

Нетрезвый Артюр Рембо

Стихи проступают кровью

На тонких губах его


Он бредит, он бродит в небе

Не трогай его, не зли

Под грешный его молебен

Качается шар земли


Смотри, как он кружит сладко

Как крыльям кричит: «Гони!»

И жёлтая лихорадка

Мерцает над ним как нимб


Он кем-то, наверно, послан

Как птица на край небес —

Разжалованный апостол

Распятый за правду бес


Он трусость крушúт стихами

Верней Иерихонских труб…

И рифма как кровь стекает

На сердце — с разбитых губ


***

Когда ты вдруг покончишь с чистотой

Как суждено, в начале средней школы

Когда чужие мысли на постой

Придут на ум под видом правды голой


Когда сомненья станут добивать

Твою любовь как загнанного зайца

И простоты сиятельную стать

Затмит собой сутулое всезнайство


Тогда остановись и посмотри

На звезды, проплывающие мимо

И согласись, что у тебя внутри

Нет ничего, помимо слёз и дыма


И сделай шаг туда, где нет ещё

Ни суеты, ни умников, ни чести

Где бесполезны слава и расчёт

Где места нет для ревности и мести


И — в памяти — шагни туда, где тишь

И радуга. Где ты так мал, и тонок

И потому всесилен. И летишь

На свет души, которая — ребёнок


***

…и ты летишь. Сквозь это лето. Зной

Над водами. Сквозь гомон тесных улиц

Над городом. Над полем. Над страной

Над теми, кто ушли. И кто вернулись


Над трезвыми. Надравшимися вдрызг

Счастливыми. Над черными от горя

Над клином журавлей. Над стаей крыс

Над остриями гор. Над бездной моря


Ты видишь как кругла теперь земля

И так легка, что, кажется, бесплотна

Она летит. И ты летишь. И я

И музыка, и храмы, и полотна


И строки, не написанные мной —

Потерянные в душной дешевизне

Они летят. И с ними — шар земной

Вся вечность, все мгновения, все жизни


Все звезды. Все пророчества. Все сны

Все поцелуи. Встречи и разлуки

Туман надежд. Дурачества весны

И юность. И печаль. И смех. И муки


Под грохот фейерверков и шутих

Летят к чертям печали и заботы

Летит ночной трамвай. И этот стих

Срывается, как в штопор самолёты


Взлетает колокольня, каланча

Ты видишь их, но краем глаза, мельком

И Эйфелевы крýжева с плеча

Парижского сползают как бретелька


И ты летишь. С тобой летит любовь

Ты сил полна. Ты плачешь от бессилья

И молишься: «Пошли любую боль,

Но, Господи, оставь мне эти крылья!


Оставь мне крылья, даже если нет

Меж ними тела, только в сердце кто-то!»

