электронная
200
18+
Кот олигарха

Бесплатный фрагмент - Кот олигарха

РОМАН


Объем:
692 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-4714-0

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Роман впервые опубликован в издательстве «Эксмо» в 2017 году под измененным редакцией названием «Тропик Водолея».

Все события и персонажи, а также организации, упомянутые в романе, вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, учреждениями и обстоятельствами является случайным и непреднамеренным.

Автор благодарен Сергею Аксенову, без советов которого он знал бы о мореходстве и навигации еще меньше, чем знает сейчас. Тем не менее, все промахи и заблуждения, на эту и прочие темы, остаются исключительно на совести самого автора.

Там, где не указано иное, цитаты и эпиграфы приведены в переводе автора. Остальные цитируются по изданиям:

Бен Джонсон. Вольпоне, или Хитрый лис (пер. П. Мелковой) — М.-Л., «Искусство», 1954.

Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта (пер. Н. Д. Вольпина) — М., «Наука», 1978.

Пьер Корнель. Политические трагедии (пер. М. Севастьянова и Ф. Семашко) — М., «Аркадия», 2012.


Ире Алеевой


For he can swim for life.

 Jubilate Agno

Oh, ces nymphes et ces déesses

Pour enjôler les garçons

Ont de drôles de façons.

 La Belle Hélène

До свиданья, мой любимый город,

Я почти попала в хроники твои…

— Земфира

Часть первая

1

«Will you not say that when I look at this child I am justified richly in declaring that here indeed is the favored of the gods, that on this young head will come honor and this young life will remain ever ignorant of pain and poverty, of bitterness and all confusion, to walk continually in confidence and light.»

«Even so,» responds Polycrates.

— De Nova Academia

Двое молодых людей сидели за столиком небольшого кафе, скрытые от переулка кустами акации и высокой металлической решеткой. Прутья решетки, похожие на копья преторианской гвардии, выстроенной для парада, сверкали на солнце удлиненными золотистыми наконечниками. Сквозь листву были видны только фрагменты лиц, тонкие нервные руки и большой стеклянный кувшин зеленого лимонада между ними.

— После Барта и Лакана, — говорил один, — мы знаем, что невозможно написать текст о чем бы то ни было. Он всегда будет о чем-то другом.

— Не надо путать интеллектуальную забаву с литературной критикой, — возражал второй.

Звенели кубики льда, падавшие из кувшина в стакан.

Лена опустилась на корточки у каменного основания решетки, одной рукой придерживая сумочку у бедра, другой поправляя тонкую полоску черной кожи на босоножке.

Она всегда тщательно выбирала обувь, и босоножка сидела на ноге идеально, не нуждаясь ни в каких манипуляциях. Просто Лену поразило содержание случайного разговора, и она надеялась услышать больше.

Но теперь по другую сторону решетки звучал только стук льда и частые жадные глотки. Потом один из собеседников издал характерный, немного вульгарный звук наслаждения и облегчения, какой часто следует в жару за стаканом освежающего напитка.

— Мята горе лечит, как сказал поэт, — произнес он.

— Я так и не понял, из-за чего вы расстались, — откликнулся второй.

— У него была голова, как решето, — ответил первый. — В любой компании мне приходилось сгорать за него со стыда. Развязка наступила пару недель назад, когда декан хвастался новым айфоном, и он сказал, что Сири назвали в честь жены Сведенборга.

Последовала небольшая пауза, после которой собеседник догадался:

— Он спутал его с Сомерсетом Моэмом?

— Со Стриндбергом, — сухо поправил педант. — Его дипломная работа была о влиянии Тургенева на скандинавскую литературу. На протяжении тридцати страниц он сравнивал Стриндберга с Базаровым, но так и не смог запомнить имя.

— Оба писали про ад, — примирительно заметил второй. — Хотя, конечно, ты скажешь, что нет двух текстов об одном и том же.

Сидеть дольше на корточках посреди переулка, пусть даже пустынного, и играть пальцами с безупречно охватывающим ступню ремешком итальянской кожи было более неудобно. Лена поднялась и двинулась дальше вдоль решетки сада.

— Я читал, что Сведенборг умел заговаривать ветер, — донеслось ей вслед. — Ни разу в жизни не попал в шторм, хотя много плавал по Балтике.

Переулок находился между Новым Арбатом и Большой Никитской. Справа к частному саду примыкал кирпичный девятиэтажный дом, из тех, что в начале семидесятых строились для московской элиты, но неважно сохранились. Слева стоял приземистый особняк девятнадцатого века, недавно отреставрированный и приютивший в первом этаже кафе «Непента». По счастливому совпадению, именно сюда Лена и направлялась.

Пробарабанив тонкими каблуками по трем каменным ступенькам, она распахнула дверь навстречу потоку холодного воздуха от кондиционеров. Ее открытые руки тут же покрылись мурашками. После уличной жары это было почти как нырнуть в холодный бассейн.

Аналогия подчеркивалась тем, что пол кафе был опущен на полметра ниже улицы. Два высоких окна по обе стороны от двери начинались почти от мостовой, и таким образом посетители, сидя за едой, могли рассматривать немногочисленных прохожих практически во весь рост. Для живого ума эффект мог быть чрезвычайно привлекательным. Лену, однако, при всей чистоте и строгой опрятности помещения — на западный, даже несколько германский клинический манер, — отпугнули полуподвальный эффект и арктическая температура воздуха.

— У вас есть столики в саду? — спросила она направившегося ей навстречу официанта.

Тут же он распахнул перед ней боковую дверь, за которой тоже были три ступеньки. В саду стояли в приятной древесной тени три столика, центральный из которых был занят уже знакомой парой. Лена села за самый дальний от улицы и заказала манговый лимонад и капуччино. Она расположилась так, чтобы видеть дверь кафе. Разумеется, она предпочла бы сидеть лицом к саду, тем более что он показался ей на беглый взгляд чистым и ухоженным — знакомым с человеческой заботой и не лишенным романтической задумчивости. Однако у нее была назначена встреча, к тому же с незнакомцем, и она сочла невежливым сесть спиной к двери.

— Хуже всего, — говорил более субтильный и нервный из двух собеседников, тот, что перенес недавнюю разлуку, — когда автор сопровождает появление каждого персонажа автоматически выскакивающим описанием внешности. Обычно по пунктам: телосложение, рост, форма лица, цвет кожи, волосы, нос, губы… Как в медицинской карте или полицейской ориентировке на преступника.

— В то же время, как можно оставить персонажа без внешности? — спросил противник Лакана, невысокий с квадратной головой и неаккуратной перистой растительностью на щеках.

Лена боялась опоздать и пришла минут на десять раньше назначенного времени. Достав из сумочки телефон, она удостоверилась в этом факте и заняла глаза и пальцы механическим перелистыванием нескольких насущных приложений.

— Есть разные способы решения этой проблемы, — отозвался первый, имевший заносчивую манеру аспиранта с высокой протекцией, любимца кафедры. У него были вялые прыщи на подбородке и зачесанные вперед волосы, падавшие на лоб клинышком.

— Например? — поинтересовался второй и дернул большим мясистым носом.

Лена положила телефон на стол и повесила сумочку на спинку стула, одновременно закидывая ногу на ногу и отворачиваясь от соседнего столика градусов на пятнадцать, чтобы говорившие не заметили ее интереса.

— Допустим, постепенное описание, — сказал тонкий. — Или косвенное. Косвенное через авторскую речь или косвенное через восприятие других персонажей.

— Последнее подразумевает множественные точки зрения, — недовольным тоном вставил носатый.

— Отказ от описания тоже можно считать приемом, — настаивал прыщавый.

— Прием умолчания, — согласился козлобородый. — Но избежать трудности не значит ее разрешить.

— Однако иногда умолчание может быть выигрышным, — заметил первый.

— Пример! — снова потребовал второй.

— Ну, например, если все персонажи романа влюблены в главную героиню, то очевидно, что она красива. У каждого читателя свои представления о женской привлекательности. Описание красоты может быть только скучным и всегда стремится к какому-то надуманному идеалу, который очень трудно соотнести с жизненным опытом.

— Может быть, персонажи любят героиню за ее индивидуальность, — предположил спорщик, — в то время как у нее рябое лицо и короткие ноги с толстыми лодыжками.

— Не утрируй, Мирон, — сказал первый.

Тут рядом с Леной вырос официант с ее заказом и стал, по обыкновению официантов в полупустых заведениях, задавать вопросы, в результате чего, пытаясь слушать в две стороны, она пропустила и его реплику, и часть соседской дискуссии.

— Вы знаете, что манго на самом деле ядовит? — повторил официант.

Лена вынужденно сконцентрировалась на нем.

— Что же мне теперь делать? — растерянно спросила она.

— Но только кожура, — успокоил он. — Специально для вас мы его очень тщательно почистили.

Лена подозрительно посмотрела в стакан, который официант уже успел наполнить до краев.

— Как вы знаете, в небольших порциях яды даже полезны, — добавил он. — Они укрепляют сердечно-сосудистую систему и избавляют от грустных дум.

— Но у меня нет грустных дум, — сказала Лена с легким оттенком нетерпения в голосе.

— Все равно, вреда не будет, — заверил официант, отходя.

Носатый теперь говорил:

— Точное описание внешности — это экзамен для автора. Не так-то просто убедительно перенести внешность на страницу и сделать ее живой. Большинство описаний представляют собой механические отписки.

— Именно поэтому их следует избегать! — воскликнул нервный.

— Конечно, если чего-то не умеешь делать… — очевидно поддразнил его собеседник.

Лена сделала большой глоток лимонада, в котором к манго оказались добавлены немного волнующие пряные травы. Холод обжег горло и покатился вниз. По контрасту она почувствовала, каким горячим воздухом наполнены легкие. Неуклонно близился полдень.

— Почему бы тебе не продемонстрировать, как это делается, Мирон? — с коварным вызовом предложил прыщавый.

— Сколько угодно, Федя, — с готовностью отозвался Мирон. — Кого мне для тебя описать?

— Да вот ее хотя бы, — небрежно бросил Федя с некоторой беспардонной развязностью.

Здрасьте-приехали, мысленно возмутилась Лена. Ее уши вспыхнули. Она поспешно сделала еще один длинный холодный глоток и подальше отвернулась от соседей.

— Ну, это довольно просто! — хвастливо заявил коренастый.

— Я готов сделать скидку на твою близорукость, — съязвил Федя. Казалось, что между ними существует некоторая конкуренция, нюансы которой только угадывались.

— Мне фора не нужна, — обиженно сказал Мирон.

— Тогда начинай, — высокомерно поторопил Федя. — Что, по-твоему, первым делом привлекает внимание в ее внешности?

— Фигура, — без колебаний откликнулся экзаменуемый.

— А! — воскликнул демон и причмокнул; видимо, от удовольствия. — И как бы ты описал ее фигуру?

— Ммм, — подумал Мирон и начал: — У нее была женственная фигура, полная соблазнительных изгибов…

Лена в легком шоке вытаращила глаза в пространство и украдкой покосилась на дверь кафе.

— Постой, постой! — оборвал Федя. — «Фигура» и «полная» уже создают сомнительную картину.

— Хорошо, — поспешно согласился собеседник, который, возможно, только теперь начинал понимать, что попал в ловушку. — Хорошо. Тогда так: у нее была соблазнительная фигура, хрупкая и женственная одновременно. Один взгляд на нее…

— Стоп! — прикрикнул Федя и негромко хлопнул по столу. — Это уже субъективизм и эмоции. Ты обещал описание.

— Но ты же не хочешь, чтобы я оперировал только объективными параметрами вроде размера груди или обхвата бедер, — рассердился Мирон. — Это уже не литература.

— Разве не в этом фокус? — возразил Федя. — Создать зримый образ, не прибегая…

— Ладно, ладно, — оборвал его Мирон. — Но это не значит, что я обязан избегать эмоциональной окраски.

— При условии, что ты не подменяешь ей описание, — разрешил Федя.

— Так, — чуть лихорадочно собрался с мыслями Мирон. — Стройная линия бедра, почти не прикрытая тканью, дразнила воображение, тогда как аристократическое изящество лодыжек…

Лена в легкой панике оправила подол платья, подтянув его к коленям. Спасаться бегством было бы унизительно. В основном помещении кафе под ледяным кондиционером она серьезно опасалась простуды, тем более что горло уже немного саднило от нескольких долгих глотков лимонада из запотевшего стакана.

— Слишком анатомично, — прокомментировал Федя. — Еще чуть-чуть, и ты скатишься в порнографию.

У Лены горели теперь и уши, и щеки. Но двое литературных подонков не думали униматься.

— Я создаю чувственный образ, — парировал Мирон. — Низкий вырез на груди…

Не такой уж и низкий, подумала Лена.

— Тебе не кажется, что когда автор начинает прибегать к анатомическим терминам, книгу можно выбрасывать в помойку? — флегматично спросил Федя.

— Какое может быть описание без анатомических терминов? — потребовал Мирон. — Губы, например, тоже анатомический термин, и как можно описать женщину, не описав ее губы?

— Еще скажи, уста, — насмешливо предложил Федя.

— Или глаза, — кипятился Мирон.

— Очи, — поправил Федя.

— Подожди, — сказал Мирон. — Я должен был начать с лица.

— Кто тебе мешал? — спросил его мучитель.

— Нежные каштановые локоны, — заторопился бедняга, — обрамляли ее высокие скулы, и нежная челка…

— Слишком много нежности, — сухо уколол Федя.

Высокие скулы-то откуда, сердито удивилась Лена.

— Воздушная! — почти выкрикнул Мирон. — Воздушная челка…

— Что значит «воздушная челка»? — поинтересовался Федя. — У нее жидкие волосы? Я не заметил.

И на том спасибо, подумала Лена.

— Пушистая, — нервно предложил Мирон.

— Она что, кошка?

— Очаровательная, — капитулировал живописатель.

Федя громко хмыкнул.

— Очаровательная челка, — продолжал Мирон, — ниспадала на высокий… нет… погоди… на чистый лоб…

— Ты хочешь намекнуть, что она умывается по утрам? — уже в открытую паясничал Федя.

— Почти касаясь длинных ресниц над голубыми…

Дальтоник хренов, подумала Лена.

— Тебе отсюда видно? — усомнился Федя.

— Над искрящимися глазами, голубыми и глубокими, как особенно редкий и драгоценный топаз…

— Ну хоть не фианит, — с наигранной благостью кивнул Федя.

— Ммм, — сказал Мирон. — Может быть, ты прав, и описание внешности иногда лучше опустить.

Дверь кафе открылась, и из нее появился худощавый молодой человек в коричневом костюме, в котором ему было очевидно жарко. Достигнув верхней ступеньки, он оглядел сад, затем перевел внимательный взгляд между двумя занятыми столиками, словно выбирая, к какому подсесть.

— Замужем или свободна? — спрашивал в это время Федя.

— Таких еще щенками разбирают, — со знанием жизни отвечал Мирон.

Предполагая, что ее собеседование вот-вот начнется, Лена не удержалась и глянула исподтишка в сторону наглых студентов-литераторов. Их лица были обращены прочь от нее, куда-то поверх деревьев сада. Она проследила их взгляд. Там на высоком балконе соседнего дома стояла, опершись о решетчатые перила одной рукой, молодая стройная женщина в миниатюрной юбке и чисто символическом топике, не обращавшая со своей высоты никакого внимания на интерес к ее фигуре и глядевшая из-под ладони, откинув со лба очаровательную пушистую челку, вдаль куда-то в направлении высотки на площади Восстания.

— Елена? — спросил немного вкрадчивый голос.

— Лена, — машинально поправила она, поспешно повернувшись и вставая навстречу.

Молодой человек в коричневом костюме подал ей холодную узкую ладонь с длинными пальцами, похожую на рыбу.

— Ибисов, — сказал он. — Герман.

— Очень приятно, — сказала Лена, пожимая предложенное.

Он открыл рот, как будто собирался ответить такой же формулой вежливости, но не нашел ее, и закрыл рот снова.

Сев за стол, он достал из сумки ноутбук и, раскрыв его перед собой, порыскал глазами по экрану. Лена отвернулась и посмотрела в сад. Соседняя пара расплачивалась с официанткой, пытаясь добродушно и неловко шутить над ее бедной арифметикой.

— Хотите лимонада? — спросила Лена Ибисова, указывая на свой еще наполовину полный кувшин.

— А! — сказал он, как если бы вопрос требовал тщательного рассмотрения. — Там есть орехи?

— Я не думаю, — сказала Лена. — Это манговый лимонад. Очень вкусный.

— В манго есть косточки? — спросил он.

Лена подняла глаза к небу, пытаясь вспомнить.

— Кажется, нет. Есть ядовитая кожура, но ее счищают.

К ним подошла официантка, рассчитавшаяся наконец с соседним столиком. У нее было маленькое обезьянье лицо.

Ибисов еще раз подозрительно посмотрел на кувшин с лимонадом и попросил себе черный кофе.

— Без молока и без ореховых примесей, — добавил он. — У меня аллергия на молоко и на орехи. Я могу умереть.

— Мы вас спасем, — жизнерадостно пообещала официантка и почти вприпрыжку ускакала.

Ибисов выглядел лет на двадцать пять, хотя мог быть и старше. Лена осторожно изучала его лицо. Фиксированной пристальностью взгляда он напоминал свою тотемную птицу. Одновременно в этих же глазах Лене почудилось некоторое волнение.

— Какое приятное место вы выбрали, — с деланной непринужденностью сказала она, обводя глазами сад.

— Ваше имя сразу вызвало ассоциацию с его названием, — объяснил Ибисов, проводя пальцем между шеей и воротом рубашки.

Лена не поняла, но ее мысли в любом случае были направлены на другое. Ей было интересно, есть ли у него профессиональные секреты и критерии, с помощью которых он отличает подходящих кандидатов на те или иные вакансии от совершенно непригодных. По его виду это трудно было предположить. Но, возможно, обманчивая внешность тоже была профессиональным оружием.

— Что вы думаете о тамплиерах? — спросил он.

Лена подняла подбородок, повернула лицо на сорок пять градусов и задумчиво уставилась в стену.

— О тамплиерах? — тихо переспросила она.

Ибисов немного скривил плотно сжатые губы и кивнул с чрезвычайной убедительностью. Возможно, он хотел внушить, что вопрос глубже, чем могло показаться на первый взгляд.

Лена сложила руки под столом и тихо покашляла.

— Я думаю, что их осудили несправедливо, — задумчиво сказала она. — Даже если они были коррумпированы, то ничуть не больше, чем правящая верхушка. Скорее меньше. Они жили по законам своего времени.

Лена перевела твердый взгляд на Ибисова, давая понять, что с ее убеждением можно спорить, но столкнуть ее на другую позицию невозможно.

Он несколько раз повертел тонкой жилистой шеей, как если бы на нее давил очень тугой галстук. Кожа у него была темно-сероватого оттенка.

Затем он слегка наклонился вперед, словно решив довериться Лене.

— Жизнь все расставит на свои места, — тихо сказал он.

В этот момент подошла официантка с маленькой чашкой кофе, и Лена осталась в неведении относительно возможного развития темы. Ибисов быстро отхлебнул, высунул язык и часто задышал.

— Горячий, — объяснил он через некоторое время.

Он порылся в своей кожаной сумке, которая лежала на соседнем стуле, и, достав оттуда довольно толстую книгу, из рук показал ее Лене. Книга называлась Тамплиеры: история и современность. На обложке был изображен бородатый мужчина, из языков пламени простирающий руки навстречу читателю. Рисунок смутно напоминал устремленного в небо космонавта.

Лена кивнула, затем почувствовала неадекватность своей реакции и кивнула еще несколько раз с убывающей амплитудой. Ей показалось, что Ибисов ожидает большего интереса к книге, и она неуверенно потянула руку, но тот, слегка вздрогнув, быстро убрал арканную монографию под стол и заерзал, пытаясь втиснуть ее обратно в довольно туго набитую сумку. Лена склонилась над своим лимонадом.

— Современный российский бизнес, — сказал он, — находится примерно в том же положении, что орден тамплиеров накануне ликвидации. Но пусть вас это не отпугивает.

— У меня очень мало опыта, — сказала Лена в стакан.

Ибисов справился с застежками сумки и, нахмурившись, посмотрел на Лену.

— Насколько мало? — спросил он.

— Совсем нет, — с облегчением сказала она. — Я никогда нигде не работала. Только в школе на практике. Я только что окончила университет.

Ибисов многозначительно поднял брови и облизал губы. Лена робко улыбнулась. Он продолжал энергично работать языком и бровями. Еще через несколько мгновений он показал на рот пальцем. Лена вспыхнула и слизнула с верхней губы манговую кашицу. Ибисов удовлетворенно откинулся на спинку стула с видом полного облегчения.

— Это прекрасно, — сказал он.

— Что прекрасно? — встревоженно спросила она.

— Что у вас нет опыта, — гладко пояснил он. — Человеку с опытом приходится долго приспосабливаться на новом месте, притираться к непривычным требованиям, к обстановке. Иногда он пытается приспособить все под себя. Не может отрешиться от старых привычек. Это значит, что мы допустили ошибку, и с ним придется расстаться.