И небо улыбается в ответ

И неба нет без твоего полёта


Молитва

Пошли мне мудрость простака

Надеждой надели

Дай Веру, чтоб была крепка

И радугу вдали


Пошли красивый эпилог

Свет прожитых страниц

Холодный пот, горячий грог

Дар слышать вещих птиц


Дай слов, которые в сердца

Стучали бы как кровь

Дай сил любить. И до конца

Дай сохранить любовь


Пусть будет летняя гроза

И зимняя метель

Рука в руке, глаза в глаза

И голоса детей


Дай блеск реки и ночи стать

Дай смелость быть как все

Звездой сгореть и снова стать

Травинкою в росе


Дай испытать восторг и боль

Покуда не умру

Дай полным быть перед Тобой

Как чаша на пиру


Чтоб жизнь искать по блеску глаз

Во льду или в огне

Чтоб улыбнулся Ты — хоть раз

Подумав обо мне


***

Бессонных лун тупые палаши

Сверкнув, не наносили мне увечий

Я бог. Я пол-вселенной всполошил

Я всех, кого любил, собрал на вече


Я звал к себе — сквозь черноту небес —

Тех, кто живёт и никогда не минет

Не для суда с пристрастием и без

А чтобы повиниться перед ними


Нет — для суда — но надо мной самим

Не спасшим мир, не утолившим жажды

Но продававшим как бродячий мим

Свою печаль на перекрёстке каждом


Свою печаль — как будто бы мело

Январской сединой в июльской кроне —

И между нами воздвигал стекло

Привычный жест распахнутых ладоней


В них страх потери — глыбой ледяной

И я за ней. Я не могу прорваться

Когда встаёт невидимой стеной

Искусства чародейство и коварство


Но что же проще, чем нехитрый бит

До бахромы заношенного сердца?

Ведь если ты любовью не убит

Тебе от слова никуда не деться


Тебе от слова, сказанного зря

В неведении, впопыхах, в гордыне

Воздастся стыд, всходящий как заря

Из рваных ран в твоей сердечной льдине


И ты поймёшь, что жарче всех потех

Поток чернил, вернее — этой крови

Что нет людей на свете, кроме тех

Кого любил, и перед кем виновен


***

Январь — седой, в короне из бумаги

Натягивал метели удила

А на плече весёлого бродяги

Простуженная скрипочка жила


Она летала, падала, рыдала

Вилась как сумасшедшая лоза

И музыка бродягу заметала

До пояса, по плечи, по глаза


Прохожие молчали и шумели

Сновали папиросы-светлячки

И женщины — почти виолончели

Несли бровей упругие смычки


Не подаёте? Что ж — не подавайте!

Я даром одарённостью блесну!..

И из сугроба слышался Вивальди —

Про молодость, про радость, про весну


И музыка — в обносках, с бледным ликом —

Взлетала вдруг над царственной тоской

Она была забытой и великой

Заигранной, изысканной, простой


Она смеялась, заходилась в плаче

Брала без спроса души и тела,

Но главное — она была горячей!

И — что ещё главней — она была!


Что ей бездарных бед тупые шпаги

И улицы — пустые добела

Коль на плече весёлого бродяги

Простуженная скрипочка жила


***

Скрипучее, как колесо каретное

Куражилось под кистью время Рембрандта

Впивалось в землю, зарывалось в тьму


Но солнце пробивалось сквозь отверстия

В аду и осеняло троеперстием

Его и всё, что грезилось ему


Хоть мир от века копошился в сепии

Он Божий свет и на живца, и в сети, и

На кровь души израненной ловил


И на полотнах проступали бликами

Как будто саван прорывали ликами

Бессмертные мгновения любви


О, Рембрандт, Рембрандт, как я Вам завидую!

Вы сквозь любую истину избитую

Лучом таланта пролагали гать


И шли по ней, куда б и я отправился

В глухую мглу без имени и адреса

В глазах потухших блики зажигать


***

Рояль как бык перед корридой

А матадоры — скрипачи

Сверкают гневом и обидой

Виолончельные мечи


На медных трубах пляшут черти

Своих не узнавая черт

И небо гаснет на концерте

И начинается концерт


Но эта дева за роялем

Так безупречна и чиста

Как старец со святым Граалем

У непорочного креста


Она горит, искрит пюпитр

Дымится партитуры лист

И каждый в зале — инквизитор

И каждый в зале — роялист


И каждый — о любви и смерти

И каждый сам — любовь и смерть

Пылает небо на концерте

И не кончается концерт


***

Когда придёт, кого так ждут

Тот, о котором речь

Он будет как на ране жгут

И как над шеей меч


Он въедет грозен и смешон

На боевом осле,

И полыхнёт в мозгу стишок

О том, что мир во зле


Он всех простит, и всё поймёт

За жизнь и муки в ней

И душу рваную зашьёт —

Там, где всего больней


Простит просящему — отказ

Тюремщику — побег

Себе — что был распят за нас

Любви — короткий век


Он будет шут и чародей

Простолюдин и вождь

По серым спинам площадей

Цветной июльский дождь


Он миру мир и клином клин,

Вода и сладкий грог…

И вновь — один. Совсем один.

Как человек. Как Бог.


***

Город встретил его дождём.

Звёздами под каблуком

Новой брусчаткой, мокрым плащом

Сплетнями ни о ком


В душу к нему заползал бульвар

Ветер касался щёк

Город светился, хотел и брал

Город летал и тёк


Листья цеплялись за тополя

Как их не обрывай

И, забывая, что есть земля

В сердце гремел трамвай


Лица ленивых и деловых

Вывески, шелест книг

Смертная скука в глазах одних

Небо в глазах других


Здесь пресмыкался он и парил

В прятки считал до ста

И целовал её — у перил

Этого вот моста


Здесь он (наверное) был рождён

Здесь — казнён и прощён

Надо же — город его дождём

Встретил. Простым дождём


***

Я музыку люблю за свет и за печаль

За синие глаза и тоненькие плечи

За то, что темнота, глумясь и хохоча

Её простой души вовек не покалечит


За потаённый гром и за тягучий мёд

За то, что там внизу — где облака и крыши —

Беспечная земля как ария плывёт

И музыкой одной она живёт и дышит


За то, что мы с тобой — волхвы и простаки —

Бесчувственны, грязны, корыстны и телесны —

Склоняемся к любви, как к Моцарту смычки

И смотрим ей в глаза, не опасаясь бездны


За нежности, пока растёт девятый вал

И еле слышный пульс свою морзянку мечет

За то, что эту жизнь как скрипку обнимал

За тишину в конце. И за начало речи.


Михаилу Делягину

Были бурей в стакане

Да из грязи в князья

Высекали на камне

Что и думать нельзя


Запрягали неспешно

Да скакали в опор

Был до шей наших грешных

Падок чёрный топор


Прорывались в Валгаллу

Не свои от питья

Кадыки нам ломала

Временная петля


Полонянок на блюде

Выносили под свист

Матерились как люди

И как черти дрались


Все из жил да медалей —

Ни кола, ни двора

Нам беда не беда ли —

Лебеда да кора


Облака-толстосумы

Будут солнцу пенять

Нам же — дым да посулы

На мозоли менять


Заходиться от боли

И от песни лихой

Нам — в широкое поле

С кистенём и сохой


Нам — с червонного лета

Эполеты срывать

Водку пить до рассвета

У костров ночевать


Нам — дурачиться в бане

Мять наряды травы

Умирать на майдане

Не склонив головы


Нам — могучим и щуплым

Под фанфары и плеть

С нехорошим прищуром

На Европу глядеть


Пусть из ран незакрытых

Каплет кровь или гной

Братьев, нами убитых

Нас, распятых войной


Нас, всосавших сквозь поры

Эту сизую мглу

Эти тюрьмы, заборы

Бунтарей на колу


Нас — каурых и чалых

В белокурых снегах

Нас — послушных овчарок

При чужих сапогах


Нас — мычащих сквозь кляпы

Только мат и стихи

Заблудившихся в клятвах

Про мечты и грехи


Нас, стоявших на грани

Непохожих, иных

Бывших бурей в стакане

Океанов земных


Нас — посконные рыла

(Лучше пулю в висок)

Нас — простёртые крылья

Небывалых высот


Будто пламя над свечкой

Веселясь и грозя

Отлетающих в вечность

Как из грязи в князья


***

Разберёмся… В горах уже падает снег.

Мы одни на краю.

Время есть — покурить и подумать.

Где-то пальмы шумят,

и сбирается вещий Олег.

Где-то чёрным вином

наполняют скрипучие трюмы.


За чертой горизонта, наверно, всего до чертá:

Освещённые улицы. Храмы, казармы, гаремы.

И нечёткие рифмы, которым мои — не чета.

И великой любви навсегда отворённые вены.


Мы одни на краю — не последнюю тысячу лет.

Как небесный пергамент

у ветра под пальцами рвёмся.

Где-то пальмы шумят,

но в горах уже падает снег.

Никого, кроме нас.