Ибисов еще раз с осторожностью пригубил кофе и постучал пальцем по монитору ноутбука.

— Человек без опыта, — продолжал он, — напротив, не имеет ни ожиданий, ни амбиций. Мы сами сделаем из него того сотрудника, который нам нужен.

Лена в легком смятении вспомнила девушку на балконе, смотревшую из-под руки вдаль. Она производила впечатление человека, не имевшего приземленных занятий и необходимости заботиться о завтрашнем дне. Лена сделала вид, что ей стало неудобно сидеть, заерзала, заскребла ножками стула и обернулась не вполне украдкой назад. Балкон теперь пустовал — только развевалась белая занавеска, выхваченная ветром через открытую дверь.

— Но, может быть… — начала Лена в ответ на последние слова Ибисова. — Может быть, кто-то другой… — Она запнулась под его внимательным взглядом. — Я не знаю толком, кто вам нужен. Описание вакансии было очень…

Ибисов слегка наклонился вперед и заговорщически сказал:

— У нас много вакансий. Разных. Вы не представляете, насколько разных.

Его глаза держали ее взгляд, словно он решил вдруг проверить на ней свои способности к гипнозу.

Лена нервно хихикнула.

— Я даже не знаю, как называется ваша организация.

— Организация? — повторил Ибисов, словно пробуя слово на вкус. — «Интербест».

— Что это? — спросила Лена. — Чем она занимается?

— Вы не слышали об «Интербесте»?

Она слегка пожала плечами.

Он немного подумал.

— Интер, — сказал он, — подразумевает международный и глобальный охват деятельности.

Он перевел взгляд в ноутбук и поводил глазами по экрану.

— Вам, как филологу, — добавил он, — это должно быть понятно.

— Мне понятно, — подтвердила Лена. — А бест подразумевает лучшее из лучших.

— Вот именно, — с укоризной сказал Ибисов.

— Но лучшее в чем?

Он поводил подбородком из стороны в сторону.

— Почему бы вам не выяснить это самой?

— Я чувствую себя кроликом, — заметила Лена, — которого сейчас задушат.

— Это нормально, — объяснил Ибисов. — Ваша жизнь стоит на перепутье. Всем бывает страшно в такие моменты.

— Когда кролик встречает удава, — возразила она, — это не перепутье. Это конец пути.

То ли августовская жара, то ли литр холодного лимонада будто в самом деле сдавливали ей грудь. Она выпрямилась и со свистом втянула в себя горячий воздух.

— Удав никого не душит, — предостерегающим тоном заметил Ибисов. — Удав сдавливает.

— Какая разница? — спросила Лена.

— Если откачать из этого сада весь воздух, — сказал он вкрадчиво, словно подразумевая, что вполне на это способен, — мы с вами умрем от удушья. Если уронить на нас огромный бетонный блок… это будет аналогично смерти кролика. Большой удав прилагает давление почти в два килограмма на квадратный сантиметр тела. Или двадцать тонн на метр. Что, по-вашему, происходит с кроликом?

— Не надо, — попросила Лена.

— Артериальное давление падает почти до нуля, — бегло обрисовал Ибисов. — Венозное давление растет. Прекращается циркуляция крови и наступает остановка сердца. Это совсем другая клиническая картина, чем при удушье.

Лена почувствовала легкую дурноту; и только теперь поняла, что тень от широкой густолистой ветки за время их разговора сдвинулась и солнце со всей дури печет ей затылок.

Поспешно передвинув стул, она спросила:

— Вы врач?

— Биолог, — поправил он. — Знаете, что удушает?

— Что? — спросила она без энтузиазма.

— Материнская грудь.

Лена слабо фыркнула.

— Зря смеетесь, — укорил ее Ибисов. — Бафомет тамплиеров, между прочим, тоже был андрогином с женскими… признаками.

— Я не смеюсь, — возразила Лена.

Ибисов наклонил голову, оскалил зубы и постучал ногтем указательного пальца по резцу.

— Патернализм, — сказал он.

— Хм, — сказала Лена после паузы, когда стало очевидно, что он ждет от нее комментария.

— Роль отцовского начала в порождении новой жизни традиционно преуменьшается, — заметил Ибисов.

— Ну, вам, как биологу… — неуверенно начала Лена.

— Монотеизм впервые возник как патерналистский ответ хтоническому хаосу, — не дослушав ее, продолжал собеседник. — Христианство не справилось с поставленной задачей, изначально сделав слишком много уступок пантеизму. Ислам, с другой стороны…

— Это очень странное собеседование, — прервала его Лена с тревогой в голосе.

Ибисов опять по-птичьи наклонил голову.

— Все странно, что вне нас, — сказал он. — Разве это не то, чего вы искали?

— Я искала работу… — неуверенно пробормотала Лена.

— Нет-нет! — поспешно и с некоторой даже тревогой прервал Ибисов, решительно мотая головой. — Это работа искала вас. Красный диплом филфака! Представляю, с какой гордостью ваш папа фотографировал вас на вручении… где вы были наверняка даже красивее, чем сегодня…

И он обвел Лену красноречивым взглядом, немного наклонившись в сторону, чтобы включить в охват ту часть ее фигуры, которая была заслонена от него крышкой стола.

— Мой папа умер, очень давно, — поправила она его. — Поэтому меня с гордостью фотографировала мама, которая до этого три дня брала уроки фотографии у одиннадцатилетнего соседа.

— Можете не сомневаться, что папа бы вами тоже гордился, — не смутился Ибисов. — Красный диплом…

— Оставьте уже мой красный диплом, — попросила Лена. — Некоторые, наоборот, считают, что литература очень далека от реальной жизни.

— Литература далека от жизни! — изумленно воскликнул Ибисов, словно никогда в жизни не слышал более глупого утверждения. — Литература и жизнь представляют собой на одной медали две стороны, каждая из которых аверс и каждая — реверс. Вообще, я нахожу, что самый успешный подход к любой деятельности всегда синтезирует несовместимое. Проходит через неожиданную призму… через призму странного, если хотите. Вот, к примеру, почему, по-вашему, я, биолог, занимаюсь подбором кадров?

Он выжидательно посмотрел на нее.

Лена виновато приподняла брови.

— Из-за денег? — спросила она.

Все оттенки какого-либо выражения куда-то просыпались из его взгляда, и он немного помолчал с опустевшими глазами.

— Жизнь испытывает биологическую потребность в странном, — понизив голос, сообщил он ей. — Это как пища для роста. То же, что мутация для эволюции. Без странного ваше сознание замкнется в самом себе и… — Он сделал плавный жест рукой, показывая, что ничего хорошего в этом случае ждать не стоит.

— Я думала, вы будете задавать мне какие-нибудь вопросы, — сказала Лена.

— Разумеется, — тут же согласился он. — Какой вопрос вы задали бы себе на моем месте?

Лена тут же пришла в замешательство. Возможно, это как раз и была его профессиональная хитрость.

— Ну, что-нибудь про мои интересы, — растерянно пробормотала она.

— Какие у вас интересы? — с готовностью отбил он мяч.

— Когда вы так спрашиваете… — протянула она.

— Кино, книги? — спросил Ибисов.

— Само собой, — поспешно откликнулась Лена.

— Путешествия, спорт? — продолжал он.

— Вы имеете в виду, что я ничем не отличаюсь от других, — вспыхнув, сказала она.

— А вы хотите отличаться? — вернулся он к вкрадчивости.

— Каждый человек уникален, — выпалила Лена, охваченная негодованием, и тут же устыдилась пошлой фразы, но было поздно.

Ибисов поставил локти на стол, молитвенно сложил ладони и подпер ими подбородок.

— В теории, — сказал он. — В теории. На самом деле, чем нас больше, тем больше каждый приближается к биологической норме. К среднему по виду. Наше поведение так же предсказуемо, как поведение каких-нибудь слонов… или бегемотов… Казалось бы, рост численности должен увеличивать амплитуду отклонений. Но нет. Происходит ровно наоборот.

— Ну, знаете, — сказала Лена, запуская руку в сумочку за кошельком, — если вам нужны слоны или бегемоты…

— Постойте, постойте, — поспешно призвал Ибисов, успокаивающе похлопывая ладонью горячий воздух над столиком. — Вы меня поняли с точностью до наоборот. Мне нужны, напротив… розовые фламинго… черные лебеди, так сказать…

Лена оставила руку с кошельком под столом, но не расправила нахмуренный лоб.

— Зачем? — спросила она.

— Эволюция, — объяснил он, заглядывая в свою чашку и взбалтывая в ней остатки кофе. — Вы забываете, что эволюция никогда не останавливается.

— Ничего я не забываю, — возразила Лена.

Он с загадочным видом наклонился вперед и помахал ладонью к себе. Лена слегка закатила глаза, но решила дать ему этот шанс и тоже наклонилась. Их лица почти встретились над крышкой его ноутбука.

— Сегодняшний вид, — шепотом сообщил он, — это завтрашний род.

— Угу, — сказала Лена, неубежденная.

Он поднял кулак с опущенным вниз указательным пальцем и покрутил им в воздухе, демонстрируя идею всеобъемлющего охвата.

— Гомо сапиенс, — продолжил он тем же доверительным тоном, — начинает делиться на новые виды.

Лена отстранилась и откинулась на спинку стула.

Ибисов тоже выпрямился и принял формальный вид.

— Я прошу вас, — в официальной манере произнес он, — сохранить эту информацию в тайне.

Лена облизала губы.

— От кого? — спросила она.

— Видите ли, — помедлив, ответил он немного снисходительно, — вам это может казаться бредом сумасшедшего, но на самом деле это передовой край биологической науки. А любое научное открытие… гораздо легче обратить во вред человечеству, чем на пользу.

— Но какая разница… — начала Лена.

— Вы слышали когда-нибудь про неандертальцев? — быстро спросил он.

Она кивнула.

— Пффф, — сказал он и сделал в воздухе жест иллюзиониста, демонстрирующего фокус с исчезновением. — Куда, по-вашему, они делись? Мы их истребили.

— Мы? — с сомнением спросила Лена, не желая брать на себя ответственность.

— Человек разумный, — объяснил Ибисов. — Мы научились делать инструменты и использовать их как оружие, а неандертальцы в это время взаимодействовали с природой посредством магии. Все свидетельства магических способностей человека, от исторических до сказочных, связаны с магическим сознанием неандертальцев. Мы успели скреститься с ними прежде, чем их уничтожить.

— Вы имеете в виду, — спросила Лена, — что возникновение новых видов человека может привести к… конфликтам?

— К еще каким! — подтвердил Ибисов и обвел далеким взглядом сад, словно где-то перед его внутренним взором сейчас ломались копья и свистели стрелы.

За соседним столиком рассаживались новые посетители: молодая миниатюрная женщина с двумя детьми младшего школьного возраста. Дети деловито снимали рюкзаки, солидно обсуждая между собой варианты обеденного меню.

— Но почему… откуда берутся… эти новые виды? — попыталась Лена нащупать путь дальнейшей беседы.

— Урбанизация, перенаселение и технологии, — с готовностью ответил Ибисов. Он снова обвел глазами сад, но на этот раз взглядом приглашая Лену присоединиться к созерцанию. — Мы с вами еще имеем возможность перебегать от одного подобного оазиса к другому и за этой мнимой свободой скрываем от себя подлинное положение вещей.

Его умиленный взгляд остановился на сидевших к ним спиной детях, погруженных в изучение меню.

— Подлинное положение вещей? — переспросила Лена.

— Помните концентрационные лагеря? — рассеянно спросил Ибисов, не поворачиваясь.

— Ну, из кино, — неуверенно сказала Лена. — Про фашистов.

Ибисов покивал профилем.

— Ну, принцип знаете, — отстраненно заметил он. — Замените бараки на многоквартирные дома. Вагоны для скота на ежедневный час пик в метро или в уличных пробках. Газовые камеры на отравленную атмосферу мегаполиса. Рабский труд на офисную волынку. И вы поймете, что принципы концентрации и утилизации дешевой, но строптивой рабочей силы, придуманные нацистами и большевиками, с успехом применяются поныне. Только операционная система, если угодно, — он повернул лицо и сардонически усмехнулся, — в продвинутой версии приобрела бонусные опции.

— Ну, вы утрируете, — отмахнулась Лена. — И потом, при чем здесь новые виды?

— А это как с бактериями, которые привыкли жить в нейтральной среде, — с готовностью отозвался Ибисов. — И тут, представьте, кто-то плеснул в их болото соляной кислоты из шприца. Или, для полноты аналогии, представим, что в болото выведена труба с кислотными отходами. Смертоносность среды постоянно повышается. Что делать бактериям?

— Перебираться в другое болото, — посоветовала Лена.

— Другого нет! — с легкостью закрыл он этот путь. — Остается два варианта: мутировать или погибнуть. И, заметьте, физиологическим воздействием среды дело не ограничивается. Весь ад в том, что трансформируется наше сознание. За исторически ничтожный промежуток времени человек прошел путь от гармоничного творения природы до ее властелина и до раба собственных технологий. Технологий в широком смысле. Включая технологии образа жизни. Мы не можем остановить их развитие, потому что цивилизация рухнет. И мы не можем развивать их бесконечно, потому что это технологии потребления. Что нам остается?

— Что? — спросила Лена с легким испугом.

— Мутировать. — Он пожал плечами. — Подняться над технологиями. Аналогично тому, как одноклеточная бактерия начинает делиться и образует клетки, из которых сформируются сердце… печень… головной мозг…

— У нас уже есть сердце и головной мозг, — возразила Лена.

— Ясное дело, — подтвердил Ибисов. — Теперь это будет что-то новое. Чего вы… — он снова наклонился к ней и понизил голос: — …пока не можете себе представить.

Мальчик за соседним столом повернулся к ним и смерил Ибисова укоризненным взглядом.

— Бактерии, — сказал он, — санитары планеты.

— Гоша, — зашипела мама, — вмешиваться в чужой разговор некрасиво.

— Они бывают ядовитые, — философским тоном вставила девочка, которая была немного младше.

— Вы пугаете детей, — предостерегающе шепнула Лена Ибисову.

Он скептически приподнял брови.

— У вас есть бактерии? — спросила девочка подошедшую к ним официантку.

Молодая мама на секунду пришла в замешательство, но тут же нашлась и сообщила:

— Глаша, съедобных бактерий не бывает.

— Гоша и Глаша, — одними губами шепнул Ибисов и зашелся в беззвучном смехе.

Лена закрыла глаза, опустила лицо и подперла лоб рукой.

— Вы можете не переживать, — ободрил ее Ибисов. — Вакансия ваша. Я даже не буду беседовать с другими соискателями.

— Но я пока… — слабо начала Лена.

Он решительно помотал головой.

— Я вам открою один профессиональный секрет, — заманчиво предложил он. — Я всегда оцениваю соискателя на первый взгляд. Все, что после этого, только для соблюдения формальностей.

— Но я думала, вы мне расскажете…

— Я мало вам рассказал, по-вашему? — удивился он.

Лена изможденно кивнула.

— В чем будет заключаться моя работа, например? — спросила она.

Он приложил руку к лицу и постучал себя указательным пальцем по скуле под правым глазом.

— Сами увидите, — пообещал он. — Когда вы сидите в кинотеатре, вы ведь не спрашиваете, что будет дальше в фильме?

— Все фильмы кончаются одинаково, — сообщила девочка из-за соседнего столика.

— Шшшшш! — громко сказала ее мама.

Лена непроизвольно перешла на шепот:

— Но как, по-вашему, я должна принять решение, если вы мне ничего не говорите? — спросила она.

Ее голос звучал бы сердито, если бы она говорила громче. На деле их разговор приобрел заговорщический характер, потому что Ибисов тоже зашептал:

— Я вам обещаю, что все будет зависеть от вас.

— В каком смысле? — тихо потребовала Лена.

— Во всех смыслах, — хладнокровно объяснил он.

Лена посмотрела на него в странном оцепенении.

— Может быть, вы хотите продать меня в рабство, — предположила она. — Такое ведь тоже случается.

Он щелкнул языком и покачал головой, всем видом порицая ее недоверчивость.

— Вот что, — сказал он, немного подумав. — Я планировал перейти к этому при следующей встрече… но коли вам нужно доказательство моих честных и бескорыстных намерений… выходите за меня замуж.

Лена хмыкнула и тряхнула головой, словно пыталась развеять наваждение. Одновременно она заметила, что каждый из детей за соседним столиком сидит вполоборота с раскрытым ртом, развернув в ее сторону одно ухо.

— Невозможный какой-то разговор, — сказала она. — Знаете что? Забудьте, что я к вам обращалась. Это был непродуманный шаг. Я даже не почитала в интернете, как правильно вести себя на собеседовании и какие бывают вопросы. Я знаю, что вы меня так проверяете, но я просто не готова…

Ибисов поднял руку.

— Я сделаю выводы, — поспешно продолжала Лена, чтобы не дать ему ляпнуть еще что-нибудь неожиданное. — У меня в резюме нет ничего, кроме учебы, поэтому конечно, было бы странно, если бы вы сразу…

Ибисов достал из нагрудного кармана пиджака визитку и бросил на нее беглый взгляд.

— Но вы приняты, — сказал он, кладя визитку перед Леной. — Вот, пожалуйста. Обратитесь в отдел кадров к Ангелине Краликовой. Завтра. Или хоть сегодня. Вам будет заказан пропуск.

Официантка принесла соседнему столику два желтых сока и один зеленый.

— Девушка! — сказала Лена громче, чем планировала. — Лимонад и кофе, сколько это будет?

Официантка посмотрела на нее с удивлением.

— Вам принести счет? — уточнила она.

Лена достала из кошелька тысячу рублей и положила на стол.

— Вы шутите, — с легким негодованием сказал Ибисов. — Все собеседования проводятся за счет «Интербеста».

— Но я не могу, — объяснила Лена, — согласиться на работу, которую не заслужила.

— Заберите деньги, — угрожающе потребовал Ибисов.

Лена неуверенно накрыла купюру рукой и сложила ее пополам во влажной ладони.

Ее собеседник тут же вернулся к дружелюбию и обходительности.

— Скажу вам откровенно, — доверительно сообщил он, — вы мой единственный кандидат.

Лена подумала.

— Но почему? — спросила она и медленно потянула руку с тысячной бумажкой обратно к сумке.

— Я закрыл вакансию, — с готовностью объяснил он, — как только увидел ваше резюме.

— Что же в нем было такого… убедительного? — спросила она.

— А вы не догадываетесь?

Лена мотнула головой.

— Скоро поймете, — пообещал Ибисов, достал из кармана телефон и уткнулся в экран.

Минута прошла в молчании. Даже соседские дети успели отвлечься на ползавшую по их столу муху.

— Так я могу идти? — наконец осторожно спросила Лена.

Он поднял на нее ошалелый взгляд, словно полностью забыл о ее присутствии.

— Конечно! — слабо воскликнул он. — Я бы поторопился, на вашем месте.

Лена встала, думая с легким раздражением, что любая эксцентричность, чтобы оставаться обаятельной, должна иметь свои пределы.

— До свидания, — немного чопорно сказала она.

— Удачи, — сухо сказал он и махнул в воздухе рукой, то ли прощаясь, то ли отпуская ее из царственного присутствия.

Лена нырнула в холодное кафе, как в подземелье, отделявшее ее от города. На улице, после минутного размышления странная изменчивость манеры Ибисова перестала казаться ей обидной, и даже напротив, успокоила ее. Было совершенно очевидно, что он закончил хитрое и заковыристое собеседование, после чего мог вернуться к той холодной официальной манере, которой она ожидала изначально. Она стала вспоминать истории, слышанные от друзей и знакомых, о еще более сложных и изощренных испытаниях кандидатов на ответственные должности в больших известных компаниях. Огибая дом на углу Большой Никитской и поворачивая в сторону Садового, она даже засмеялась над своей скованной и подозрительной первоначальной реакцией. Повинуясь импульсу, она пошарила в сумочке, достала телефон и нашла в нем номер Ибисова. Они созванивались только накануне, чтобы договориться о встрече.

Он ответил после второго гудка. Прошло всего несколько минут с тех пор, как они расстались, и он почти наверняка должен был сидеть в том же кафе. Когда Лена уходила, официантка еще даже не принесла счет. Его голос был далеким и прерывистым, как если бы их соединило на разных концах света по архаическому кабелю, проложенному под толщей океана.

— Про новые виды, это вы тоже меня проверяли? — выпалила Лена, не представившись.

— Конечно, — булькнул он. Его интонации нельзя было разобрать.

— Но что вы из этого узнали? — спросила она немного запыхавшимся голосом.

— Как вы воспринимаете неожиданную информацию и реагируете на нее, — гулко объяснил он.

Ах, вот до чего все было элементарно!

— И как? — весело поинтересовалась Лена.

— Ммм, — протянул Ибисов, как если бы затруднялся объяснить доступным для непрофессионала языком. — Вы превзошли ожидания по всем параметрам. Я больше не могу сейчас говорить.