Кроме нас и зимы…

Разберёмся.


***

Она жила у бабушки, пока

Как мёд тянулось детство — сладко, вязко

Пусть за окном шумела не река

А железнодорожная развязка


Быт был так прост, что проще только хлеб

Тот — нарезной, но не многозарядный

Ей было пять… или пятнадцать лет?

Сыта? Здорова? Дышит? Ну и ладно.


Но вот — любовь — она была при ней

Морщинистая, юная, седая

Вся — пепел. Вся — негаснущих огней

Созвездие. Вся — осень золотая.


«Бабуля…»

«Что?…»

«Ты замужем была?

Скажи мне, что такое быть за мужем?»

«Вот, если две души — как два крыла…

И если им никто другой не нужен…»


«Ну… два крыла! Ты скажешь! У ворон

есть крылья тоже. И у самолёта…

А деду, хоть он был в тебя влюблён,

В итоге оказался нужен кто-то»


«Да, он ушёл. Но он не виноват

Ведь я глупа, а он — ума палата.

И с той — другой — он сделался крылат,

А я лишь с ним одним была крылата»


Чай закипал. Кудрявилась герань

В луче окно клубилось летней пылью

На полке томный лебедь умирал

Сложив навек фарфоровые крылья


Она подумала: «Я стану всех умней.

Не пропущу ни одного урока

Клянусь, со мной не будет так, как с ней

Я никогда не буду одинока!»


А бабушка смотрела на портрет

Где улыбался человек в костюме

И улыбнулась, кажется, в ответ

Помешивая прошлое в кастрюле


По нищенству она была святой

И хоть сама того не понимала

Но простотой сражаясь с пустотой

Крылом одним ребёнка обнимала


Она для внучки счастье и покой

Просила по наивности у Бога

И прямо в небо сказочной рекой

Текла её железная дорога


Н. Заболоцкому

Падать больно. Вставать тяжело.

Умирать непонятно и странно

Что тебя в эту жизнь привело?

В эти комнаты, чувства и страны?


Что забыл ты, что здесь не видал?

На какие посулы повёлся

Чтобы так — из предвечного льда

Монотонной судьбе под колёса?


Чтобы грустью тебя замело

Чтоб любовь разметала на части

Падать больно. Вставать тяжело

Лишь разбитое сердце — на счастье


***

Среди выцветших листьев

И осенних страниц

Я хочу прислониться

К зыбкой памяти лиц


На неё опереться

От неё опьянеть

С ней к бездонным — из детства —

Облакам улететь


Там где Бог-одуванчик

В жидком нимбе седин

Над равнинами плачет

Потому что один


Алексею

Когда ты из песни своей долетишь

До самого дна тишины

Когда от картины останется лишь

Шершавая серость стены


И, кости ломая, навалится лёд

Когда ожидаешь тепла

И слово, бумагу черня, потечёт

Как кровь по осколку стекла


Ты сердца кулак попытайся разжать

И боли подставить ладонь

И строчкой последней туда убежать

Где жизнь. И любовь. И огонь.


***

Всё происходит осенью, когда

Краснея, кроны расстаются с садом

И чувства нападают из засады

На тёмных строк пустые поезда


Всё происходит осенью. Мазки

Кистей её просторны и роскошны

И как ветра глаза её раскосы

И губы как отчаянье близки


Всё происходит осенью. В пути

Считать ни вёрст, ни времени не стоит

Меняя жизнь на самое простое —

Как выдох — невесомое «лети!»


Всё происходит осенью. Печаль

Её светла как грустная улыбка

Так музыкой израненная скрипка

Всё вымолвить пытается: «Прощай!»


***

Двое идут по дороге, по лунной дорожке

Звезды дрожат в вышине, полыхают в зрачках

Чтобы вернуться домой, мы рассыпали хлебные крошки

Только дорога забыла о нас, дурачках


Я говорю: «Всё устроится. Нас не покинет

Тот, кто Хозяин и леса, и вод, и луны»

Он говорит: «Мы одни в этой мертвенной сини

Всеми забыты, потеряны, обречены»


Я говорю: «Посмотри как теплеют деревья!

Пламя на них занимается — скоро рассвет!»

Он говорит: «Надоели твои суеверья!

Нет ничего впереди, и спасения нет!»


«Нет ничего? — вопрошаю, — а как же секреты?

Тайны, знамения, верные знаки чудес?!»

«Нет ничего, — говорит, — только Гензель и Гретель

В тёмном лесу — только бедные дети и лес».


Я говорю: «Улыбнись, ибо что б ни сказали

Травы и листья, всё это не страшно — двоим

Если ты слеп, то я буду твоими глазами

Если ты холоден, я буду сердцем твоим»


«Нет — Бог твой слаб и ревнив, и почти незаметен

Он не силен и не светел, а хил и белес

И никого, кроме нас —

только Гензель и Гретель

Лишь бесконечная полночь. И дети. И лес»


Я говорю: «В этой тьме беспредельной

Буду я светом далёким и верной тропой

Если устанешь, я буду твоей колыбельной

Если тебе станет страшно, я стану тобой»


Так и идут эти дети сквозь тьму и ненастье

Звёздные крошки над ними клюёт вороньё

Гретель поёт о любви.

Гензель верит в несчастье

И про себя повторяет: «Ты — счастье моё»


***

Я верю в печаль и растерянность

В приметы, в любовь. И тебе

В окошки родимого терема

Когда они светят во тьме


В слова. В трепетание птичье

В глаза. В ожидающий путь

В беспомощность. В Божье величие

Младенца, сосущего грудь


В рассветы, взметённые наголо

В доверие к милым плечам

В поэзии ангела наглого

Рыдающего по ночам


В предвечное. В то, что поломано

В банальности и в чудеса

В привычку великого клоуна

Грустить половинкой лица


В прогулки под этими звёздами

И выше, когда повезёт

И в то, что мы кем-нибудь созданы

И в то, что нас кто-нибудь ждёт


Я верю в промозглую, серую

Московскую муть декабря

Нелепо. И всё же, — я верую

Напрасно. Но… Верую я.


Карма

Идущий вдаль — вдали исчез

А кто стоял — устал

Пронзён, кто на рожон не лез

Упал, кто не летал


Кто не спасался, был спасён

Кто роздал всё — богат

Наивный знает обо всём

Униженный — крылат


Застенчивый не видит стен

Наглец дрожит, как лист

Кто проклят был — благословен

В грязь втоптанный стал чист


Кто ненавидел, тот ослеп

А кто боялся — бит

У гордеца так горб нелеп!

Брезгливый так немыт!


Беспечный потерял покой

Лжец слышит только ложь

Скупец с протянутой рукой

Не выпросит и грош…


Но ты и я, мы вне любой

Заслуги и вины

Сквозь тот же Свет и ту же боль

Всё также влюблены


***

«Когда живёшь с ангелом, невозможно не верить в Пославшего его».

Ms_Destiny

О, как однажды я хочу нахлынуть

На белого листа пустынный берег

И как средневековый ростовщик

От мук душевных храмом откупиться

Построенным на детстве и на вере

Таким, чтобы он вынут был из смерти

Как камень из раскрученной пращи!


Пусть он по крышу будет залит светом

Пусть прослывёт спасительным и чистым

Распахнутым для радости и грусти

Открытым мудрецам и простакам


Пристанищем непризнанным поэтам

Ристалищем — завзятым атеистам

Игрушкой — детям, найденным в капусте

Сонатой — заблудившимся смычкам


Чтоб в нём не смех казался богохульством

Не острых слов животворящий улей,

Не славного бургундского бочонок,

А трусость, зависть, ненависть и ложь


Чтоб весь его наполнить шумом улиц,

Туманами вуалей и пачулей

Решительностью профилей точёных,

Любовью, поражающей как нож


И пусть он будет домом жизни бренной

Короткой, но стремительной и яркой

И пусть он станет местом для объятий

Должны же быть для этого места?