— Конечно, извините! — торопливо крикнула Лена.

Как легко она чуть было не попалась в ловушку! Ведь еще до того, как он приступил, она подумала, что у него могут быть свои секретные приемы оценки соискателей. И все равно она приняла его провокации за чистую монету. Но раз он сквозь ее непосредственные реакции разглядел то, чего искал в кандидате… значит, его приемы тоньше, чем могли показаться, а она, Лена, в самом деле обладает качествами, которых не могла назвать, но которые в себе подозревала.

Она решила не повторять своей первой ошибки и не посещать Ангелину Краликову неподготовленной. Отложив визит на следующий день, она уже в вагоне метро начала читать про «Интербест» и его многогранную разветвленную деятельность. Компания занималась всем на свете от добычи ископаемого сырья до медицинских исследований, от технологий связи до театрального спонсорства. Какой из этих видов деятельности достанется ей? Лена едва могла сдержать нетерпение.

Влетев в квартиру, она попыталась сделать пируэт в тесной прихожей, запуталась в собственных ногах и чуть не упала.

— Ну как? — крикнула мама из комнаты.

— У них такой странный рекрутер, — откликнулась Лена, скидывая босоножки. — А в отделе кадров сидит женщина, которую зовут Ангелина Краликова.

— Со мной на курсе училась одна Ангелина, — сказала мама, выходя ей навстречу. — Далеко не ангел.

— Найденова, — задумчиво пробормотала на следующий день Ангелина Краликова, склоняя высокую прическу над Лениным резюме. — Кто, говорите, вас прислал?

— Ибисов, — с готовностью напомнила Лена.

Краликова приспустила на носу очки в роговой оправе и обвела взглядом большую светлую комнату, в которой кроме нее присутствовали три женщины гораздо менее солидного возраста и положения. Одна из них была на поздней стадии беременности. Откинувшись назад в кресле, она расположила на выкате живота тонкий журнал и время от времени вписывала слова в сканворд. Другая вырезала из газеты прямоугольники текста и подшивала их в толстую папку. Третья, в ярко-желтой шелковой блузке с рисунком из бабочек, сидевшая наклонив голову и уперев в зубы костяшку указательного пальца, рассматривала Лену с видом одновременно дебильным и враждебным.

— Девочки, — спросила Краликова, — кто-нибудь знает Ибисова?

В последующей тишине только шуршала бумага и упруго скрипели ножницы.

— Найденова… — повторила Краликова, возвращая очки на место и переводя взгляд в окно. — Одна моя сокурсница вышла замуж за Игоря Найденова…

— Это моя мама, — не удержавшись, брякнула Лена.

— В самом деле, — без удивления и без вопроса произнесла Краликова и постучала ногтем по странице с резюме. — Елена Игоревна.

Она перевела взгляд на Лену и всмотрелась в ее лицо.

— Ну да, — сказала она, словно подтверждая сходство с запечатленным в памяти образцом. — О чем нам это говорит?

— Мир тесен, Ангелина Львовна, — откликнулась, не поднимая головы, та, что резала газеты.

Краликова недовольно хмыкнула.

— Мир вам тесен, Уткина? — спросила она. — Мир тесен без любви. Берите уже пример с коллеги и пишите заявление на декретный отпуск.

Лена неуютно поежилась. Уткина, однако, продолжала ровно пилить газету и не подала виду, что слова начальницы могли ее задеть.

— Так не понесла же еще, Ангелина Львовна, — возразила она.

Лена почувствовала, как начинают пылать мочки ушей.

— Мы на это закроем глаза, Уткина, — пообещала Краликова и обратилась к Лене: — Я бы вас взяла в свой отдел, Найденова. Но я полагаю, вы метите выше.

— Я… — начала Лена и запнулась.

— Разумеется, — сказала Краликова и защелкала мышкой, отведя взгляд в монитор. — Где у нас есть вакансии?

— Везде, — подсказала Уткина. — Вы же всех разогнали, Ангелина Львовна.

Девица с бабочками вынула костяшку пальца изо рта и сказала, обращаясь к Лене:

— Вы просто дар свыше. Для решения всех наших кадровых проблем.

— Я… — сказала Лена.

— Филфак МГУ, — перебила Краликова. — Вам нужно что-нибудь творческое.

— Филфа-а-ак, — протянула Уткина. — Не то что вы, маруськи.

— Тишина в классе, — рявкнула Краликова.

— Бодливый писатель, — сказала беременная.

— Быков, — предположила Уткина.

— Не подходит.

Лена попыталась вернуться к запланированной фразе, но ей не хватило воздуха.

— Бодлер, — посоветовала желтая.

— Не подходит.

— Когда вы можете приступить? — спросила Краликова со свирепым видом.

— С понедельника, — выдохнула Лена.

— Ты был испуган нашей первой встречей, — задумчиво пробормотала Уткина, — а я уже молилась о второй.

— Уткина, я вас умоляю, — попросила Краликова, — дождитесь новогоднего корпоратива.

— Для корпоратива у меня уже другой номер заготовлен, Ангелина Львовна, — объяснила Уткина.

Краликова наклонила лоб, чтобы посмотреть на нее поверх очков.

— О ваших номерах мы поговорим отдельно, Уткина, — мрачно пообещала она и повернулась к Лене. — Вы, конечно, понимаете, что это варьете не отражает корпоративную этику нашей компании.

Лена облизнула губы, не зная, что ответить.

— Тургенев? — спросила Уткина.

— Не подходит.

— И даже наоборот, — добавила Краликова слегка угрожающе.

Она смотрела на Лену, как будто ожидая подтверждения.

— Я понимаю, — тихо сказала Лена и уронила взгляд на сумочку, лежавшую у нее на коленях. Впервые ей подумалось, что сумочка у нее довольно обшарпанная.

— Вы что, плохо себя чувствуете? — строго спросила Краликова.

— Дареному коню в зубы не смотрят, Ангелина Львовна, — напомнила желтая.

— Эй, филолог, — окликнула Уткина. — Ты знаешь бодливых писателей?

— Все пойдете на рынке торговать, — пообещала Краликова в пространство и немного наклонилась к Лене. — А вы, похоже, робкого десятка, — громко заметила она.

— Да может быть, она и не с филфака вовсе, — допустила Уткина.

Краликова, казалось, готова была опять взъяриться, но вместо этого отрывисто спросила Лену:

— Диплом у вас с собой? Паспорт?

— Набоков, — сказала беременная.

Лена сглотнула, обдумывая возможность выбежать из комнаты и никогда не возвращаться. Если бы только дверь была ближе и по дороге к ней не нужно было миновать столы Уткиной и Бабочкиной, как Сциллу и Харибду… Ленина рука слабо зашарила в сумочке.

— Она еще не знает наш обряд посвящения, — с налетом эротической мечтательности произнесла у нее за спиной Уткина.

Лена почувствовала холодок на шее пониже затылка.

Краликова подняла перед собой ладони, зажмурилась и зашевелила губами — возможно, считая до трех.

— Уткина, еще одна выходка в таком роде… — сказала она и оставила угрозу висеть в воздухе.

— Будь ваша воля, Ангелина Львовна, — укоризненно пожаловалась Уткина, — вы бы меня и в туалет не выпускали.

— У нас в туалетах очень большие кабинки, — сказала Бабочкина, неотрывно рассматривая Лену.

— Вы, Ангелина Львовна, когда получили наши документы из колонии, — хмуро заметила Уткина, — сами сказали, что нам здесь будет комфортно.

Краликова посмотрела на Лену, демонстративно прикрыла веки и замахала перед собой ладонями.

— Не обращайте внимания, — посоветовала она. — К тому же вы с ними будете на разных этажах.

Она раскрыла перед собой Ленин паспорт и начала вбивать данные в компьютер. Лена обреченно следила за каждым ударом клавиш.

— Вы девушка молчаливая, — не отрываясь от дела, заметила Краликова, — поэтому я вас определила к Новощекину.

— О_о! — многозначительно изобразила Уткина у Лены за спиной.

— Никаких комментариев! — отрезала Краликова.

— О_о! — сказала Бабочкина.

— Ай! — громко вскрикнула третья. — Что ж ты так пинаешься!

Краликова начала задавать Лене вопросы о ее семейном положении и прочих важных для кадровой политики вещах.

— В понедельник, — объяснила она после этого, — приходите ко мне в девять утра. Я вас сама отведу наверх. Ваша комната 16—13, и без всякой ерундистики, пожалуйста. Никаких суеверий у нас тут нет.

Уткина громко изобразила сухой плевок через левое плечо. Лена испуганно обернулась. Уткина, держа Ленин взгляд, макнула пальцы в стоявшую на столе вазочку с набухшей красной орхидеей и несколько раз брызнула водой в Ленину сторону.

— Если у вас будут первое время какие-то трудности, — говорила Краликова, — смело приходите ко мне.

— Или ко мне, — предложила Уткина, — если у Ангелины Львовны будет запой.

Краликова почему-то никак не отреагировала на эту инсинуацию.

— Сейчас я могу идти? — спросила Лена, привставая.

— Три дня ничего не есть и воздерживаться от интимной близости, — сурово сказала Уткина.

— Не удостаивайте ее ответом, — предложила Краликова.

Лена, не собиравшаяся ничего отвечать, проскользнула мимо Уткиной и, глубоко втягивая воздух, шмыгнула к двери.

— Ф-ф-ф-у, — выдохнула беременная и отложила журнал. — Воды пошли.

Уткина подняла ножницы и пощелкала ими в воздухе.

— Чур, я перерезаю пуповину, — объявила она.

Лена повернула ручку двери.

— Я съедаю плаценту, — сказала Бабочкина.

Лена потянула дверь на себя.

— Папе привет, — сказала Краликова.

2

A girl is a thing with all a woman’s disabilities and none of a woman’s poise.

— Confusion

В понедельник в половине десятого Лена не без трепета вошла вслед за Краликовой в просторную комнату на шестнадцатом этаже, обставленную со сдержанной роскошью на манер приемной. Справа от двери вдоль стены стоял длинный кожаный диван для посетителей, перед которым помещались два кофейных столика со стеклянными крышками. По дальнюю сторону дивана располагался угловой компьютерный стол, на котором возвышался огромный монитор. На звук открывшейся двери из-за монитора высунулось испуганное бледное лицо в обрамлении жидких светлых волос особенно тусклого оттенка, выбившихся из куцего хвоста на затылке.

В качестве компенсации невзрачной прически у ее обладательницы были огромные, глубокого темно-синего цвета глаза.

— Здравствуйте, — умирающим шепотом пробормотала она.

— Здравствуйте, — сказала Лена настолько бодро, насколько ей хватило сил.

Краликова никак не отреагировала на приветствие и махнула оттопыренным большим пальцем в сторону двери по другую сторону стола, обитой кожей того же цвета, что диван.

— У себя? — бесцеремонно спросила она.

— Эдгар Петро… — сказала мышиная блондинка, задохнулась и начала сначала. — Эдгар Петрович еще не пришли… шел… еще не пришел.

— Ну я ему потом позвоню, — небрежно сказала Краликова, отвела руку, нащупала, не глядя, Ленино плечо, и подтолкнула ее вперед. — Это будет ваше место.

Она указала на стол, стоявший лицом к бордовому дивану в промежутке между двумя высокими окнами.

Лена сделала два шага в сторону стола и остановилась.

— Ничего не бойтесь, — зачем-то предупредила ее Краликова. — Любые вопросы — сразу ко мне.

С этими словами она решительно вышла в коридор и энергично дернула за собой дверь, которая, однако, закрылась с мягким, почти пневматическим звуком, очевидно, рассчитанная на антисоциальное поведение.

Лена вздохнула, обошла стол, положила на угол сумочку и села в кресло, которое оказалось не слишком мягким и совсем неудобным. Его вертикальная спинка была фиксированной и ни на сантиметр не откидывалась назад.

На столе стояли ноутбук на док-станции, монитор, клавиатура и набор стандартных, типовых офисных аксессуаров: мышь, калькулятор, органайзер для бумаг, стакан с гелевыми ручками.

Монитор был маленьким, и прятаться за ним было неудобно.

— Меня зовут Лена, — произнесла она в пустоту.

Блондинка снова высунулась из укрытия, на этот раз с другой стороны.

— Аня, — умирающим голосом сказала она.

— Мне никто не объяснил моих обязанностей, — нейтральным тоном проинформировала ее Лена.

— Ой, — сказала блондинка и скрылась за монитором. Там она чем-то пошебуршала, абсолютно как мышь в углу, и добавила: — Я ничего не знаю. Хочешь печенья?

— Нет, спасибо, — вежливо сказала Лена. — С удовольствием, но не сейчас. Может быть, попозже.

С одной стороны, Краликова предложила обращаться к ней по любым вопросам. С другой — так быстро спасовать, даже не попытавшись самостоятельно найти необходимую информацию, означало бы показать себя полным ничтожеством.

Лена вздохнула, включила ноутбук и положила ногу на ногу. Она была в строгом темном брючном костюме, специально купленном накануне, выбранном с маминой помощью и мамой же профинансированном. Костюм был несколько дороже, чем они на самом деле могли себе позволить. Мама работала редактором в небольшом книжном издательстве, выпускавшем дорогие, но малорентабельные альбомы с художественными репродукциями.

— Какая у тебя зарплата, кстати? — спросила мама шепотом, заглядывая в примерочную кабинку, пока Лена старательно выворачивалась спиной к зеркалу, рассматривая себя через плечо.

— Я не успела спросить, — виновато объяснила она.

— Вся в родителей, — со вздохом сказала мама.

Экран монитора зажегся и потребовал пароль для входа в операционную систему.

— Тут запаролено, — сказала Лена.

Блондинка снова зашуршала и через мгновение появилась из-за своего стола, держа в пальцах крошечный треугольник печенья и откусывая от него ровными, мелкими белыми зубами микроскопическую крошку.

— Давай я тебе напишу, — сказала она, подходя к Лене.

Она обошла стол, встала рядом, достала из стакана ручку и подвинула к себе пачку желтых стикеров для заметок.

Наклонившись, она вывела на верхнем листке аккуратным почерком бывшей отличницы:

EdgarTheGreat

— Это был компьютер Новощекина, — объяснила она.

— Спасибо, — сказала Лена. — А что вообще… ну… чем мы здесь занимаемся?

Аня повернулась к ней.

— Можно я тут присяду? — спросила она, аккуратно приподнимаясь на носках и деликатно размещая невесомую задницу на самом краешке стола.

— Конечно, — сказала Лена.

Анина юбка задралась значительно выше колен. У Ани были худые, но изящные ноги и, к Лениному удивлению, вполне достойные прочие атрибуты фигуры, несколько не вязавшиеся с ее мышиным лицом и робким видом.

Аня, сидевшая теперь выше нее, смерила Лену осторожным, но определенно оценивающим взглядом и вместо ответа на вопрос сказала:

— Хороший костюм.

— Спасибо, — снова откликнулась Лена и постаралась непринужденно улыбнуться.

Аня тоже улыбнулась, но пугливо.

— Только… — сказала она и запнулась.

— Только что? — спросила Лена.

Аня помотала головой и откусила от своего печенья еще крошку.

— Что не так? — чуть настойчивее спросила Лена и тревожно скосила глаза вниз, проверяя, не успела ли она каким-то образом заляпать пиджак.

— Ну… — сказала Аня и остановилась.

Потом у нее в глазах что-то мелькнуло, и Лена поняла, что она сейчас сменит тему.

Аня слегка наклонилась к ней и шепнула:

— Ты видела этих… в отделе кадров?

— Да, — с легким нервным смешком сказала Лена. — Странная компания.

Аня осторожно огляделась, как если бы в комнате было кому их подслушивать, наклонилась еще ниже и сказала:

— Ты с ними поосторожнее.

Лена слегка похолодела. В комнате работал кондиционер, но Аня в тонкой белой майке с кружевами на коротких рукавах как будто не чувствовала холода.

— В каком смысле?

Аня нервно облизала губы.

— Если они будут заманивать тебя в туалет… — На этом она сделала паузу.

— Как это заманивать? — спросила Лена.

Аня шумно подышала носом, быстрым движением поднесла печенье к зубам, откусила крошку и умудрилась ее прожевать, прежде чем судорожно сглотнуть.

— Мне они обещали показать…

У нее была дурная привычка не заканчивать предложения.

— Что? — потребовала Лена.

— Ну, — сказала Аня и сделала жест рукой, словно он должен был что-то объяснить.

— Что? — повторила Лена с возрастающим негодованием.

Аня глубоко вздохнула и сокрушенно покачала головой.

— Просто я дура, — сказала она убежденным тоном, давая понять, что это не девичья рисовка, а подлинная причина целой череды несчастий.

— Что они с тобой сделали? — потребовала Лена, стараясь подавить тревогу.

— Я тебе кое-что покажу, — сказала Аня и расстегнула молнию на юбке.

Она отвернула край черной ткани, и Лена вскрикнула. Из-под треугольника тонких белых трусов поднимался темный багровый шрам с тонкой запекшейся кровавой коркой и почти, как показалось Лене, пульсирующий притоком крови.

— Это Уткина? — в панике спросила Лена, вспомнив ножницы.

— Нет, ты что, — спокойно сказала Аня и застегнула молнию. — Это в больнице.

— Но он выглядит совсем свежим.

Лена была в замешательстве. У нее кружилась голова.

— Я его… трогаю, — застенчиво объяснила Аня, глядя на Лену огромными синими глазами, синее, чем у куклы.

— Зачем? — слабо спросила Лена.

Аня посмотрела на нее заговорщически, словно хотела передать больше, чем могли вместить слова.

— Мне нравится, — сказала она. — Могу тебе тоже дать… потрогать.

Ее голос, такой же тихий, как раньше, соединял знакомые нотки испуга с манящими интонациями, намекавшими на непристойность еще более глубокого свойства, чем та, что уже прозвучала.

Лена облизала губы.

Аня, возможно, увидев, что собеседница не убеждена, добавила пораженным шепотом:

— Он… открывается.

К счастью, в этот момент у нее на столе что-то загудело. Она проворно вспорхнула, и ее каблуки звякнули об пол. Лена опустила лоб в ладони и уставилась дикими глазами в стол.

Аня щелкнула тумблером, и комната наполнилась статиком интеркома.

— Ты… эта… — хлюпнул жидкий мужской голос. — Попроси новенькую зайти.

— Хорошо, Эдгар Петрович, — пискнула Аня.

Их взгляды встретились. Анин круглоглазый не выражал ровным счетом ничего. Она сделала едва заметное движение головой в сторону обитой кожей двери, и ее глаза, если такое было возможно, еще немного расширились.

Лена встала, нервно провела руками по бедрам — то ли отряхиваясь, то ли ритуально себя очищая — и неровной походкой направилась к двери. С полпути она вернулась и схватила со стола чистый блокнот, кем-то оставленный или приготовленный, и ручку.

Дверь открылась легко, но оказалась массивной и звукоизолированной, потому что из-за нее сразу ударил в уши резкий звук телевизора, до этого неслышного. Большую часть кабинета занимал стол на десять мест из полированного и, без сомнения, дорогого дерева. Плоская плазменная панель стояла у ближайшей к Лене стены. Из нее звучали спортивные новости, перемежавшиеся ключевыми фрагментами матчей, вместе с криками трибун и свистками арбитров. Хаотический эффект сегодняшнего утра усилился.

В противоположном конце комнаты перпендикулярно длинному столу для переговоров располагался письменный стол, стилизованный под антикварную древность. Лена не могла бы определить подразумевавшуюся эпоху, но интуитивно заметила безвкусность подделки и ее отдельную абсурдность в этом рабочем кабинете с крашеными стенами и металлическими рамами окон. По стенам, впрочем, кое-где висели картины, которыми декоратор попытался усилить эффект старины. В попытке сквозила безнадежность отчаяния.

За письменным столом сидел человек солидного возраста, но с гладким младенческим лицом, округленным от хорошего питания и почти сияющим от косметического ухода. Быстрый взгляд перебежал от телевизора к Лене, тут же спрятался в мониторе компьютера и снова вернулся. Глаза были светлые, мягкие, улыбчивые и почти сверхъестественно лживые. Лене показалось невероятным, что кто-то мог доверить ответственную должность человеку с такой красноречивой внешностью. Конечно, у нее не было никаких оснований предполагать, что внешность отражала истинную природу ее начальника. Он вполне мог оказаться человеком кристальной чистоты и дотошной щепетильности.

Хозяин кабинета встал, обнаружив этим свой невысокий рост, и нижняя половина его лица дрогнула, расплываясь в улыбке. Возможно, как раз в ней заключался секрет его делового и жизненного успеха. Улыбка содержала одновременно открытую и мягкую симпатию к собеседнику, добродушную самоиронию и намек на то, что самые запутанные и тернистые проблемы могут быть ко всеобщему удовлетворению разрешены при условиях гибкости и доброй воли — двух качеств, переполнявших ее обладателя.

— Эдгар Петрович Новощекин, — сказал он, протягивая Лене руку.

Она прошла весь кабинет, остановилась в углу, образованном двумя столами, и все равно была вынуждена немного наклониться вперед.