И над его сияющей ареной

Пусть будет лето рассыпать подарки

И пусть девчонка в васильковом платье

Узнает среди клоунов Христа


Игорю Ядрошникову

В общем — Ангелу Света нелепо бояться тьмы

Ну а если вокруг так темно, что и ангелу нужен факел?

Ведь Отец наш Небесный отчалил на край зимы

Заблудился, замёрз, научился стареть и запил


Ангел Света теперь нелюдим, одинок и нем

Ни искринки вдали для него, ни свечи, ни блика

Он летает наощупь, легко попадая в плен

Беззаконной любви, разрушительной и великой


Он взывает к Отцу: «Где ты, Отче? Приди — спаси!

Одному мне не справиться, тьма подступает к сердцу!»

Но никто не ответит, сколько ни голоси —

Этот крик не поможет узреть. Разве что — согреться


Ну какой он ловец, раз не видит своей блесны

В средоточии душ, в бездне душного их тумана?

Он пошёл по рукам, он меняет кровати, сны

Экипажи, мундиры, дурные привычки, страны


И поскольку безлунная полночь всегда права

В том, что лучше молчать, как ворона в старинной басне

Он бормочет невнятно, боясь растерять слова

Что-то там о единственной, светлой… И гаснет, гаснет…


***

Я в зеркале совсем другой живу

Там знаю я, что лево это право

И что впадает Балтика в Неву

И что вулканы поедают лаву


Там мне всегда фартило и везло

Там лишь от счастья я седел и плакал

И хоть там тоже побеждало зло

Но радостное и с обратным знаком


Там я был брав, красив и мускулист

Не ведал, как юлить и пресмыкаться

Там под пером освобождался лист

От лишних слов, натуги и лукавства


Там я всегда платил свои долги

Свершал геройства, помогал калекам

Там знал я, кто друзья, а кто — враги

И в смокинге не выглядел нелепо


Я там сражался, пел и рисовал

Зарю собою закрывал от мрака

Был добрым. И любви не предавал

И спас своих родителей от рака


Там — в этих бликов веруя игру —

Я рассекал себя стеклом как сталью

Так больно… что теперь я не умру

А сам к себе вернусь из зазеркалья


***

На высоте, у ясного огня

Над океаном, теребящим сушу

Неясный шум проходит сквозь меня

Как жизнь сквозь неприкаянную душу


Я слушаю, как шелестит камин

Как шепчутся вершины с облаками

И как над одиночеством моим

Качается любви дамоклов пламень


Но я не слышу главное — мотив.

И крошки слов наискосок от края

Я, как слезу гордыню проглотив,

В ладонь листа наощупь собираю


Нелепица — не лепится строка…

О глухоты бессмысленные рифы

Я размозжил пустые облака

И недооперившиеся рифмы


Но сон мне эта натолкует грусть:

Став птицей или обратившись в камень

Я подхвачу мотив. И растворюсь

В молчании. И к вам вернусь — стихами


***

Ты в город вырвался, как вырвался из плена

Как к свету прорывается трава

Целуя солнца белое колено

Сквозь облаков несвежих кружева


Да, ты бродил по этим серым тропам —

Безрыбых рек нетрезвый адмирал —

Хулил богов, перечил остолопам

Творил, ругался, верил, умирал


Но, разоряясь или богатея,

Буксуя на песке или крови

Ты знал, что жизнь — нелепая затея

Без сказочной нелепости любви


Теперь ты star. Ты одинок и светел

Прозрачен как карманник на посту

И в городе — как небо — незаметен

Прибитое к оконному кресту


Мы все из прошлого. Мы все его клевреты

Мы агнцы Божии. Мы чёртовы скоты

Мы — дым. Мы пирамиды. Мы кареты

Мы кости, мы монеты. Мы — мосты


Мы вены рек, мы парики тумана

Мы блуд пустыни. Мы упрямство скал

Мы — черные ладони океана

Мы — вьюги недоверчивый оскал


Ты вырвался. Из радости. Из горя

Из чуда. Из того, что суждено

И твой трамвай идёт на берег моря

На мóрок бури. В Зурбаган. На дно.


***

Я бриг. Мой борт пробил нарвал

Я капитан стыда

Я только там и побывал

Где не был никогда


Я стая ветреных дроздов

Рыдающий огонь

Над рукоятками мостов

Небесная ладонь


Я вдохновение реки

Я звёзд янтарный яд

Я там, где буре ветряки

Распятьями грозят


Я шторма сбивчивая речь

Зрачков гремучий лес

Я неизбежность ваших встреч

И простота чудес


Я тень знамён и кораблей

Которых больше нет

И свежескошенных полей

Шотландский старый плед


Я Моцарт и «падам-падам»

Я драма и бурлеск

Я — Мамыри,

Я — Нотр-Дам окаменевший всплеск


Я оглушённость тишиной

И камня острый крик

И эти крылья за спиной

Из пожелтевших книг


Я — высь в колодезном ведре

Пристанище и путь

И на кладбищенском одре

Мне в жизни не уснуть


Я гром, я сага, я сова

У Бога на плече

И невозможные слова

На сердце,

при свече


Билетёрша

Вот гасят свет. И света будто нет

На всём — таком далёком — белом свете

Я — девочка. Мне только восемь лет

Мой Бог смешон, неутомим и светел


Звучат мечты охотничьи рожки

И я, как змеям вырывая жало,

Билетов отрываю корешки

Чтоб вас земля за них не удержала


Я — девочка. Я с белого листа

Читаю Чаплина. Я впитываю счастье

Я — девочка. Душа моя чиста

Как первый снег и первое причастье


Я вся из будущих кровоточащих ран

Я падаю, в руке весь мир сжимая

Я пью взахлёб распахнутый экран

Где добрых небылиц вода живая


Я глупая. Я умных не виню

За тёмных книг бряцающие латы

За нелюбовь к потоку и огню

За стадный стыд и чад настольной лампы


Я девочка. Мне восемь лучших лет

Я Слово — тем, кто от рожденья немы

Я вся в любовь укутана, как в плед —

Как вы в свои житейские проблемы


Мне кажется, что я была княжной

Плывущей на растрескавшейся льдине

В смертельную любовь. Я — пристяжной

В четвёрке строк, ниспосланных Марине


Я здесь! Я в зале! Я кричу «Прощай!»

Я здесь — чтобы взрываться и молиться

Я солнечное сердце. Я — печаль

Я — небо обнимающие птицы


Я — юный принц. Я — яростный пират

Я — Золушка. Я чародей. Я нищий

Я — бриллиант в четыреста карат

Но в сотни крат бесценнее и чище


Я — девочка. Мне скоро шестьдесят.

Я снова там, где и не пахнет былью

Во мне афиши старые висят

Как памяти невидимые крылья


Мне — горизонт. Вам — крыши и горшки

Но как апостол — на пороге зала

Я с ваших душ срываю корешки

Чтоб вас земля за них не удержала


***

Я начал рисовать. Не для того

Чтобы постичь пропорции печали

Но чтобы мне кивало головой

Пространство, равнодушное вначале


Я начал рисовать как рисковать

Так начерно, так вычурно — как вьюга

И кисти стал как стрелы доставать

Из сердца, трепетавшего упруго


Я не умею — дело не в уме —

Очерчивать подробности пейзажа

Но если гром о чём-то прогремел

То он во мне и на бумаге зажил


Ворвался и открылся, и зажёг

Расправил крылья, выплеснулся в краске

Теперь я к жизни ближе на шажок

Как опера к трагической развязке


Вовсю скакали черти на хвостах

В моей душе нижайшего пошиба

Но вечность проступала на холстах

И высилась — светло и нерушимо


Настанет час, в придуманной дали

Я буду израсходован и лягу

В шершавые объятия земли

Как карандаш ложится на бумагу


Пьяный корабль

(из Артюра Рембо)

По рекам суеты и недоверья

Был мой маршрут и одинок и нов

Мои матросы дикарями в перьях

Замучены у расписных столбов


Но рад я, что избавился от сброда —

Быть пленником реки и корабля

Я счастлив — такова моя природа

И тонны счастья в трюмах у меня.