— Лена Найденова, — сказала она, не убежденная, но ободренная его улыбкой.

— Присаживайтесь, Лена, — сказал он настолько ласково, что совершенно корректная фраза приобрела оттенок почти развязной фамильярности.

Лена села в ближайшее кресло и раскрыла перед собой блокнот.

Новощекин посмотрел на блокнот как будто с некоторым удивлением и начал говорить. Говорил он складно и ловко, но суть его слов была какой-то разреженной и постоянно уплывающей в сторону, словно бы все время маячила на горизонте следующего предложения. Время от времени улыбка сходила с его лица, и тогда оно становилось пустым и бесстрастным, но он быстро спохватывался и опять пухлил щеки, отчего они походили на сдувающийся и надувающийся мячик, а глаза — на огоньки новогодней гирлянды, гаснущие и теплеющие снова.

Из инструктажа Лена вынесла очень мало. Должность Новощекина называлась «директор по инвестициям и развитию бизнеса». Во что и зачем он инвестировал, оставалось пока туманным. Работа его была изматывающе сложной и полной почти непреодолимых препятствий, одним из которых был враждебный политический климат, а другим — Анина нерасторопность и несообразительность.

— Между нами говоря, — объяснял он, — Анечка прекрасный человек.

В его изложении это обстоятельство выглядело немного постыдным и требовало сохранения в тайне.

— И прекрасно знает все, что от нее требуется, — продолжал Новощекин. — Но иногда она отлетает куда-то на седьмое небо… Да по правде говоря, она с него и не возвращается. Не подумайте ничего плохого. У меня первая мысль тоже была, что она обколотая.

У Лены не было в мыслях ничего подобного, но скорее от общей невинности. Теперь, когда Новощекин упомянул такую возможность, хоть и как не заслуживающую рассмотрения, Лене пришло в голову, что Анино поведение, действительно, заманчиво было бы истолковать в подобном ключе.

— Ну, я это все к чему? — риторически вопросил он. — Анечка — чудо-ребенок, но ей надо еще подучиться. Ее работа — это здрасьте-досвидания, поднести кофе… все такое. Скажи сисадмину, чтобы он поставил переадресацию ее почты на тебя. И пусть мой календарь расшарит. Никуда не торопись, у тебя есть неделька, чтобы в расслабленном режиме войти в курс дела.

Конечно, он мог бы перейти на «ты» в более вежливой манере, а не исподтишка. Лену, однако, смутило не это.

— Эдгар Петрович, — сказала она, — но чем конкретно я все-таки буду заниматься?

Он, не переставая улыбаться, слегка прищурил глаза, как если бы теперь Лену неожиданно застелила от него легкая дымка.

— Заниматься? — переспросил он. Затем он развел ладони и слегка пожал плечами. — Моим расписанием. Календарем. Организацией встреч. Координацией. — Он посмотрел на нее слегка вопросительно, словно предлагал ей дополнить этот список, если в нем чего-то не хватает.

— Но я думала… — растерянно пробормотала она.

Его улыбка неожиданно потеплела еще на несколько градусов, и он махнул рукой в Ленину сторону.

— Да расслабься, — весело и убедительно сказал он. — С чего ты хотела начать? Сразу рулить холдингом? Привыкнешь, пооботрешься, наберешься опыта… через полгодика найдем тебе что-нибудь более интересное. Ты же умная дев… девушка, это сразу видно. Ты вон, считай, уже сразу поднялась на ступеньку выше Анечки. А она со мной год.

Несмотря на сладкую лживость его манеры, и несмотря даже на то, что вместо девушки он чуть было не употребил другое слово, которое определенно бы Лену покоробило, его слова ее успокоили. Без всякого сомнения, им нельзя было отказать в здравом смысле. Скорее было бы странно, если бы ей, только что закончившей гуманитарный вуз, сразу доверили бы вести какие-то важные и ответственные дела, от которых зависели бы, например, финансовый результат и общий успех компании.

Когда Лена уже выходила из кабинета, он сказал:

— Да, вот еще что… прикрой дверь.

Лена послушно снова закрыла дверь и повернулась к нему. Новощекин выразительно смерил ее глазами.

— Отличная фигура, — оценил он. — Ты ее специально прячешь?

Лена открыла рот и только после этого поняла, что у нее пока нет ответа.

Она издала звук, каким заполняет паузы плохой оратор, и снова закрыла рот.

— Нет, ты ничего не подумай, — заверил ее Новощекин. — Мне твои ноги не нужны. Но ты все-таки сидишь в приемной. Ты же понимаешь, что есть определенные ожидания.

— Ожидания, — повторила Лена.

Он улыбнулся карикатурно, по-обезьяньи, широко растянув закрытый рот и наклонив голову. Эффект явно был нацелен на то, чтобы подчеркнуть ее недогадливость.

— Слушай, ну сама посуди, — задушевно попросил он. — Люди приходят ко мне, да? Им что, по-твоему, хочется меня видеть? Да их от меня тошнит. Как и меня от них, между прочим. Они приходят что-нибудь просить или что-нибудь продать. Это некомфортная ситуация. В чем заключается моя работа? Продать дороже либо купить дешевле. Условно говоря. Так?

Он вопросительно приподнял брови.

— Так, — сказала Лена.

— Ты мне собираешься в этом помочь?

— Как я могу вам помочь? — упрямо спросила она.

Он вздохнул, поднялся из кресла и прошелся позади просторного стола взад-вперед, словно бы планируя остаток выступления.

— Иногда людям приходится подолгу меня ждать, — продолжил он, снова поворачиваясь к Лене. — Ты думаешь, это идет бизнесу на пользу?

— Нет, наверное, — допустила она.

— Ну и на что, по-твоему, они должны смотреть там в приемной, пока меня ждут?

— На что? — спросила Лена.

Он снова качнул головой, с досады цокнул языком и выразительно поводил ребром ладони по своей ноге, как если бы демонстрировал портному, какой длины шорты ему нужны. Шорты получались очень короткие.

— От тебя же не убудет? — поинтересовался он.

— Вы хотите сказать, что мне нужно носить юбки? — уточнила Лена.

— Пф! — сказал он и взмахнул рукой. — Наконец-то!

— Но… — сказала Лена.

— Ну что еще? — удивился он.

— Но меня же не для этого взяли на работу?

— Ммм, — сказал Новощекин, сложил у груди ладони, словно моля о терпении, и сделал еще одно задумчивое дефиле.

У него на столе зазвонил телефон. Новощекин его проигнорировал, и после трех звонков с легким щелчком включился автоответчик.

— Леночка, — сказал он наконец и помедлил, глядя на нее, словно проверяя, как она воспримет такое обращение. — Ты же умница. Зачем себя так низко ценить? Конечно, тебя взяли не для этого. У тебя… — он махнул рукой в сторону монитора, — первоклассный диплом… я в этом всем не разбираюсь, но отделу кадров полностью доверяю в этом вопросе… и ты нас всех еще поразишь своими талантами и сделаешь головокружительную карьеру, и через пару лет я буду прибегать к тебе на прием и лебезить, и… и сосать валидол, пока ты мне устраиваешь выволочку. Да? Мы это оба прекрасно знаем. Но пока… пока… поверь мне… это не самая обременительная вещь на свете… юбочка… короткая… красивые чулочки… ну все, все… ты поняла… иди, ради бога.

И он с детской улыбкой замахал на нее рукой, показывая, что, хотя и утомлен разговором, все же доволен результатом.

Лена вышла в приемную и остановилась в легком остолбенении, прижавшись спиной к двери.

Аня внимательно всмотрелась в ее лицо.

— Брюки верботен, — зачарованно шепнула она, демонстрируя и неожиданную проницательность, и лингвистическую разносторонность.

Лена кивнула.

Аня вышла из-за стола, взяла ее за руку, подвела к бордовому дивану и села, увлекая Лену за собой вниз.

— Видишь? — спросила она и для верности указала пальцем.

Лена видела. Ее стол, стоявший точно напротив, был сконструирован из металла и дерева таким образом, что не имел под столешницей никакой вертикальной загораживающей панели, и сидящий на низком диване, таким образом, вольно или невольно получал заманчивую полноту обзора.

— У Эдгара Петровича есть теория, — сказала Аня.

— Я уже догадалась.

— До тебя тут сидела Мистериозова. Иногда посетители уже выходили от Эдгара Петровича и просили еще кофе.

— Что с ней случилось? — спросила Лена.

Аня прикрыла рот рукой и выдохнула:

— Замужем. За директором горно-обогатительного комбината.

— Пил много кофе, наверное, — предположила Лена.

Аня кивнула.

В дверь постучали, и вошел первый посетитель. Он переваливался из стороны в сторону на коротких толстых ногах и с трудом нес перед собой монументальных размеров живот, который Лена и Аня не смогли бы вдвоем обхватить руками (если бы по какой-то невероятной причине у них появилось такое намерение). По лицу посетителя крупными желтоватыми каплями катился пот. Поверх его черной рясы золотился наперсный крест.

— Воды, — хрипло выдохнул он.

Девушки вспорхнули с дивана, и он тут же повалился на освобожденное ими место, приминая диван еще ниже к полу.

Аня щелкнула кнопкой интеркома.

— Эдгар Петрович, — сказала она, — к вам отец Дональбайн.

Когда посетитель прошел в кабинет, Лена спросила:

— Зачем к нему ходит священник?

— Эдгар Петрович исповедуется, — объяснила Аня. — Каждый понедельник.

— А почему не в церкви?

— У него экклезиофобия.

По ее манере можно было подумать, что она произносит это слово каждый день.

Лена нашла во внутреннем телефонном справочнике сисадмина, фамилия которого оказалась Боллинг, и передала ему поручения Новощекина.

— Зайду в течение дня, — вальяжно пообещал он.

До обеда Лена в основном бездельничала. Ближе к двум часам она задала Ане вопрос про столовую.

— На втором этаже, — сказала Аня. — Но, во-первых, нам с тобой нельзя уходить одновременно. Во-вторых, я в столовой не обедаю.

— Почему? — спросила Лена.

— Меня там Уткина подстерегает, — объяснила Аня.

Лена немного помолчала, потом осторожно вернулась к теме:

— Но она же… не может ничего тебе сделать… в столовой?

Аня высунулась из-за монитора.

— Она подсаживается ко мне… и…

— Что? — испуганно спросила Лена.

— Начинает меня кормить, — стыдливо прошептала Аня и спряталась обратно.

Через полчаса Лена не выдержала и попросила печенья. У Ани лежала на столе почти полная пачка «Юбилейного», на бумажном отвороте которой ютился обглоданный треугольник — насколько Лена могла его идентифицировать, тот же самый, который Аня грызла утром. Лена взяла одно печенье и сразу поперхнулась сухой крошкой.

Еще через час пришел Боллинг. У него были очки в металлической оправе и короткая, но густая и солидная бородка. Пока он возился с ее компьютером, Лена села на диван.

— Ты вечером что делаешь? — спросил он через минуту, глядя в монитор.

Лена перебирала в уме свои юбки, оценивая сравнительную степень нравственного компромисса, сопряженную с каждой.

— Ммм? — вопросительно протянул Боллинг. — Вечером?

Без посредничества телефона его голос звучал еще вальяжнее, приобретая местами даже нотки кошачьего урчания.

— Я? — испуганно встрепенулась Лена.

— М-ну дааа. Я знаю, что эта делает.

Он не пошевелился, но было понятно, что он подразумевает Аню.

— Вечером, — лихорадочно повторила Лена. — Мне нужно в магазин. Да, в магазин, — твердо повторила она.

— Ммм, — не меняя интонации, отозвался Боллинг. — А может, в кино?

Лена в замешательстве посмотрела на Аню, которая выглядывала одним глазом из-за монитора и многозначительно качала головой.

— Нет, спасибо, — сказала Лена. — Не сегодня.

— Я могу второй раз не позвать, — сказал Боллинг.

— Тем хуже для меня, — сказала Лена.

Около шести вечера Новощекин выскочил, как ужаленный, из своего кабинета, замер над Аней и уставился на нее молча.

— Ой, — тихо пискнула Аня из-за монитора после нескольких секунд абсолютной тишины.

— Ты что, мать, с дуба рухнула? — с отчетливой угрозой в голосе произнес Новощекин.

— Ой, — повторила Аня.

— Я тебе русским языком сказал меня с Кабанен не соединять. Русским или нерусским?

Лена неловко съежилась у себя за столом, не зная, куда спрятать глаза.

— Ой, Эдгар Петрович, — замирающим голосом прошептала Аня.

— Что «ой»?

— Я не знала… Она чужим именем представилась.

— Быстро ко мне, — сказал он, указал пальцем на дверь и исчез за ней.

Аня встала, одернула юбку, бросила на Лену заговорщический взгляд и последовала за Новощекиным.

Через некоторое время Лена поймала себя на том, что грызет ногти. Она встала и подошла к окну, где далеко внизу раскинулся пресный газон с мощеными камнем дорожками и двумя клумбами настурций. За газоном начиналась автомобильная стоянка «Интербеста», безобразный штамп регламентированной городской жизни, но правее между домами была видна набережная, и за ней — спокойная, как удав, Москва-река, золотистая в лучах вечернего солнца. Лена вспомнила слова Ибисова про концентрационный лагерь. Почему он не посоветовал ей бежать, пока не поздно?

Теперь, конечно, было поздно, потому что любой побег подразумевал признание поражения — признание перед собой и признание перед мамой.

Аня вышла от Новощекина минут через двадцать и, быстро проскользнув через приемную, исчезла в коридоре. Лена, обернувшись от окна, успела увидеть только ее спину. Часы на стене неумолимо близили конец рабочего дня. Лена немного подумала и отправилась в туалет.

Аня стояла перед зеркалом и шевелила губами, растирая помаду. Из зеркала синий взгляд метнулся Лене навстречу, как всегда, напуганный, но с чем-то затаенным в глубине. Лена подумала, не был ли этот вечный испуг обманчивым впечатлением, эффектом какого-нибудь особенного разреза глаз или привычного, заученного выражения лица.

— Все в порядке? — спросила она.

— Ммм, — сказала Аня и кивнула, не отрываясь от зеркала.

Лена немного постояла в смущении, потом сделала вид, что ей необходимо срочно вымыть руки.

— Он… часто так бесится? — снова попробовала она под плеск воды.

Аня на мгновение скосила на нее глаза в зеркале и ничего не ответила. Кончиком пальца она промокнула едва заметно размазанную тушь на правом глазу.

Они вместе вышли из «Интербеста» и, не сговариваясь, повернули в сторону метро, но метров через пятьдесят Аня неожиданно открыла дверцу серебристого «мини».

— Тебя подвезти?

— Мне в центр, — неуверенно сказала Лена.

— Мне в Химки, — объяснила Аня.

Вечернее происшествие подействовало на Лену угнетающе. Миновав станцию метро, она отправилась дальше пешком, погруженная в задумчивость. Тем не менее, не обманув Боллинга, она провела остаток вечера в магазине и вышла оттуда еще с одним брючным костюмом и с овердрафтом на кредитке. В качестве компенсации она поклялась себе два месяца не обедать.

— Ну как твой первый день? — жизнерадостно спросила мама, выходя в прихожую.

Лена солнечно улыбнулась.

— Отлично, мам. Страшно устала.

Она оставила пакет с покупкой за дверью и контрабандой пронесла его в квартиру десять минут спустя, пока мама лила воду на кухне.

На следующий день с утра пораньше в приемную ввалилась брюнетка лет тридцати с идеальным, словно только что уложенным каре, но в страшноватом коричневом платье и с неприятными дерганными движениями, как у куклы. Закрыв за собой дверь, брюнетка несколько секунд рассматривала Лену тяжелым взглядом, точное выражение которого трудно было определить, но который во всяком случае нельзя было назвать дружелюбным. Аня не показывалась из-за монитора; раздававшийся до этого из ее норы шорох вощеной бумаги полностью стих.

Лена попыталась изобразить улыбку и уткнулась в монитор, еще некоторое время неуютно ощущая на себе враждебное внимание. Затем брюнетка протопала по комнате на толстых каблуках и открыла дверь кабинета. Остановившись на пороге, она громко сказала железным голосом:

— Эдгар Петрович… а почему новенькую мне не отдали?

Ответа не было слышно, но после него, по крайней мере, неприятная брюнетка вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

Аня тут же материализовалась.

— Это Жанна, — громким шепотом объяснила она. — Его помощница. Ведьма.

— Насчет ведьмы я успела догадаться, — угрюмо заметила Лена.

— Теоретически, — продолжала Аня тоном эрудированного ребенка, знающего много сложных слов, — она руководит приемной, и мы ей подчиняемся.

— А практически? — с робкой надеждой спросила Лена. — Ни одна теория еще не нуждалась так сильно в опровержении.

— Практически… — повторила Аня и пожала плечами, — как обычно. Позиционная война с переменным успехом. Новощекин то бросает ей приманку… то опять прячет.

Определенно, Анин лексикон и кругозор еще требовали изучения и сопоставления с ее публичным образом.

— Они с Яной сидят по другую сторону кабинета, — продолжала она обрисовывать диспозицию сил. — Ты заметила, что у Новощекина нет отдельной двери? Он может выйти только через приемную или через их комнату.

— Два выхода из норы, как у лисы, — сказала Лена.

— Вот-вот.

Лене теперь казалось, что даже в фамилии их начальника есть что-то пронырливое и ненадежное. Она встала и нервно прошлась по комнате. Аня вытянула шею.

— А ты упертая, — заметила она.

Лена пришла на работу раньше, и Аня еще не видела ее во весь рост. Она была в новом брючном костюме, купленном накануне. Ходить каждый день в одном и том же было невозможно, но чередовать два казалось приемлемым… по крайней мере, какое-то время.

В это время дверь кабинета открылась, и на пороге вырос Новощекин. Он тоже оглядел Лену и сделал короткое движение головой, эквивалентное приглашению, но лишенное учтивости.

Жанны в кабинете уже не было: она, без сомнения, вернулась к себе через вторую дверь, располагавшуюся по центру противоположной стены, по правую руку от Новощекина.

Лена остановилась у входа, чувствуя себя, как солдат, которому грозит гауптвахта.

Новощекин потер ладонями лицо, как будто запоздало умывался, потом раздвинул пальцы правой и выглянул одним глазом.

— Ну и о чем мы вчера говорили? — спросил он.

Лена перебрала в уме несколько вариантов ответа, но не нашла ни одного, который не ослабил бы ее тактическую позицию. Вопрос был хитро поставлен. Она осталась стоять молча.

Новощекин выждал немного и тем же нейтральным голосом поинтересовался:

— Ты себя видишь оплотом феминизма в «Интербесте»?

И опять любой ответ означал бы либо попытку оправдания, либо переход в бесперспективное наступление без малейшего резерва за спиной.

— Давай исправляйся, — сказал Новощекин, тоном давая понять, что разговор окончен.

На обед в этот день Лена принесла яблоко. В инбоксе постепенно начала расти колонка писем. У Ани постоянно звонил телефон, и на большинство звонков она отвечала чахоточным полушепотом либо «Нет», либо «Как вас представить?» После второго варианта звонок переводился на полминуты в режим ожидания, после чего почти без исключений Аня снова снимала трубку и сообщала: «Эдгар Петрович на совещании». Алгоритм казался простым.

Утром на третий день Новощекин пришел на работу в начале одиннадцатого, направился к своему кабинету, но с полпути, покосившись на Лену, вернулся и сел на диван. Его лицо потемнело. Лена непроизвольно сжалась.

Аня высунулась из-за монитора с дальней стороны, приподняла брови и закусила нижнюю губу, словно показывая, что дело плохо. Новощекин ничего не сказал и скрылся в кабинете.

Аня вздохнула и пожаловалась:

— Я к тебе успела привыкнуть.

Лена тоже хмуро покусывала нижнюю губу, отрывая от нее зубами полоски живой кожи. Быть уволенной на третий рабочий день! Это ли путь к жизненному успеху?

Через час из коридора вошла Жанна. Она бросила на Лену свой тяжелый взгляд и, размахивая руками, словно занимаясь спортивной ходьбой, пересекла приемную. Открыв дверь кабинета, она просунула голову внутрь и громко сказала:

— Эдгар Петрович… так я эта… новенькую угоняю в рабство.

Выслушав довольно длинный ответ, который до Лены не доносился, Жанна коротко хохотнула, закрыла дверь и повернула голову, как на шарнирах.

— Так, давай, быстренько, — распорядилась она, глядя в Ленину сторону, но сквозь нее. — Собирай вещи. Если у тебя есть.

Лена встала, подцепила ремешок сумочки и неуверенно оглядела стол.

— Что мне взять? — спросила она, подразумевая в основном необходимость переноски ноутбука.

— Носовых платков побольше, — посоветовала Жанна и кивнула на дверь.

Лена, проклиная невозможность достойного отпора, направилась на выход.

— Хочешь печенья? — сказала Аня ей в спину.

Лена обернулась с благодарной улыбкой.