Я плыл, как дети уплывают в старость

Сквозь ливни лет, сквозь безнадёжный штиль

Но на равнинах плоских и усталых

Я не глотал полуденную пыль


Я ёжился под одеялом шторма

В кромешной тьме молил о маяках

И жить хотел, и шёл на смерть покорно

У ветра был соломинкой в руках.


Мне слаще первых кислых детских яблок

Под скрип в сосновых скулах корабля

Сносить хандру за борт и мачты набок

И забывать на рейдах якоря


С тех пор я открывал стихи в стихии

Бродил средь звёзд и странствовал по дну

Я пел лазурь такую, что под килем —

Приплясывали те, кто утонул.


Я видел в сини солнечного горна

Как в медленной полуденной крови

Пьяней вина, и музыки просторней

Бродило пойло красное любви


Мне ураганы открывали небо

Рассвет вил гнёзда в мачтах корабля

И ни один из вольнодумцев не был

В мечтах своих — в местах, что видел я!


И мне являлось солнце на закате

В пурпурной тоге из античных драм

И сонмы волн в любом своём накате

Плели ажур венецианских рам


Мне снились изумруды ледяные

И веки вод целующий мороз

И наливные облака цветные

И птичий гомон жёлто-синих грёз.


Валы гуртом атаковали скалы

И день, и ночь с отчаяньем зверей

И ноги рек прозрачные топтали

Взлохмаченные головы морей


Я в джунглях был, где взгляды процветают

В оранжереях чернокожих лиц

И радуги как лезвия мелькают

В зрачках пантер, похожих на девиц


Я увязал в болотах, где вовеки

Гниёт дракон под спудом камыша

Где водопады опускают веки

И дышит бездны чуткая душа.


Сын серебра — ледник, горсть углей — час заката

Карманы шторма, полные костей

Здесь древо смерти змеями чревато

И плещет знамя чёрное страстей!


Я пляс дельфинов показал бы детям

На синеве — певуче-золотых

И пенные течения соцветий

И крылья ветра на плечах моих


Выл океан в цепях меридианов

Рыдал, беззвучно открывая пасть

И я как богомольная путана

К его седой груди хотел припасть


Я был как пляж, рассерженный на чаек

Был юнгой на загаженных снастях

И волны мои сонные качали

Утопленников сонных на плечах


Но в шевелюре шторма незаметен

Я взят туда, где птицы не поют

И никакие тральщики на свете

Откуда мертвецов не достают


Свободен я как дым, я стал туманом

Я пурпур, злые рвущий небеса

Где облака как хищники-гурманы

Едят поэтов сладких телеса


Да, я — туман, огни святого Эльма

Морской конёк, безумный и кривой

Июль, включивший зарево котельной

Над сумерек разбитой головой


Я — слух и страх, натянутый, как стропы

Способный предрекать и прозревать

И выцветшие пристани Европы

Соскучившись, как руки целовать


Я видел звезды — россыпь рифов млечных

Как будто птицы вспыхнули, паря

О, как же ты близка и бесконечна

Магическая сила бытия!


Но хватит слёз. Мне сердце разбивают

То горечь солнца, то бесстыдство лун

И острота любви. И мысль простая

Что киль мой цел и я не утонул


Я тот малыш. И мне никто не нужен

Всё, что я взял бы из своих пенат —

Кораблик мой в холодной чёрной луже

Как бабочка — невинен и крылат.


Один лишь он — ни хлопка караваны

Ни гордый флаг оставленной страны

Ни в сумрачной тюрьме глазок охраны

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 252
печатная A5
от 415