Ее новое рабочее место находилось в комнате 16—15 по другую сторону от кабинета Новощекина. Комната была поменьше приемной, но по офисным меркам московской золотой мили вполне изрядных, чтобы не сказать расточительных, размеров. Стол Жанны стоял дальше всего от двери; позади кресла с высокой эргономичной спинкой на окне были опущены жалюзи, через узкие просветы которых солнце полосовало противоположную стену со средиземноморской апатией. Больше ничего томного в комнате не было. Напротив окна сидела Яна, референт Новощекина, невысокая, похожая на тряпичную куклу, сшитую без оглядки на реализм, набитую равномерно каким-то материалом много прочнее ваты, с одной меркой охвата на каждую часть тела — так что, например, рука ее была практически одинаковой толщины в плече и в кисти.

Между столами Яны и Жанны располагалась закрытая дверь в кабинет Новощекина, за которой Жанна могла исчезать один-два раза в день, а Яна — в среднем раз в неделю. Сам директор показывался только тогда, когда хотел избежать ненужной встречи в приемной. В этих случаях он неизменно улыбался Жанне и объяснял, от кого скрывается.

— Опять Кабанен меня подстерегает, — говорил он. — Если найду, кто заказал ей пропуск, уволю.

Или что-то в подобном ключе.

Ленин стол стоял перпендикулярно плоскостям начальственных столов, между дверью в коридор и вторым окном. В отличие от угловых столов Яны и Жанны, этот был точно того же типа, что стол в приемной; но здесь пока никто не требовал от Лены коротких юбок.

В первый день на новом месте на нее не возложили никаких обязанностей, кроме ношения частых чашек кофе по первому требованию. Кофемашина стояла в коридоре, в просторной нише, оборудованной под кухню и содержавшей также огромный офисный принтер. Аня научила Лену заваривать эспрессо, капуччино и американо.

— Как там обстановка? — спросила она.

— Полна заманчивых карьерных возможностей, — горько ответила Лена.

Ее должность, как она выяснила у Жанны, называлась координатор, но что ей предстояло координировать, никто не хотел или не считал нужным ей объяснить.

— На, ознакомься пока, — сказала Яна на второй день, с грохотом плюхнув Лене на стол толстую папку. На обложке под названием компании стоял гриф Совершенно конфиденциально. Внутри было подшито порядка пятисот страниц цифр, набранных в два столбика без всяких пояснений. Лена машинально перелистала несколько страниц, потом заглянула в конец папки. Вид столбиков не отличался от начала до конца. В некоторых строчках стояли натуральные целые числа от единицы до девятизначных величин. В других значения были дробными с восемью знаками после запятой.

На сто тридцать восьмой странице Лене попалось иррациональное число. Рядом с ним стояла карандашная пометка Ч3Х?

Лена бросила исподлобья взгляд на Яну и Жанну, которые не обращали на нее никакого внимания. У Жанны противно пискнул в компьютере корпоративный мессенджер. Яна сидела, положив пухлые ноги в остроносых черных туфлях на раболепный шреддер и красила ногти на руках. Насколько реалистично в этой ситуации Лена должна была изображать усердие? Она начала листать страницы с цифрами по одной, но довольно быстро. Вскоре ей попалась еще одна карандашная интерполяция — непристойного свойства рисунок на полях, выполненный уверенными штрихами и не без изящества.

Лена вздохнула. Предложенные для изучения колонки цифр содержали для нее не больше смысла, чем порнографическая картинка; меньше, если на то пошло. Она долистала папку до конца и не встретила больше ничего интересного.

Стараясь как можно чаще выходить из комнаты, где ей было неуютно, Лена время от времени заглядывала в приемную, но там почти всегда сидел как минимум один посетитель.

Как ходоки у Ленина! — написала она Ане в мессенджере.

Мертвяки, — откликнулась Аня. — Я думала, ты не носишь юбки.

Ну почему, — отбарабанила Лена. — Просто не хотела по приказу.

Я думала, у тебя что-то не так с ногами, — сообщила Аня.

Вот еще! — возмутилась Лена.

Ну, больные например… — продолжила Аня.

Вы сами тут все больные! — с легкой обидой выпалила Лена.

— Разобьешь клавиатуру, будешь покупать за свои деньги, — желчно сказала Жанна.

После этого Лена старалась нажимать на клавиши беззвучно, и в результате медленно, что в значительной степени лишало виртуальное общение непосредственности.

Вечером по дороге домой она пыталась утешать себя тем, что ее работа, хоть и бессмысленна, по крайней мере не обременительна. На следующее утро Жанна первым делом прислала ей файл с договором на русском и английском языках, а Яна положила на стол бумажную копию того же договора на семидесяти страницах.

— Сравни два варианта, — распорядилась Жанна. — Составь список всех отличий.

Лена потратила весь день на то, чтобы сверить каждое слово. Задача была кропотливой, и Яна с Жанной все время отвлекали: то требованиями кофе, то громким разговором о светской театральной премьере, которую они посетили накануне. Кто-нибудь из них то и дело вспоминал какую-нибудь знаменитость, мелькнувшую в толпе, после чего следовало детальное и как правило презрительное обсуждение замеченной одежды, обуви и аксессуаров. У Жанны был резкий лязгающий голос, звук которого, похожий на работу какого-нибудь неисправного станка для обработки металла, каждый раз заставлял Лену вздрагивать. Яна говорила на высокой пронзительной ноте, приближавшейся по тональности к психотронному оружию. Лена, стискивая зубы, бегала глазами от монитора к бумажным листам и обратно. К вечеру оказалось, что два текста абсолютно идентичны.

Она сообщила об этом Жанне, которая готовилась к выходу, корча ритуальные гримасы перед миниатюрным зеркальцем.

— У тебя не работа, а сплошная лафа, — сварливо клацнула Жанна.

В пятницу Лена проспала и опоздала на полчаса. Ворвавшись в комнату, она попробовала виновато улыбнуться, но Яна и Жанна встречными взглядами ясно дали понять, что видят в ней в лучшем случае какое-нибудь гадкое пресмыкающееся. Ленино кресло было занято. В нем, медленно вертя кресло вокруг оси и вертясь вместе с ним, сидела Уткина.

Лена остановилась у двери.

Уткина молча сделала полный круг, толкнулась рукой о стол и продолжила вращение.

— Я пришел к тебе с приветом, — сказала она куда-то в окно.

Лена тут же вспомнила продолжение четверостишия и поспешно начала оправдываться:

— Я случайно. У нас на линии поезда не ходили, человек бросился на рельсы. Это больше не повторится.

Уткина неторопливо поворачивалась лицом к ней.

— Насмерть? — с интересом спросила она.

— Я не знаю, — пробормотала Лена, вспомнив, что о несчастных случаях в метро обычно сообщают в новостях, и поэтому ее ложь может легко вскрыться.

— Как это не знаешь? — поинтересовалась Уткина, уплывая. — Если ты уверена, что это больше не повторится, значит насмерть. Конечно, ему могло, например, отрезать ноги. Но даже так ему ничто не помешает снова броситься на рельсы в инвалидном кресле.

— Я имела в виду… — начала Лена.

Уткина внезапно издала громкий звук непреодолимого рвотного позыва. Яна и Жанна подняли головы.

— Что случилось? — испуганно спросила Лена.

— Голова закружилась от твоего кресла, — слабо объяснила Уткина. — Я представила, что ему могло колесом разрезать живот… и кишки… на рельсах…

Ее горло спазматически дернулось, и она подставила под подбородок раскрытую ладонь.

— Помоги мне дойти до туалета, — сказала она.

— Ой… я… — забормотала Лена.

Уткина встала, подошла к ней и оперлась о ее плечо.

— Иначе я за себя не отвечаю, — сказала она.

— Я тоже себя плохо чувствую, — шепнула Лена, ловко выскользнула из-под ее руки и метнулась в освободившееся кресло.

Уткина посмотрела на нее изучающим взглядом.

— Заразилась от подруги, наверное, — предположила она.

— От какой подруги? — удивилась Лена.

— Ах да, — вспомнила Уткина. — Я же говорю, с приветом пришла. Подруга твоя, ледышка из приемной. В психушку загремела.

— Давно пора, — сказала Яна.

Уткина покачала головой.

— Все забываю. В одно ухо влетает, в другое вылетает.

С этими словами она вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Лена выждала несколько минут и тоже выскользнула в коридор. В приемной Новощекина на Анином месте сидела тяжело беременная из отдела кадров и заполняла сканворд.

— Я думала, вы… — начала Лена и осеклась.

— Ложная тревога, — спокойно объяснила та, не поднимая взгляд. — Любимый инструмент неаполитанца.

— Орган? — машинально предположила Лена, уловив католическую коннотацию.

— Мандолина, — пробормотала беременная, водя карандашом.

Лена немного помолчала, потом спросила:

— А что с Аней?

Беременная покачала головой.

— Авитаминоз, — сообщила она, останавливая карандаш над страницей. — Больше овощей и фруктов. Соки, желательно свежевыжатые. Хлеб только бородинский или из амарантовой муки. Овсяная каша. Молоко свежее, непастеризованное. Крапивный суп. Салат с листом манжетки и подорожником. Зимой особенно тяжело, поэтому хорошо засушивать корень одуванчика…

Лена тихо закрыла дверь.

Когда в обеденный перерыв Яна с Жанной ушли в столовую, она поспешно съела свое ежедневное яблоко и позвонила Краликовой. Та недовольно похмыкала в трубку и дала Лене адрес больницы.

— Можно мне сегодня уйти на полчаса пораньше? — робко спросила Лена под конец дня у погруженной в глянцевый журнал Жанны. — Я хочу навестить Аню.

— А мою почку тебе не нужно отдать? — ни к селу ни к городу спросила Жанна и перелистнула страницу.

Ехать нужно было в унылое Измайлово, и от метро двадцать минут на автобусе. Высокий желтый забор, похожий на фортификационный, скрывал парк со столетними деревьями, среди которых плохо заасфальтированная дорога вилась живописно и таинственно. Яркий задний свет отбросил Ленину тень под колоннаду корабельных сосен. Лена едва успела отскочить, и мимо нее промчалась со включенными фарами «скорая», высоко подпрыгнувшая на ухабе с предсмертным криком то ли подвески, то ли заключенного внутри пациента. От заднего колеса оторвался колпак, просвистел в метре от Лениной головы и улетел в парк.

На окошке справочной у Лены перед носом задернулись шторки.

— Девятый час, девушка, — раздраженно сказал изнутри скандализированный голос. — Мы закончили принимать.

— Мне бы хотя бы узнать, что с моей подругой, — взмолилась Лена. — Она в психиатрическом отделении.

После нескольких секунд молчания шторки разъехались в стороны. Пожилая женщина с изуродованными перманентной завивкой волосами смотрела на нее поверх очков.

— У нас нет психиатрического, девушка, — полным невыразимых намеков голосом сказала она. — К сожалению.

Лена растерянно помолчала.

— Как фамилия? — потребовала женщина.

Пауза затянулась до неловкости.

— Не знаю, — сказала наконец Лена.

— Кто вас в психиатрическую направил? — с подозрением поинтересовалась собеседница.

— Ее Аня зовут, — обреченно сказала Лена. — Она сегодня или в крайнем случае вчера вечером поступила. Может быть, ночью.

Женщина подперла подбородок ладонью и посмотрела на Лену с видом бесконечного терпения.

— Аня? — переспросила она. — Редкое имя. Впервые слышу.

— Мы с ней коллеги, — предприняла Лена последнюю отчаянную попытку. — Я просто боюсь, что с ней что-то серьезное… и я даже не знаю, навестит ли ее кто-то еще…

Женщина вздохнула и открыла лежавший перед ней толстый журнал, своей ветхостью и безысходностью напоминавший книгу Судного дня.

— Смотри-ка, — с интересом сказала она, обращаясь не столько к Лене, сколько к самой себе. — За два последних дня единственная Анна.

Лена в надежде приподнялась на носках.

— Анна Ледышко. Двадцать четыре года.

— Это она, она, — радостно подтвердила Лена.

Женщина вздохнула и посмотрела на маленькие золотые часики.

— Мы в такое время только к умирающим пускаем, — заметила она.

— Значит, у нее все хорошо? — Лена разулыбалась.

— Триста восьмая палата. Хирургия, третий этаж.

Лена поднялась по старинной каменной лестнице. Нужная ей дверь была слегка приоткрыта.

Палата была двухместной, и в одном углу на койке лицом к стене храпела женщина, от которой поверх одеяла видна была только маленькая седая голова с пепельного цвета профилем. Громкость храпа казалась несоразмерной хрупкой конструкции.

В противоположном углу на другой койке лежала Аня, тоже укрытая до подбородка и смотревшая на Лену снизу вверх огромными синими глазами без всякого особого выражения. Рядом с ней на желтом деревянном стуле сидел Боллинг, правая рука которого была у Ани под одеялом.

Лена неуверенно улыбнулась.

— Иди теперь, — хрипло сказала Аня, обращаясь, вероятно, к Боллингу, но продолжая смотреть на Лену.

Он неторопливо извлек руку, с легким кряхтением встал, обошел Лену в дверях и, не сказав ни слова, нырнул в коридор. Его шаги замерли в отдалении.

— Подходи, что стоишь, — сказала Аня.

От ее обычной офисной манеры почему-то не осталось следа. Голос ее был тихим и каким-то далеким, но с заметным оттенком бесцеремонности.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лена, опускаясь на стул и неловко пытаясь пристроить на коленях пакет с апельсинами.

— Кинь их куда-нибудь, — предложила Аня.

Лена осмотрелась.

— Куда? — спросила она.

В палате не было ни стола, ни тумбочек.

— Под кровать, — посоветовала Аня.

Лена неуверенно заглянула под кровать и обнаружила, что там уже есть два или три пакета с апельсинами. Она опустила свой туда же. Одновременно она заметила, что в палате стоит легкий запах цветов. Возможно, глубже под кроватью лежал чей-нибудь букет. По крайней мере, Аню навещали.

— Что с тобой случилось? — спросила Лена, чувствуя странную тревогу.

Аня лежала на спине совершенно горизонтально и не сделала никакой попытки повернуться или хотя бы приподняться. Лицо ее было бледным, но на Ленин взгляд не более, чем обычно.

Вместо ответа Аня высунула руку с длинными детскими пальцами, обхватила Ленину ладонь и потянула под одеяло.

Лена от неожиданности подчинилась, но когда кончики ее пальцев коснулись голой кожи внизу живота, быстро отдернула руку.

— Что ты делаешь? — шепнула она.

Аня неподвижно уставилась в потолок, но ее губы слегка искривились, словно вслед какой-то мысли.

— Просто хотела узнать твое мнение, — пробормотала она.

— О чем? — осторожно спросила Лена.

Аня облизала губы.

— Мне кажется, они не всех достали, — сказала она после небольшой паузы.

У Лены что-то защемило в груди от ужаса, но она могучим усилием собрала волю и спросила ровным голосом:

— Ты трогала свой шрам? Он у тебя воспалился?

Храп с другой койки резко захлебнулся и смолк. Аня повернула голову. Ее соседка засвистела во сне, икнула, и храп начал нарастать снова, как разгоняющийся поезд. По Аниному лицу пробежала странная довольная улыбка, и она перевела взгляд на Лену.

— Боллинг говорит, что может поставить реле, — сказала она шепотом, — которое будет их выпускать, но не будет впускать обратно.

Лена слегка отвернулась и заморгала ресницами, загоняя назад слезы.

Возможно, воспользовавшись моментом, Аня снова схватила ее за руку и потянула к себе. На несколько секунд завязалась странная возня. Лена пыталась отнять руку, не глядя, и не применяя силу, чтобы не обидеть Аню или не причинить ей боль. Перетягивание шло с переменным успехом, но в конце концов Ленины влажные пальцы просто выскользнули из Аниной хватки.

Аня вздохнула, немного посопела обиженно, потом спросила:

— Ты что, плачешь?

Лена замотала головой, повернула голову и улыбнулась.

— Солнце сквозь слезы, — пробормотала Аня. — Как грибной дождь.

— Я просто… мне там тебя не хватает, — объяснила Лена. — Не с кем поговорить, и вообще…

— Ты, главное, с Уткиной осторожнее, — посоветовала Аня.

Лена кивнула.

— Я буду. А ты возвращайся скорей.

Аня втянула воздух сквозь зубы, словно готовясь к неловкому моменту.

— Ты только не расстраивайся, — попросила она. — Но я не вернусь.

Лена почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Почему? — спросила она.

Аня вздохнула.

— Я тут остаюсь, — объяснила она. — Я уже договорилась.

— С кем? — ляпнула Лена первое попавшееся.

— Я буду медсестрой, — сказала Аня и слегка растянула губы в улыбке.

Лена сглотнула.

— Но разве для этого… не надо специально учиться?

Аня слабо кивнула.

— Я договорилась. Они сказали, что у меня дар… от бога.

— Какой дар? — спросила Лена, начиная немного сердиться.

Аня указала подбородком в противоположный угол.

— Слышишь ее? Она до этого три ночи не спала, кричала от боли. Это я ее усыпила.

Лена засунула руку под одеяло и крепко стиснула там Анину ладонь.

— Как ты ее усыпила?

— Я ей спела, — объяснила Аня.

— Что ты ей спела?

Аня пожала плечами.

— Спой мне.

Аня улыбнулась так, словно просьба была абсурдной.

— Тебе нельзя, — сказала она.

В палату вошла женщина в белом халате с подносом лекарств.

— Так, — ошеломленным голосом сказала она. — Что тут у нас происходит? Вы время видели?

Лена подскочила со стула.

— Анечка, выздоравливай, пожалуйста, — попросила она.

Внизу у каменного крыльца больницы стоял с включенными фарами маленький старый «рено». Из окна, перегнувшись через пассажирское сиденье, выглядывал Боллинг.

— Садись, — сказал он.

Лена взвесила обстоятельства и открыла дверцу.

Не успела она устроиться поудобнее, как он рванул с места, словно боялся, что Лена передумает, и завертел руль, огибая пересохший фонтан в форме каменной чаши с воздетым над ней кадуцеем или, может быть, посохом Асклепия. В темноте было трудно разглядеть.

— Если вы меня можете высадить у ближайшего метро… — сухо попросила Лена, — какое вам по дороге…

Боллинг ничего не ответил. Они выехали на аллею, по которой Лена шла через парк. Боллинг гнал машину, будто его преследовали, но при этом умудрялся с виртуозной точностью лавировать между выбоин и вздутостей винтажного асфальтового покрытия.

Лену качало из стороны в сторону. Она прикинула, что на такой скорости они доедут до метро очень быстро, и, чтобы не терять времени, перешла к тому, что ее беспокоило:

— Мне показалось, что вы… пытаетесь злоупотребить Аниной болезнью и слабостью…

Она тщетно подождала ответа и продолжила:

— Если она вам предлагала… предлагала, например…

Машина резко съехала с обочины в придорожную траву, чуть не ткнулась носом в темные кусты и остановилась.

У Лены внутри екнуло. Она повернула голову.

— Не оглядывайся, — сказал Боллинг.

— Почему? — испуганно спросила она.

— У меня на заднем сиденье собака, — объяснил он. — Сегодня утром умерла.

Она уставилась прямо перед собой в ветровое стекло, над которым склонилась ивовая ветка.

Боллинг открыл багажник, потом долго шуршал целлофаном, наклонившись над задним сиденьем. Затем он вырос слева в поле ее зрения и остановился, глядя на Лену через стекло. Правой рукой он держал лопату и зажимал под мышкой довольно объемный сверток. В левой руке у него был фонарь наподобие тех, какие носят в старых фильмах железнодорожные обходчики.

Он поднял фонарь и посветил им на Лену.

— У тебя есть время? — спросил он.

Она открыла дверцу и ощутила на лице прохладное дыхание подступающей ночи. Боллинг нырнул под деревья парка. Свет фонаря мелькал и подпрыгивал впереди, обозначая шагающий силуэт, позади которого тут же смыкалась темнота. Мягкая земля пружинила под ногами, и Ленины каблуки немного проваливались, словно чьи-то очень маленькие и слабые руки пытались удержать ее. Лишь кое-где почти полная луна проглядывала сквозь шелестящие кроны и на короткие мгновения освещала путь. Лена два раза споткнулась, и на второй чуть не влетела носом в спину Боллинга. Она уже открыла рот, чтобы шепотом предложить более справедливое распределение доступного света, когда сисадмин довольно внезапно остановился. Теперь она впаялась в него всем телом и больно ударилась коленом о лопату. Удар, к счастью, пришелся плашмя.

— Нет смысла далеко идти, да? — риторически спросил Боллинг.

Он поставил фонарь на землю, и Лена увидела, что они стоят посреди небольшого пятачка земли, окруженного кустами бересклета и поросшего только редкими пучками травы и вездесущей снытью.

Бережно опустив сверток под ближайший куст, Боллинг закатал рукава рубашки и начал энергично копать прямо по центру прогалины. Лена отошла в сторону, так, чтобы не попасть ему под руку и чтобы фонарь не бил в глаза. У Боллинга на лице поблескивали капли пота и металлическая оправа очков. Он тяжело сопел.

Лена подумала, что нужно ему помочь, но абсурд подобной попытки, в ее офисном костюме и туфлях, был очевиден. Она виновато сказала:

— Сейчас есть такие фирмы… они забирают животное, кремируют… потом привозят…

Боллинг поднял к луне мокрое лицо.

— Что ты за мужик, — с трудом выдохнул он, — если не можешь похоронить друга своими руками.

Лена быстро устала стоять на каблуках. Ей было горько и неловко, и она старалась думать об Ане, но шумное копошение Боллинга ее отвлекало. Он обошел уже отчетливо намеченную могилу, чтобы подступиться с новой стороны, и теперь у нее перед глазами был довольно жирный волосатый кусок его спины там, где рубашка выбилась из брюк. Лена не могла понять, почему она поплелась за ним в парк вместо того, чтобы самой дойти до ворот и сесть на автобус. Боллинг громко всхлипнул. Только теперь она поняла, что у него из-под очков катился не пот, а слезы.

Он копал с исступлением, словно старался таким образом заглушить горе. Когда — быстрее, чем ожидала Лена, — работа была окончена, он воткнул лопату в холмик вырытой земли, оперся на нее и отдышался. Потом он принес сверток и опустил в могилу. Лена переступила с ноги на ногу, не зная толком, как себя вести.

— Как ее звали? — спросила она.

— Ивонна, — сказал Боллинг.

Он выпрямился, опустил по швам руки, сжатые в кулаки, и произнес:

— Прощай, хвостатый друг.

Затем он обхватил черенок лопаты левой рукой, прикрыл глаза правой и разрыдался.

3

This appears to me the first sign of the decadence that awaits the empire.

— Al Mansur

В понедельник днем Лена не выдержала и отправилась исследовать столовую. Она не любила есть одна в публичных местах, но сидеть голодной в обществе Жанны и Яны, похожих на двух сытых наглых пантер, было пределом безнадежности. Столовая оказалась огромной и светлой, неуловимо похожей на школьный спортивный зал. Вдоль одной стены у длинного прилавка тянулась очередь сотрудников, набиравших на подносы еду; остальное пространство было хаотически заставлено легкими пластиковыми столами, рассчитанными на четырех человек каждый. Кое-где на стенах висели картины абстрактного свойства. Распределение форм и цветовых пятен на них можно было принять за альтернативные варианты расстановки мебели в помещении. В дальнем углу Лена заметила выход на застекленную веранду, за окнами которой угадывался вид на реку. Больше всего Лену поразил оглушительный шум накладывающихся и резонирующих голосов, сливающихся в торжествующий варварский клекот.

Однако выбор и запах блюд произвели на нее благоприятное впечатление. Как обычно в такой ситуации, она набрала чуть больше еды, чем диктовали экономия и скромность. Отойдя от кассы с тяжелым, опасно кренившимся подносом, Лена с тревогой заметила, что все столы заняты как минимум на три четверти, и немногочисленные свободные места подразумевают присоединение к сформировавшимся и оживленно беседующим компаниям совершенно незнакомых людей.

Она двинулась среди обедающих сотрудников к веранде в надежде найти там столик, который случайно освободится в последнюю минуту. Однако у стеклянных дверей ей преградил дорогу чрезвычайно широкий в плечах и в поясе охранник, смотревший почему-то поверх ее головы.

— Я здесь работаю, — неуверенно и довольно тихо сказала Лена.

Охранник, не переводя на нее взгляда, несколько раз мотнул головой из стороны в сторону, как если бы ему по каким-то тайным, но неопровержимым внешним признакам было достоверно известно, что это не так.

— Туда нельзя? — слабо спросила Лена.

Охранник повторил равномерные вращательные движения массивной шеи.

Лена робко развернулась и в тоске осмотрела зал. На ум вновь непрошенно пришла теория концентрационных лагерей Ибисова. Зрелище массового удовлетворения любой биологической потребности никогда не бывает духоподъемным.

Посреди шумного томительного хаоса выросла широкая, крепко сбитая фигура с коротким, широкоплечим прямоугольным телом и с прямоугольной головой, в основании которой мягко золотилась ровно подстриженная бородка. Боллинг поднял на уровне плеча раскрытую ладонь. Замерев в этом жесте, он стал похож на грубо выточенный из камня языческий идол.

Лена чуть не застонала в голос.

За одним из столиков совсем рядом — намного ближе Боллинга — взметнулась вверх гораздо более энергичная рука, обладатель которой смотрел прямо на нее.

— Эй! — крикнул несколько развязный голос, перекрывая какофонию чужих разговоров и стук приборов. — Давай к нам.

В норме в Ленины привычки не входило отзываться на обращение «эй», однако текущая ситуация по ее опыту никак не могла считаться нормальной. Для верности — чтобы избежать еще одного унизительного облома, — Лена переспросила мимикой, действительно ли бесцеремонное приглашение адресовано ей.

— Да, да, — нетерпеливо крикнул парень, призывно тряся кистью руки.

Лена обошла несколько столиков и приблизилась к неожиданно возникшему спасителю. На вид он был примерно ее возраста или чуть старше. У него была густая растрепанная копна соломенных волос и лицо повзрослевшего школьного хулигана. По разные стороны от него сидели две девушки, рассматривавшие Лену с деликатным интересом.

Когда она подошла, парень подпрыгнул и ловко смахнул на середину стола несколько тарелок и стаканов, освобождая место для подноса. Лена с облегчением плюхнула еду на стол, звякнув посудой, и поспешно села, чтобы исчезнуть из поля внимания хотя бы некоторых зрителей. Ей казалось, что абсолютно все обедающие рассматривают и обсуждают именно ее.

Краем глаза она заметила, как вдалеке Боллинг механическим движением опустился за стол и неподвижно замер, глядя перед собой в тарелку.

— Меня зовут Билл, кстати, — представился развязный спаситель.

Лена тревожно посмотрела на него. У нее появилось страшное подозрение, что ее позвали вовсе не из добрых побуждений, а для того, чтобы выставить на смех ее наивность и неподготовленность к этому странному и явно полному недобрых подводных течений месту.

— Лена, — робко сказала она.

— А это Вера и Лара, — невозмутимо продолжил он.

Вера была маленькой шатенкой с мелкими, немного невнятными чертами лица и зелеными глазами. Впрочем, рядом с ее соседкой кто угодно показался бы невыразительным пятном в пространстве, случайным сгущением воздуха.

— Царственное имя, — сказала Лара.

Но это она царила над всем, чего касался ее взгляд.

Сначала Лену больше всего поразили Ларины волосы — щедрые шелковистые локоны, отливавшие, в зависимости от угла падавшего на них света, то золотом, то медью. В их обрамлении благородное лицо, безупречно женственное без малейшего намека на уязвимость, напомнило Лене принцессу из старого сказочного чешского фильма — принцессу повзрослевшую и благополучно, без всяких усилий, как подобает принцессам, унаследовавшую корону и власть. Власть, решила Лена после нескольких минут знакомства, заключается в изгибе бровей и взмахе ресниц. Не склониться перед этими глазами мог только истукан.

Лара немного повела головой в сторону, придав движению оттенок иронии, словно признавая законность Лениного восхищения и в то же время не желая пользоваться ни тенью превосходства.

Пробегая завороженным взглядом по линии ее губ, Лена одновременно видела внутренним зрением царственную спину, прямую, как у балерины, но без прилагающихся коннотаций высокомерия и многолетних усилий.

Женская красота, подумала Лена, имеет досадное обыкновение склоняться к беззащитности или неприступности. В Ларином облике мягкость и строгость соединялись, не тесня друг друга, в бесконечно гармоничное и невыразимое третье качество, поймать которое смог бы, возможно, в момент откровения, кто-то из живописцев прошлого. Мона Лиза? — подумала Лена. Пейзанка.

— Ты не бойся, — деловито сказала Вера, чувствуя, вероятно, Ленино смятение. — Мы тебя не обидим. Вчера к нам подсела особа в шароварах.

— Поэтому ты не сможешь произвести худшего впечатления, даже если будешь стараться, — подтвердил Билл.

— Кроме того, она говорила с набитым ртом, — добавила Вера.

— И чавкала, — на обвинительной ноте закончил Билл.

— Не всем повезло получить твое безупречное воспитание, — заметила ему Лара.

— А, если бы воспитание было залогом жизненного успеха! — с напускным сожалением воскликнул он.

Пользуясь непринужденной необязательностью их беседы, которая не исключала ее, но в то же время словно обегала стороной, Лена осторожно погрузила ложку в суп.

— Есть так много видов успеха, — возразила Лара. — И почти всегда их важность сильно преувеличена.

— Тебе легко говорить, — вставила Вера. Лене показалось, что фраза вырвалась у нее непроизвольно.

— Мне? — переспросила Лара.

— Что может быть важнее успеха? — потребовал Билл. — Приведи пример.

Лена не поняла, было ли его вмешательство попыткой загладить Верино смущение или, напротив, полным отсутствием интереса к чужим репликам.

— Покой? — предложила Лара не раздумывая.

— Покой покупается за деньги, — возразил он.

— Покой не продается, — заметила Лара.

— Что такое покой? — спросил он.

Лара посмотрела на Лену, словно решив, что пришло время включить ее в разговор.

— Что такое покой? — переадресовала она вопрос.

— Отсутствие желаний? — предположила Лена.

— Если бы мы все четверо не хотели есть, — торжествующе объявил Билл, — мы бы сегодня не встретились.

— В центре красного круга, — добавила Лара.

Лена бросила на нее удивленный взгляд. Впрочем, она и так смотрела на Лару, почти не отрываясь.

— Кстати, насчет веранды — это был смелый ход, — обратился Билл к Лене, меняя тему. — Ты здесь в первый раз?

Лена поймала себя на том, что сидит сутулясь, еще помня о своем желании провалиться под землю. Она выпрямила спину, постаравшись сделать это как можно незаметнее, и одновременно призналась, что работает в «Интербесте» всего неделю.

— Оно и видно, — прокомментировал Билл. — Веранда не для таких, как мы.

Он махнул головой в сторону охранника. Бросив взгляд в указанном направлении, Лена только теперь заметила над стеклянными дверями своего рода чеканное панно из похожего на латунь или бронзу материала, с криво выбитыми крупными буквами V I P посередине. Безвкусием и примитивностью этот орнамент изящно перекликался с картинами на стенах.

— Работа Церетели, между прочим, — явно прочитав ее мысли, заметил Билл с назидательным видом экскурсовода.

Лена слабо улыбнулась, не зная точно, шутят с ней или нет.

— А почему Билл? — решилась поинтересоваться она.

— Не спрашивай, — неожиданно попросила Вера. — Сейчас он начнет показывать паспорт и пересказывать генеалогию тридцати колен Фильмановичей.

Как по сигналу, Билл жестом фокусника выхватил откуда-то паспорт и мгновенно распахнул прямо у Лены перед лицом. Все это он проделал одной рукой. Она прочитала имя, которое находилось так близко у нее перед глазами, что буквы подрагивали и слегка расплывались: Вильгельм Генрихович Фильманович.

Перехватив поверх паспорта ее взгляд, Билл сложил документ и ловко отправил его в задний карман брюк.

— Мои предки водили здесь дружины, когда на этом месте еще стояли вековые леса, — гордо сообщил он.

— И готовили на костре гефилте фиш, — хохотнула Лара.

Лена покраснела и, опустив глаза, поводила ложкой в тарелке. Национальная принадлежность всегда казалась ей неловкой темой для разговора. Билл гневно направил на Лару вилку со следами картофельного пюре.

— Фильмановичи такие же евреи, как Рюриковичи, — пылко заявил он.

Вера слегка наклонилась к Лене.

— Не обращай на них внимания, — доверительно сказала она. — Ты у кого работаешь?

Лена снова смутилась из-за того, что Вера отозвалась о присутствующих в третьем лице. Но, возможно, среди них так было принято. Заданный вопрос помешал ей серьезно задуматься о возможных модификациях правил хорошего тона в этой привлекательной, но совершенно незнакомой компании.

— У Новощекина, — поспешно ответила она, — только я его почти не вижу.

— Не ты одна, — многозначительно кивая, сказала Лара.

Над столом повисла пауза, и Лена тут же записала это на свой счет.

— Я себя чувствовала как дура с этим подносом, — сказала она не к месту, но пытаясь таким образом завуалированно поблагодарить всех троих за включение в их общество.

— Главное, что Яйцинг чувствовал себя как дурак, — рассеянно отозвался Билл.

Вера засмеялась. Лара загадочно улыбнулась.

— Кто? — недоуменно переспросила Лена, потом поняла и покраснела.

— Когда я смотрю на его бородку, — добавил Билл, — я всегда вспоминаю, что еще каких-то сто лет назад стриженые человеческие волосы в патоке использовали, чтобы гнать глистов у собак.

Лена вздрогнула.

— Он просто пережил свое время, — продолжал Билл развивать мысль. — Лишний человек. Как Печорин.

— Печорин опередил свое время, — машинально поправила Лена.

— У Билла война с Боллингом, — объяснила Вера.

— С Боллингом помимо прочих, — добавила Лара.

— Но почему? — спросила Лена.

— Сисадмин — самая презренная тварь на земле, — сообщил Билл, жуя котлету.

— Ууу, — сказала Вера. — Боллинг стер у него с рабочего компа софт какой-то виртуальной биржи.

— И сорок тысяч моих денег, — мрачно напомнил Билл.

— Если у тебя с Боллингом что-то есть… — начала Вера.

— У нее с Боллингом? — переспросил Билл и сощурился на Лену.

— Нет, — поспешно сказала Лена. — Просто он…

— Так, — отрезал Билл, откладывая вилку. — В наших рядах шпионы Мордора.

— Я хотела сказать, он совершенно ненормальный, — пожаловалась Лена.

— У тебя с ним что-то есть, — констатировала Вера.

— Мы вместе хоронили его собаку, вот и все. Так получилось.

В рядовых обстоятельствах Лена не стала бы посвящать посторонних в случайно открывшиеся ей подробности чужой личной жизни. Даже произнося эту фразу, она уже укоряла себя в легком предательстве. Но желание заинтересовать этих троих и сохранить себе место в их обществе было сильнее всего.

Так или иначе, слова достигли цели. Все три взгляда повернулись к ней.

— Ты здесь всего неделю и уже успела похоронить собаку Боллинга? — уточнила Вера.

Лена стыдливо кивнула.

— Я слышал много экзотических предлогов для знакомства с девушкой, — задумчиво пробормотал Билл, глядя в потолок. — Надеюсь, эта скотина не убила собаку специально.

— Ты что, — сказала Лена. — Он проплакал всю ночь.

— Раскольников тоже плакал, когда убил старушку.

— Ты провела с ним ночь? — неумолимо подхватила Вера, у которой, видимо, был инстинкт на существенные детали.

У Лены непроизвольно дрогнуло лицо и сжались плечи.

— В машине, — торопливо объяснила она. — Я имею в виду, в парке. Сначала он был не в состоянии тронуться с места, а потом, когда мы доехали до ворот, они уже были заперты на ночь.

— Вы замечали, — спросила Вера, — что в жизни все так? Летней ночью в запертом парке не с тем, с кем хотел?

— Теперь он обязан на ней жениться, — прокомментировал Билл и повернулся к Лене. — Он уже сделал тебе предложение? Если нет, я могу набить ему морду.

— Он каждое утро в восемь пишет мне эсэмэской «доброе утро», а вечером в десять — «спокойной ночи».

— Я рад, что он заботится о твоем режиме, — заметил Билл. — От недостатка сна бывают круги под глазами.

— Также от желчного характера, — вставила Лара, которая до этого молчала и пила маленькими глотками компот из сухофруктов, как если бы это было белое вино. Она задумчиво посмотрела на Лену и спросила: — Ты его боишься?

Лена, обычно не склонная к признанию слабости, пожала плечами.

— Он немного… инопланетный, — объяснила она. — Не знаешь, что он может сделать.

— По статистике, четырнадцать процентов немотивированных убийств совершается сисадминами, — вставил Билл.

Лара окинула его изучающим взглядом.

— Я думаю, тебе не стоит бояться немотивированного убийства, — спокойно сказала она и снова повернулась к Лене. — Представляю, как он тебе портит каждое утро и каждый вечер.

Интересно, всегда ли она обедает в одно и то же время, подумала Лена.

— Почему бы тебе не заблокировать его номер? — предложила Лара.

— Это вынудит его на решительный шаг, — вставил Билл. — Он придет с цветами и коробкой зефира.

— Мы подождем шампанского и бриллиантов, — возразила Лара и, протянув руку, легонько потерла Ленино плечо.

Я сплю, подумала Лена.

— Женщины! — с наигранным презрением воскликнул Билл. — Как удобно не иметь принципов!

Вера громко фыркнула.

— Если наши принципы не всем по карману… — сказала Лара, пожимая плечами.

Лена не могла оторвать от нее взгляд, и поэтому удивилась, когда Вера сказала откуда-то сверху:

— На этом захватывающем месте, мальчики и девочки, я должна вас оставить.

Лена подняла глаза. Вера, уже задвигая стул, рассматривала ее с отчетливым интересом. В тот же момент, впрочем, когда Лена заметила ее внимание, она перевела взгляд вниз на часы и добавила:

— Некоторым из нас приходится зарабатывать себе на жизнь.

Билл не подал вида, что заметил Верино прощание.

— Девушка, мы отчаливаем или мы будем стоять? — раздался бесцеремонный голос.

Уткина протиснула бедро между Верой и ее освободившимся стулом и громыхнула об стол тарелкой с куском рыбного филе и щедрой порцией картофельного пюре.

Лена вздрогнула.

Плюхнувшись на Верино место, Уткина обвела глазами компанию и сказала:

— А! Partie carrée.

Лара повернула к ней заинтересованное лицо и скользнула взглядом по ее довольно примечательной жилетке цвета грозовой полночи.

— Для тех, кто гимназий не кончал, — объяснила ей Уткина, — это значит «приятного аппетита».

Лара вежливо улыбнулась.

Билл скрестил перед собой вилку и нож и демонстративно отгородился ими от Уткиной. Она благожелательно сощурилась на него, и отраженный лезвием ножа солнечный зайчик пробежал по ее лицу. Затем она обхватила пальцами его запястье и впилась красными ногтями в кожу.

— Ай! — вскрикнул он, поспешно отдергивая руку и отодвигаясь ближе к Ларе.

Задрав рукав, он показал ей запястье, на котором блестела красная капля.

— До крови, — гордо сказал он.

Лара тонкими пальцами повернула его ладонь к себе. Билл сделал пол-оборота в ее сторону и ухмыльнулся со счастливым глуповатым видом.

Уткина набила рот, наклонилась к Лениному уху и невнятно сказала, плюясь картофельным пюре:

— Она на него взглянула, и он уже рамоли.

— Что? — растерянно переспросила Лена.

— Да тебе и самой, Найденова, — продолжала та, отламывая кусок палтуса, — далеко до быстрых разумом Невтонов.

Лена чуть было не поперхнулась от обиды, метнула ошеломленный взгляд на Лару и поймала себя на том, что автоматически ищет у нее защиты. Лара между тем сидела, сложив руки перед собой и серьезно слушая какую-то белиберду, которую нес Билл.

— Не думай, — говорил он, — что «Интербест» — предел моих мечтаний. Как только у меня появится стартовый капитал…

— Где берут стартовый капитал? — нежно спросила Лара.

Билла вопрос нисколько не смутил. Напротив, он только оживился, хотя при этом понизил голос.

— Один мой знакомый, — начал рассказывать он, — открыл офис «Сбербанка» в Бутове. Арендовал у застройщика подготовленное помещение. Повесил над дверью вывеску зелеными буквами и налепил объявление: «Приносим извинения за временные неудобства, наш офис находится в процессе отделки». И проработал один день. Вечером закрылся, снял вывеску и уехал в Домодедово. Теперь живет в Таиланде на собственной вилле.

— Верно ли говорят, — спросила слева Уткина, — что у нашей Ледышки, как у святой Лидвины, язвы пахнут ландышем? И что она тоже собирается исцелять наложением рук?

— Пением, — машинально ответила Лена. Она пыталась прислушиваться к дальнейшему разговору Билла и Лары.

— Хм, — сказала Уткина, соскребая вилкой остатки пюре. — Наложение рук — это примитивная технология электрофореза, тут все понятно. А вот насчет исцеления пением…

Уткина закашлялась и начала задыхаться.

Билл вскочил с места, обошел Уткину сзади и с видимым удовольствием начал энергично стучать ей по спине под удивленным взглядом Лары и испуганным Лены.

Уткина схватилась за горло левой рукой, а правой замахала назад, отгоняя Билла.

— Кость застряла, — прохрипела она.

Лара достала из сумочки изящную синюю пудреницу, подняла крышку с зеркальцем и протянула Уткиной.

Билл схватил Уткину под мышки и потянул вверх.

— Прием Геймлиха, — предложил он.

Уткина ловко обогнула ногой стул и пнула Билла каблуком в берцовую кость.

— Ай, — сказал он, поднимая одну ногу, как цапля, и обхватывая руками со страдальческим видом.

— Мне нужно большое зеркало, — выдавила из себя Уткина, подхватывая Лену под руку.

Лена, у которой шла кругом голова, автоматически начала подниматься. Лара взяла ее за другую руку и потянула вниз.

За одним из ближних столиков раздался оглушительно громкий и совершенно непристойный звук. Только что присоединившийся к компании сотрудник испуганно подскочил со стула, вокруг него загоготали на разные лады, после чего перешли к нестройному хору:

— Happy birthday to you, happy birthday to you…

Зазвенели стаканы с компотом, вся компания громко чокалась. Уткина с Ларой еще немного поперетягивали Лену в разные стороны, но Уткина быстро уступила.

— Учебная тревога, — сказала она своим прежним голосом и обвела глазами стол. — Мы обязаны время от времени проверять готовность сотрудников к оказанию первой помощи.

— Дай встретить тебя в темном переулке, — предложил Билл, с сердитым видом потирая ногу.

— Где твой кинжал? — беззлобно спросила Уткина. — Вот грудь моя.

Она выпятила вперед грудь и начала расстегивать пуговицы на жилете. Билл тут же затравленно посмотрел по сторонам и машинально, вероятно, придвинул стул чуть ближе к Ларе.

— Не здесь, — попросил он. — У меня нет с собой кинжала.

Лара приподняла брови и втянула щеки, будто пытаясь удержаться от смеха. Билл отчаянно покраснел от подбородка до ушей.

— Хм, — недовольно сказала Уткина и пожала плечами. — Один и без оружия.

Оставив две пуговицы расстегнутыми, она протянула руку, взяла Ленин початый стакан с компотом и выпила залпом.

— Одолжи у своей дамы пилочку для ногтей, — предложила она, отставляя стакан и с вызовом глядя на Лару. — Или булавку.

— Погнется о кирасу, — дружелюбно возразила Лара.

— Мы, кажется, не встречались, — насупив брови, со значением произнесла Уткина.

— Лара, — сказала Лара.

— Клара? — подозрительно переспросила Уткина.

— Глухая тетеря, — проворчал Билл.

Пользуясь моментом и Лариной покровительственной близостью, Лена повернулась к Уткиной и спросила:

— Почему вы все время пытаетесь заманить меня в туалет?

Одновременно она дивилась тому, как Ларе удается сочетать подвижность лица с безупречной гладкостью кожи. Возможно, дело было в том, что Лара меняла маски одним движением какого-нибудь крошечного мускула, о существовании которого анатомы даже не подозревали. Сейчас она выглядела так, будто никогда в жизни сильнее не забавлялась, хотя ее губы сохраняли неподвижность.

— А! — удовлетворенно произнесла Уткина. — Теперь ей стало любопытно.

— Меня это держит в постоянном напряжении, — укоризненно сказала Лена.

— А нечего напрягаться, — опять вдруг рассердилась Уткина. — Туалет — это древнее сакральное место.

— Тоже мне, элевсинские мистерии, — фыркнул Билл.

— В чем, по-вашему, социальная функция туалета? — угрожающе спросила Уткина, обводя глазами стол.

— У туалета нет социальной функции, — сказала Лена. — Вся суть как раз…

— Двоечница, — прервала Уткина и качнулась на стуле, пихнув Лену рукой в бок. — В туалете рождается чувство юмора. Ты думаешь, обезьяну превратил в человека труд? Обезьяна тоже прекрасно умеет трудиться, как доказали зоологи. Просто в норме не хочет. Обезьяна стала человеком тогда, когда обратила внимание, что органы размножения совмещены с органами выделения, и нашла этот факт курьезным.

Лара громко хмыкнула.

Уткина подняла руку и довольно невежливо указала на Лару пальцем.

— Вот о чем я говорю. Все древние мистерии разыгрывались в пещерах или священных рощах, которые были по совместительству чем?

Она опять обвела глазами стол и ответила сама себе:

— Сакральными отхожими местами.

— И чему там учились посвященные? — поинтересовался Билл.

— Не воспринимать себя слишком серьезно, — объяснила Уткина. — Возьмите дикие племена Амазонии, Африки или какой-нибудь Новой Гвинеи. Почему они до сих пор на первобытной стадии развития, хотя давно могли изобрести колесо и микропроцессор?

— Почему? — заинтересованно спросила Лена, вопреки себе увлекаясь темой.

— Потому что до сих пор не поняли шутки.

— Ну уж… — сказала Лена.

— Юмор — это метафора, обнажающая гротеск существования, — спокойно продолжала Уткина. — Когда происходит грехопадение? Когда Адаму впервые приходит в голову использовать свой орган по другому назначению. Опасность не в том, что он порвал Еве целку, а в том, что он никогда больше не сможет видеть мир буквально.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовалась Лара.

— Вы, случайно, не кантианка? — с подозрением спросила Уткина, враждебно глядя на нее исподлобья.

— Вы меня разоблачили, — с улыбкой признала Лара.

— Любой прогресс человечества, — изрекла Уткина, — или науки, или чего там еще возможен только в качестве шутки. Возьмите то же колесо. Посмотрите на него, отрешившись от практических аспектов, и вы увидите, что это гротескный объект. Земля круглая? Очевидная шутка для всех, кто по ней ходит. Недаром инквизиция сжигала еретиков в шутовских колпаках. Летательные аппараты тяжелее воздуха? Термоядерный синтез? Айфон, который нужно обновлять раз в год? Что из этого не гротескно, я вас спрашиваю?

— Уткина, я не подозревал в тебе таких глубин, — заметил Билл.

— Кстати, идея глубины в сознании человека неразрывно связана с идеей испражнения… — начала Уткина.

— Больше всего это напоминает сумасшедший дом, — рассказывала Лена пару дней спустя Марине Безруковой, своей лучшей подруге еще со школьных времен. — Сумасшедший дом, покинутый врачами и оставленный в управление душевнобольным.

— Транзитный Уран входит в двенадцатый, — задумчиво откликнулась Марина, глядя в монитор. — Делая оппозицию к куспиду шестого…

Они сидели у заставленного кактусами подоконника, на который Лена то и дело пыталась опереться локтем и каждый раз отдергивала руку с легким вскриком, натыкаясь на колючки разной степени жесткости. Августовский закат золотился в просторном старинном дворе за оранжевыми вертикальными жалюзи, в которых шелестело дыхание вечернего города, напоминавшее о приближении ночи и осени.

Марина, всегда отличавшаяся взбалмошным непредсказуемым характером, не выбрала после школы прямую дорогу высшего образования, и за те годы, что Лена училась в университете, успела сменить несколько профессий и закончить несколько учебных заведений альтернативного толка, в которых учили непрактичным вещам типа китайской чайной церемонии, тибетской медитации и игры на фондовой бирже. Как ни странно, из всех этих сомнительных начинаний Марина умудрялась извлекать вполне весомую материальную выгоду, причем совмещая без видимого труда применение уже освоенных знаний с новыми интересами столь же эксцентричного свойства. Кроме того, она как будто инстинктивно владела искусством заводить связи среди хорошо обеспеченных и даже влиятельных людей, которым неожиданно оказывались совершенно необходимы ее специфические и столь далекие от повседневной жизни навыки. В результате Марина никогда не испытывала недостатка в источниках дохода и, теряя один из них, обычно тут же находила два новых, в какой-нибудь совершенно неожиданной сфере.

В последние три года она писала ресторанные обзоры для одного не очень популярного, но безупречно снобского глянцевого журнала, созданного богатым нефтяником для развлечения скучающей жены. Журнал осваивал инвестиции без оглядки на рынок и оплачивал не только дорогие ужины, но и каждое слово рецензии, включая союзы и предлоги. Кроме того, насколько Лене было известно, Марина преподавала особенно редкую разновидность йоги жене другого (а могло статься, и того же самого) бизнесмена, посещая ее три раза в неделю на средиземноморской вилле в ближнем Подмосковье и каждый раз возвращаясь с суммой, почти эквивалентной месячному доходу квалифицированного, но не такого экзотического специалиста. Кое-какими менее стабильными заработками Марина жонглировала шутя и из чистой любви к искусству в свободное от основной работы время. Основной же работой в тот момент было ассистирование психоаналитику Троицкому, занимавшемуся частной практикой среди людей настолько состоятельных, что они могли позволить себе пару-тройку диагностированных неврозов. Практика была эксклюзивной; несколько раз, навещая Марину в офисе на Большой Садовой, Лена видела во дворе черные джипы с охраной и поднималась на крыльцо скованной походкой под тяжелыми взглядами плечистых пустоглазых истуканов. Марина была, на первый взгляд, лишь чем-то вроде секретарши, следившей за расписанием приемов и отвечавшей на телефонные звонки; однако, учитывая имена и общественное положение некоторых пациентов, даже этот круг обязанностей и сопряженная с ним ответственность поражали воображение.

Однажды, болтая с Мариной за ее стойкой, разделявшей приемную на два отсека, Лена подняла голову на звук открывшейся двери и встретилась глазами с вошедшей женщиной, мгновенно узнаваемой из-за того, что ее лицо редко сходило с экрана телевизора и со страниц глянцевой прессы. Марина непринужденно, почти пренебрежительно поздоровалась с пациенткой и добавила дежурную фразу:

— Ваше время начинается через три минуты. Евгений Федорович вас примет ровно в шесть.

Вошедшая скромно присела в кресло для посетителей, и Марина, как ни в чем не бывало, продолжила беседу, игнорируя Ленины распахнутые глаза и попытки указать немым движением бровей на ожидавшую по другую сторону стойки знаменитость. За пять секунд до шести по круглым настенным часам, похожим на больничные, Марина встала, подошла к двери кабинета, приоткрыла ее без подобострастия и ровно произнесла:

— Прошу вас.

Вернувшись в свое кресло, она сообщила:

— Вообще-то, Троицкий мне не разрешает никаких гостей, по понятным причинам, но для тебя делает исключение.

— Для меня? — переспросила Лена.

— Ммм, — Марина утвердительно кивнула. — Я ему сказала, что ты моя лучшая подруга и я в тебе абсолютно уверена.

Немного подумав, Лена с любопытством поинтересовалась:

— Получается, он тоже абсолютно уверен в тебе?

Марина загадочно улыбнулась.

— Он три месяца меня уговаривал у него работать, — ответила она не совсем прямо.

И действительно, оседлость и относительная монотония такого рабочего места были на Марину непохожи. Как выяснила постепенно Лена, Троицкому удалось ее соблазнить двумя вещами: во-первых, фантастической по всем разумным меркам зарплатой и, во-вторых, тем, что несколько раз в неделю по окончании рабочего дня он задерживался на час-другой, чтобы обучать Марину своей профессии, устраивая для нее, таким образом, что-то вроде частных семинаров. Одновременно он зачислил ее в обход правил на заочное отделение престижного учебного заведения, в котором преподавал.

Но и этого было Марине мало: последний год она ходила заодно на курсы астрологии.

— Не уверена, что мне может помочь астролог, — скептически бормотала Лена, по-собачьи положив подбородок Марине на плечо и разглядывая экран монитора, на котором по исчерченному разноцветными линиями колесу были разбросаны загадочные символы. — Психиатр, может быть. Или даже экзорцист.

Она успела рассказать Марине про первые дни в «Интербесте» и своих новых знакомых, за исключением Лары. Лару она еще не готова была обсуждать.

— Первый раз вижу человека, который не хочет знать свое будущее, — проворчала Марина.

— Но это временной парадокс, — объяснила Лена. — Если ты знаешь свое будущее, то ты можешь его изменить, а значит, опровергнуть предсказание. Поэтому любое предсказание обречено быть неверным. Можно мне еще кофе?

В углу под стойкой у Марины стояла на столе красная машина, перерабатывавшая разноцветные капсулы в ароматный напиток.

— По-твоему, все астрологи на протяжении веков были идиотами? — спросила Марина, протягивая руку к стеклянному контейнеру с капсулами.

— Или шарлатанами, — согласилась Лена. — Исключая, конечно, присутствующих.

— Ах вот как, — сказала Марина, не отрывая взгляд от монитора и одновременно вставляя капсулу в кофемашину. — В таком случае, не прибегай ко мне плакаться, когда через год у тебя Сатурн войдет в шестой дом с Нептуном на куспиде.

— У меня пока даже первого дома нет, если не считать мамину квартиру, — заметила Лена.

— Эк ты оживилась на кофеине, — фыркнула Марина, ставя перед ней новую чашку с кофе.

Лена поднесла кофе к губам, подула на него и вернула остывать на подоконник.

— Ну хорошо, так что мне обещают звезды через год? — примирительно спросила она.

— Возможно, тебе придется пересмотреть свой розовый взгляд на жизнь, — мрачно предположила Марина. — Нептун управляет мечтами и идеалами, а Сатурн накладывает на все вокруг себя жесткие ограничения.

— Когда это у меня был розовый взгляд на жизнь? — удивилась Лена.

— Солнце мое, — с суровой фамильярностью сказала Марина, — ты встретила на новой работе пару эксцентричных персонажей и уже зовешь психиатра. Ты домашнее тепличное растение, которое еще не видело настоящей зимы. Люди коварны, мир жесток, и ты к нему не готова. Кроме того, учитывая оппозицию Урана к Нептуну, я бы на твоем месте была осторожнее с водой…

Лена облокотилась на подоконник, задела локтем кактус и, тихо вскрикнув, отдернула руку. Чашка кофе, предупредительно звякнув о блюдце, полетела вниз и выплеснула дугообразный темный с золотистым отблеском фонтанчик Лене на джинсы.

— … и с другими жидкостями, — задумчиво закончила Марина, глядя на расползавшееся по синей ткани мокрое пятно.

Лена подскочила из кресла, беспомощно подняв руки в универсальном жесте всех облитых.

— Твою мать, — с чувством произнесла она.

— Действительно, — согласилась Марина.

— Как я теперь поеду домой?

— Если признаешь, что веришь в астрологию, я найду тебе юбку.

В шкафчике из белого дерева — под общие тона светлой приемной — у Марины нашелся целый гардероб. Зная свою подругу, Лена не удивилась: Марина обладала обостренным чувством гармонии, а потому чувствовала себя некомфортно, если в ее представлении костюм не соответствовал оказии. Поскольку род занятий она могла менять несколько раз в день, не говоря уже о бурной ночной жизни, которую тоже успевала втиснуть в свой насыщенный график, переодеваться ей приходилось часто.

В мокрых до колен джинсах Лена изучила доступные варианты. Марина в это время деловито оценила ее фигуру.

— Боюсь, что с твоими бедрами тебе подойдет только прошлогодний вариант, — заявила она и достала из шкафа нечто красное, похожее на очень маленькую набедренную повязку.

— Это можно носить на улицу? — недоверчиво спросила Лена.

— Не на всякую, — вынужденно согласилась Марина.

— Тогда, если ты не против… — решительно сказала Лена и выудила из шкафа три вешалки с более универсальными моделями.

После этого она вопросительно посмотрела в сторону короткого коридора, за углом которого располагался кабинет психоаналитика. Марина пренебрежительно махнула рукой.

— У него клиент.

Лена скинула джинсы и быстро примерила одну за другой три юбки. Марина оказалась права: любую из них на ходу пришлось бы придерживать рукой.

— Я не знала, что ты так поправилась, — укоризненно сказала Лена.

— Все эти офисные бутерброды, — вздохнула Марина.

Лена, оставшись посреди приемной в футболке и трусах, с сомнением посмотрела на красный прошлогодний вариант.

— Давай-давай, — подбодрила ее Марина. — Ты же знаешь, что тебе хочется.

— Где у тебя тут зеркало? — спросила Лена через минуту.

— Тут нет зеркал, — хмыкнула Марина. — Троицкий не разрешает. Он здесь единственное зеркало.

Лена опустила взгляд, недоверчиво рассматривая свои ноги.

— К счастью, нам нечего стыдиться, — утешила ее Марина.

— Ты это носила? — спросила Лена шокированным тоном.

— Ну, в ночной клуб, солнце мое, — объяснила Марина. — Не к маме домой. И не с кроссовками.

Она достала телефон и, не оставив Лене времени среагировать, молниеносно сделала несколько фотографий.

— Не вздумай их никуда выкладывать, — предупредила Лена. — Если тебе дорога жизнь.

— А для чего тогда фотографировать? — удивилась Марина. — Я выложу это с тегом «жертва астрологии».

— Безрукова! — закричала Лена и попыталась вырвать у подруги телефон.

Марина ловко отскочила назад и одновременно, приложив палец к губам и указывая наклоном головы в коридор, зашипела:

— Тс-с-с!

Лена остановилась в нерешительности.

— Может быть, ты наложила на меня порчу своей астрологией, — сказала она.

— Глупая, — посетовала Марина, пряча телефон. — Астрология не для этого.

— Но можно же предотвратить неприятные события, если ты знаешь о них заранее? — просительно произнесла Лена.

Марина немного подумала.

— Можно попробовать направить события в другое русло, — утешила она.

— Например?

— Ну, например, тебя ожидает ингрессия Сатурна в шестой дом, — задумчиво сказала Марина. — Обычно это влечет за собой проблемы с работой и здоровьем…

Лена поморщилась.

— Но можно, допустим, завести в этот период домашнее животное…

Лена подняла брови.

— Домашние животные тоже управляются шестым домом, и его энергия может перенаправиться на них, — объяснила Марина.

— И у них будут проблемы с работой и здоровьем? — спросила Лена.

— Нет. Вместо работы и здоровья у тебя будут проблемы с домашними животными. Возможно. Если сработает.

— Если ход событий можно изменить, — возразила Лена, — значит, его по определению нельзя предсказать.

— Софистика! — презрительно бросила Марина.

— Возрази по существу, — предложила Лена.

Вместо ответа Марина подняла ее мокрые джинсы, молча демонстрируя Лене кофейные пятна.

— Я бы построил возражение, — мягко вмешался новый голос, — на том, что соответствие события предсказанию является не прямым, а символически опосредованным.

В проеме коридора стоял обладатель лирического баритона: сухощавый мужчина среднего роста лет пятидесяти в темно-синем костюме, с аристократически интеллектуальным лицом, черты которого сочетали безупречную солидность с полной неприметностью. Последнее могло объясняться идеальным соответствием типажу: Евгений Федорович Троицкий был настолько похож на врача и профессора, что едва ли кому-то могло прийти в голову искать в нем что-либо другое. Оправа очков типажно поблескивала золотом, маленькая бородка типажно серебрилась легкой сединой, и даже волосы, густо зачесанные назад немного на манер Элвиса, внушали идею основательной добропорядочности. Лена читала в фейсбуке, что интеллектуальная деятельность благоприятно воздействует на состояние волосяных луковиц.

С этой мыслью она потянула вниз юбку, вспыхнула и неловко пробормотала:

— Здравствуйте.

В надежде скрыть смущение и голые ноги она поспешно опустилась в кресло, но юбка определенно не была на это рассчитана, поэтому Лене пришлось тут же подскочить обратно, что со стороны не могло не выглядеть странно.

Марина, все еще державшая в руке ее джинсы, повернула их к Троицкому.

— Кофе, — сообщила она в качестве объяснения.

— А! Ммм, — сказал Троицкий, все это время не отрывавший глаз от Лениной юбки и не потрудившийся даже взглянуть на предложенный ему альтернативный предмет гардероба.

Вероятно, убедившись, что его вниманием не так легко завладеть, Марина вздохнула и сказала:

— Лена Найденова. Моя подруга.

— Очаровательно, — отозвался Троицкий, имея в виду бог знает что. — Как приятно застать двух красивых женщин за интеллектуальной беседой.

Лена окинула тоскливым взглядом свои белые носки и лежавшие в стороне кроссовки, которые она скинула, когда снимала джинсы.

Марина посмотрела на часы.

— У вас через восемь минут…

— Я помню, — прервал Троицкий. — В противном случае непременно поделился бы с вами кое-какими соображениями об истоках астрологии. — Его голосовые модуляции имели обволакивающий эффект, словно были специально рассчитаны на легкий гипноз пациентов и студентов. Он поднял взгляд и улыбнулся Лене немного плотоядной улыбкой, демонстрируя ровные, но слегка желтоватые зубы. — Звезды мне сегодня определенно благоволят. Надеюсь, вам тоже.

Лене казалось, что ситуация красноречиво говорит об обратном.

— В проблемах на работе для меня нет ничего нового, — брякнула она, понимая необходимость ответить хотя бы из вежливости. — А то, что через год у меня должно пошатнуться здоровье, так это неудивительно.

— Ну, по крайней мере, сегодня простуда вам не грозит, — обнадежил Троицкий, бросая взгляд за окно в летние сумерки. — Даже в этой… ммм… экзотической обновке.

— Ей благоволят, даже не сомневайтесь, — заметила Марина, словно хотела поддержать своего шефа. — Юпитер скоро войдет во второй дом, которым сам управляет, и соединится там с натальным Плутоном.

— Трудно поверить, что Юпитеру с Плутоном есть до меня какое-то дело, — пробормотала Лена и попыталась как можно непринужденнее повернуться к Троицкому вполоборота, чтобы хоть немного сместить анатомически мотивированную фокусировку его настойчивого взгляда.

— Ну почему же, — возразил Троицкий, — оба были вполне неравнодушны к… ммм…

— Кажется, их женщинам не очень везло, — поспешно прервала Лена. — Надеюсь, это не к замужеству.

— Это к богатству, — объяснила Марина. — Так что не забудь про своих друзей, особенно про тех, кто первым это предсказал. И не пытайся опровергать из чувства противоречия.

— Откуда ко мне может прийти богатство? — спросила Лена, стараясь скрыть легкое раздражение. — Тем более если я не собираюсь замуж. Жаль, что твои предсказания нельзя застраховать.

— Почему бы вам не открыть свой бизнес, раз вы так материалистически настроены? — поинтересовался Троицкий.

— По страхованию предсказаний?

— Что-нибудь менее рискованное, — предложил он. — Вам не понадобится другой рекламы, кроме… ммм…

— Боюсь, для этого я слишком инертна, — торопливо сказала Лена.

— Тогда купите лотерейный билет. Плутон, Юпитер все-таки.

— Вы думаете, боги не справятся без ее помощи, Евгений Федорович? — ревниво спросила Марина.

— Почему бы нам не собраться через год, — предложил он, — и не поставить точку в этом древнем вопросе?

За его спиной открылась дверь, и в офис вошел мужчина лет тридцати с всклокоченными волосами, в которых чередовались крашеные пряди нескольких цветов. Троицкий бросил на Лену последний вороватый взгляд, сложил черты лица в прохладную улыбку и повернулся к клиенту.

— После вас, — сказал он в профессорской манере, наклоняя голову и протягивая руку в сторону кабинета.

Не убежденная астрологией, Лена, тем не менее, находила для себя странное удовольствие — практически полностью лишенное любопытства — в широком круге Марининых эзотерических интересов. Ей самой казалось, что путь к духовному совершенству через арканные практики требует слишком много времени и сил, а ведь что-то должно оставаться и на материальную повседневность: неспроста все-таки человек рождается именно в нее прежде, чем становится открыт для более высоких материй. К тому же из всего пестрого разнообразия доступных путей так легко было выбрать ошибочный. Было бы обидно потратить большую часть жизнь на заблуждение какого-нибудь ложного пророка или выдумку откровенного шарлатана. С другой стороны, иметь опосредованную связь с вечным через Марину было легко и приятно; и Лена признавала за ней некоторый инстинкт, который мог удержать ее от неверных шагов в этом направлении. Примерно так человек, не имеющий никаких личных инвестиций в мировую политику, тем не менее с интересом узнает о ней из газет.

Частичным следствием было отсутствие в Лениной жизни других глубоких дружеских связей. Подруги, заведенные faute de mieux на филфаке, по сравнению с Мариной казались поверхностными и тривиальными до безмозглости; большинство из них не интересовались даже литературой.

Эта мысль, навеянная визитом к Марине, напомнила ей про Ледышку. И снова Лена вздохнула, но не от скуки, а скорее от смутной тревоги. В пятницу она еще раз попросила у Жанны разрешения уйти пораньше. Жанна окинула ее своим самым черным взглядом, порылась в ящике стола и достала оттуда старую картонную папку со скоросшивателем.

— Дуй сюда, — сказала она.

Лена осторожно подошла к ее столу.

Жанна открыла перед ней папку, содержавшую страниц тридцать машинописного текста, напечатанного под фиолетовую копирку где-то в последней четверти прошлого века.

— Так, глаза вниз, — приказала Жанна. — Читать умеешь? Вот этот текст нужно сегодня до конца дня набрать на компьютер. Как справишься, можешь быть свободна.

Текст оказался инструкцией по распорядку дня, режиму, регламенту и технике безопасности для сотрудников НИИ биологической абсорбции цельноцеллюлозных отходов. На последней странице стояла подпись секретаря комсомольской организации Э. П. Новощекина.

— Вместо названия НИИ везде пиши «Интербест», — вдогонку кинула Жанна.

— Сотрудникам «Интербеста» запрещается помещать в центрифуги мышей, тараканов и другие посторонние предметы, — мстительно прочла Лена.

— Твое дело не рассуждать, а исполнять, — лязгнула Жанна.

Во второй половине дня, возвращаясь из туалета, Лена встретила Уткину, выходившую из лифта. Та была почему-то в приподнятом расположении духа. Обхватив Лену за талию, она воздела ее ладонь в правой руке и сделала вместе с ней несколько вальсирующих па вокруг просторного холла.

Лена с трудом вырвалась.

— Как дела? — жизнерадостно спросила Уткина. — Ты еще не в карцере?

— На исправительных работах, — хмуро сказала Лена.

— Так, — сказала ее мучительница и насупилась. — Принуждение несовершеннолетних к рабскому труду строго карается. Расскажи тете Уткиной.

Они стояли у окна в холле с лифтами, под листьями искусственной пальмы, торчавшей из декоративной кадки. Неожиданно для себя Лена начала объяснять, что ее заставляют заниматься бессмысленной работой только за то, что она попыталась отпроситься пораньше в надежде успеть сегодня к Ледышке в больницу.

По мере ее рассказа на лице Уткиной проступала снисходительная улыбка.

— Так, — повторила она, поставила правую ногу высоко на каменный край кадки и задрала юбку.

Лена испуганно огляделась.

— Сюда смотри, — одернула ее Уткина.

Ее ляжка над обшитой кружевами резинкой чулка оказалась неожиданно загорелой и стройной.

Уткина очертила острым красным ногтем квадратик голой кожи размером с почтовую марку.

— Вот на такой поверхности, — объяснила она, — легонько срезаешь кожу бритвой и втираешь в ранку небольшое количество сульфата хрома. На следующее утро имеешь язву, неотличимую по внешнему виду от симптомов третичного сифилиса. Идешь к врачу и берешь больничный. Все ясно?

— Спасибо, — слабо сказала Лена.

— Главное, не перепутай сульфат хрома с сульфитом, — посоветовала Уткина. — Это разница между неделей больничного и ампутацией ноги.

— Я постараюсь, — пообещала Лена.

В итоге она отправилась к Ане в субботу. Вспоминая с некоторой долей смущения свой первый визит, она ожидала, что парк больницы при свете дня будет более приветливым. Но усталое августовское солнце на излете лета окутывало сосны странной парализующей дымкой, и монотонный путь казался бесконечным, пока впереди из-за поворота не замаячил, наконец, старинный корпус больницы. На скамейке у сухого фонтана дремали две старушки.

Холл первого этажа пустовал, и на окне вахтерши, несмотря на приемные часы, были задернуты занавески. Лена поднялась на третий этаж. Из-за приоткрытой двери триста восьмой палаты раздавался знакомый храп. Лена заглянула внутрь.

Анина койка была безупречно застелена, как в пионерском лагере. Старушка в кровати напротив дернулась во сне и громко хрюкнула. Лена поспешно отступила в коридор и направилась дальше в глубь отделения.

У правой стены ей встретилась невысокая этажерка, набитая книгами, — по всей вероятности, оставшимися в наследство от выписанных и невыписанных пациентов. Лена остановилась и привычно пробежала глазами по корешкам. В самом углу одной из нижних полок стояло потрепанное дореволюционное издание Метафизики нравов Канта. Лена достала книгу, смахнула пыль с верхнего обреза, на котором еще сохранялись следы серебристой краски, и засунула ветхий, но приятный на ощупь томик в полиэтиленовый пакет поверх принесенного для Ледышки винограда, пообещав себе, что вернет в следующий визит.

Пройдя вдоль ряда закрытых палат, она дошла до небольшого помещения, вся наружная стена которого, полностью застекленная, была завешена изнутри плотными жалюзи. На двери висела табличка: «Старшая медсестра».

Лена постучала и, не получив ответа, приоткрыла дверь. Внутри у окна стоял письменный стол, не слишком отличавшийся от ее собственного офисного. Вдоль стен, однако, теснились старые белые металлические шкафы и медицинские столики с многочисленными инструментами, от которых, как обычно в таких местах, взгляд поспешно отталкивался, тускнел, сожалел об увиденном.

У правой стены стояла короткая узкая банкетка, на которой, поджав ноги в розовых полуботинках, лежала лицом к стене женщина в белом халате и накрахмаленном чепце. Ее дыхание, тихое, но отчетливое, было безупречно ровным.

Лена бегом спустилась на первый этаж и забарабанила костяшкой пальца в стекло справочной. Занавески оставались упрямо задернутыми.

Лена в панике обвела глазами холл. В нише под лестницей на кособоком стуле сидел охранник, закинув голову назад и упираясь затылком в стену.

Лена выбежала на улицу. Одна из старушек на скамейке приоткрыла мутный глаз.

— Почему все спят? — лихорадочно спросила Лена.

— Тихий час, — пробормотала старушка и опустила голову на плечо подруги.

Лена впервые почувствовала то, что многие чувствовали до нее и в менее странных обстоятельствах: Измайлово удушает. Она прошла аллею парка быстрым шагом, стараясь не искать взглядом место, где спала Ивонна. В метро она открыла Канта, и через страницу на нее тоже навалился сон.

4

I cried for madder music and for stronger wine,

But when the feast is finished and the lamps expire,

Then falls thy shadow, Cynara! the night is thine…

 Dowson

Eu de dia sou nulo, e de noite sou eu.

— Pessoa

Однажды в среду в начале сентября Лене пришлось пойти в кино. На экраны выходил фильм Изгнанники Плутона, в который «Интербест» зачем-то вложил бессмысленное количество денег; никто точно не знал, сколько именно. Потраченный бюджет был предметом обрывочных и загадочных реплик между Яной и Жанной, которые вызвали у Лены тайное любопытство. Она поискала информации в интернете, где вскоре нашла таблицы кассовых сборов, узнала выражение «бокс-офис» и прочла интервью с прокатчиком фильма.

Незадолго до дня премьеры среди сотрудников устроили лотерею за десять приглашений. Барабан с лотерейными билетами поставили в столовой возле кассы; каждый сотрудник получал билет вместе с чеком. Лена попробовала отказаться, но кассирша просто кинула билет ей на поднос. Когда она подсела за столик к Биллу, он схватил билет и тут же надорвал. Внутри строгая надпись требовала получить приглашение на премьеру в отделе кадров. Ниже было добавлено жирными красными буквами: «Явка обязательна».

Лена смутно подозревала, что если она не явится за приглашением, вряд ли кто-то сможет вычислить, кому именно принадлежал непредъявленный выигрышный билет. Тем не менее, чувство ответственности заставило ее в тот же день зайти в отдел кадров.

— Найденовой везет, как утопленнице, — прокомментировала Уткина, доставая из ящика стола конверт с логотипом «Интербеста».

Полученное приглашение на два лица Лена безуспешно пыталась отдать нескольким знакомым из числа коллег, потом Марине, потом маме. Изгнанниками Плутона никто не интересовался. На следующий день в компании объявили, что каждый сотрудник обязан посетить фильм за свой счет и принести в отдел кадров билет как отчетный финансовый документ. Лена позвонила спросить, нужно ли ей будет покупать билет несмотря на то, что она уже получила бесплатное приглашение.

— Обязательно, — резко отрубила Краликова, которая, возможно, не совсем разобралась в ситуации. Лена объясняла сумбурно.

После дождливой недели на исходе августа в Москву вернулась летняя погода. В день премьеры Лена пришла на работу в одном платье, прикинув, что если к вечеру станет прохладнее, она поймает машину. Сложнее было решить проблему спутника. До последнего дня надеясь избавиться от приглашения, она не задумывалась, кого могла бы взять с собой. Просто не пойти на премьеру она не решалась: вдруг зал окажется совсем пустым, и ее неявка будет замечена — вдруг именно она окажется виноватой в недостаточной массовости мероприятия?

В обеденный перерыв она обратилась с неизбежным вопросом к Биллу. Еще до этого она с напускной легкостью предложила поход в кино Вере, случайно встреченной в коридоре, но та болезненно скривила губы и похлопала Лену по руке, пообещав ради нее по первой просьбе сесть голой жопой на кактус. Лена, смутившись, скомкала остаток разговора.

Скрепя сердце, она позвонила двум университетским подругам, по которым не успела соскучиться. Они, видимо — тоже, поскольку обе отказались к ней присоединиться, сославшись на вполне правдоподобные планы другого рода, но присовокупив пожелания непременно видеться чаще.

В сухом остатке получался Билл. Доставая ложкой фрикадельку из супа, он затряс соломенной головой в ответ на Ленину просьбу и сохранял непреклонность сквозь второе и десерт, объясняя, что народный режиссер Решетинский, автор Изгнанников, ему глубоко неприятен и он из принципа не станет платить деньги, чтобы посмотреть фильм.

— Но тебе как раз не нужно платить деньги, — сказала Лена. — Приглашение совершенно бесплатное.

— Все имеет свою цену, — наставительно отозвался Билл. — Даже если она скрыта в неявных и невещественных поборах.

Лена на минуту задумалась над этим утверждением, которое показалось ей неожиданно глубоким. Одновременно она думала о том, что в столовой «Интербеста» готовят очень вкусное картофельное пюре совершенно без комочков, как у нее самой часто не получалось.

— Что может получить Решетинский от того, что ты бесплатно придешь на его премьеру? — спросила она.

Билл заметил вдали только что вошедшую Лару и призывно замахал рукой, немного привстав над стулом. Одновременно он пустился в машинальное объяснение; было видно, что мысли его уже переключились на что-то иное. Лара была в довольно короткой юбке и, как обычно, привлекла внимание не только их столика.

— Во-первых, время. Он, как вампир, высасывает твое время, которое могло быть использовано на жизнь, любовь, бесценное общение с близкими, на продуктивную деятельность. Ты можешь беспечно не дорожить этими двумя часами, которые потратишь на его фильм, но умножь два часа на количество зрителей пусть даже провального фильма, и ты получишь годы.

— Века, — поправила Лена.

Билл повернулся и внезапно сфокусировал взгляд. Лара уже заметила его и махнула рукой в ответ.

— Века? — удивленно переспросил он.

— Зависит от количества зрителей, — смущенно сказала Лена. — В одном столетии чуть меньше девятисот тысяч часов.

Билл переварил информацию.

— Века, — подтвердил он, искоса наблюдая за продвижением Лары в очереди к кассе. — Тот факт, что Решетинский не может присвоить эти века и распоряжаться ими, не означает, что он их не украл. Но он ворует не только время.

Он замолчал, глядя в пространство.

— А что еще? — с интересом спросила Лена.

— Престиж. Статус. Респект. Деньги.

Каждое слово он подчеркивал и отделял от следующего, легонько ударяя по столу тупым концом вилки.

— Но не у меня же, — слабо возразила Лена.

— У всех своих зрителей, — настаивал Билл. — Каждое непустующее кресло на его сеансе — это голос «за». Даже если зритель выйдет из зала, отплевываясь, он уже проголосовал за Решетинского. За то, чтобы Решетинскому давали деньги снимать еще, и приглашали в телевизор, и писали о нем в журналах, и награждали в Кремле, и уступали место в метро. И ты тащишь меня голосовать за Решетинского. Да никогда в жизни.

Лена смущенно уставилась в тарелку, отложив кусок котлеты, уже поднятый было на вилку. Ей не приходило в голову, что ее поход в кино может иметь такие глубокие и губительные последствия.

— Ты знаешь хоть одного человека, которому нравится Решетинский? — неумолимо продолжал Билл.

— Нет, — признала Лена. Она никогда не зондировала мнение своих знакомых по поводу Решетинского, но симпатия к этому режиссеру казалась маловероятной, поэтому любой другой ответ на вопрос Билла был бы неточным и неправдивым.

— Вот именно, — обвиняющим тоном резюмировал Билл. — А между тем все ходят на его фильмы, оказывая ему уважение, которого не чувствуют. Это и означает, что он их уважение украл.

— Украсть можно котлету, — раздался сверху голос Лары, подошедшей со своим подносом. — Уважение украсть нельзя.

— Билл только что доказал, что можно, — расстроенно сказала Лена.

— Не слушай его, — посоветовала Лара, опускаясь за стол и изящно разглаживая юбку. — Он несет всякую ерунду от скуки, не задумываясь, как это влияет на впечатлительные детские умы.

Лена от неожиданности распахнула глаза. Она признавала за собой некоторую неопытность в практических жизненных делах, но оказалась не готова к такой радикальной оценке ее умственного развития. Впрочем, мнение со стороны — тем более с такой авторитетной стороны — не задело ее, а заставило задуматься.

— Вот тебе, например, нравится Решетинский? — спрашивал в это время Билл у жующей салат Лары.

Лара утвердительно кивнула.

— Нравится, — сказала она. — А при чем здесь Решетинский?

— При том, что он вор, — сказал Билл, мрачно насупившись.

— Ерунда, — решительно отмахнулась Лара. — Зачем ему воровать, у него все есть.

— Для того, чтобы у тебя все было, сначала нужно это украсть, — тоном моралиста высокомерно пояснил Билл.

— Украсть можно только у того, кто готов потерять, — с легкомысленной настойчивостью возразила Лара. Было видно, что ей нравится противоречить Биллу. — Жертва всегда сама находит преступника. Он только отвечает на потребность общества в перераспределении средств.

— Это твоя ницшеанская теория преступления? — наклонив лоб вперед, опасным голосом спросил Билл.

Лара легким движением головы откинула назад волосы, открывая свое холодное прекрасное лицо и всем видом давая понять, что упреком в ницшеанстве ее не испугаешь.

Билл протянул вилку, наколол на нее четвертинку помидора из Лариного салата, поспешно отправил добычу в рот и начал демонстративно жевать.

— Я как раз думала, какой большой салат — так и растолстеть недолго, — равнодушно сообщила Лара. Отодвинув тарелку, она по-школьному сложила руки перед собой и чуть наклонилась к Биллу. — Обществу нужны кумиры, — сказала она. — Не только для поклонения, но и для последующего ниспровержения. Это такой же цикличный процесс, как смена времен года. Кумир не бывает плохим или хорошим. Он только отражение самого общества. Если бы у него не было слабостей, он никогда не был бы избран, потому что общество заранее заботится о будущей расправе. Кумир и толпа связаны взаимными обязательствами. Он являет ей зеркало ее собственных пороков и добродетелей, она до поры до времени обеспечивает его внешними признаками статуса. Он ничего не украл — мы сами его выбираем и сами добровольно отдаем то, что положено кумиру.

— Вот ты и иди на своего кумира, — раздраженно проворчал Билл.

Лена с тревогой посмотрела на Лару. Они никогда не осмелилась бы ее пригласить. Начать с того, что Лара, несмотря на минимальную разницу в их возрасте, казалась Лене намного старше в силу непоколебимой уверенности в себе и величественного равнодушия к окружающей обстановке. Лена собиралась кое-чему у нее поучиться, но побоялась бы делать это на близком расстоянии. Во-вторых, она не могла представить, что Лара снизойдет разделить вечер с ней.

Лара, однако, встретила ее взгляд с безмятежным спокойствием.

— У меня были планы на вечер, но ничего интересного, — сказала она. — Если ты меня приглашаешь, я их отменю.

— Конечно, — торопливо сказала Лена. — Я буду очень рада. Если, конечно, тебе удобно. — Она судорожно сглотнула.

— Значит, договорились, — ровно подтвердила Лара и перевела такой же невозмутимый взгляд на Билла. — Завтра расскажем тебе, о чем был фильм.

— Только этого не хватало! — нервно заявил он, заерзав на стуле. — Если вы собираетесь предаваться нравственному разврату, мой долг — пойти с вами.

— Мы думали, ты против разврата, — почти без ехидства сказала Лара.

— Только нравственного, — поспешно уточнил Билл. — Не могу же я допустить, чтобы фильм Решетинского вам понравился. Я буду комментировать каждый кадр, чтобы вы поняли, как это плохо.

— Но у меня всего два приглашения, — осторожно вмешалась Лена.

Билл возбужденно махнул рукой и скинул со стола вилку, громко зазвеневшую по полу. Проворно нырнув за ней под стол, он глухо спросил оттуда:

— Во сколько начало?

Лена заметила, что из-за нескольких соседних столиков за ними наблюдают.

— В восемь, — немного растерянно сказала она.

Билл довольно долго не появлялся. Лена скосила глаза вниз и увидела его в странной кошачьей позе, завороженно уставившегося на Ларины ноги. В одной руке он держал вилку. Лара невозмутимо пила компот.

Через некоторое время он снова появился на поверхности с каким-то отсутствующим зачарованным видом.

— Найду я себе приглашение, не проблема, — сказал он в пространство. — Встречаемся в семь внизу?

Без двух минут семь Лена стояла в холле первого этажа. Лара, необъяснимым образом успевшая переодеться, появилась из лифта в сверкавшем и переливавшемся мягким золотистым светом платье, по фактуре напоминавшем рыбью чешую. На шее на тонкой золотой цепочке висел крестик, усыпанный мелкими бриллиантами. Заметив, что охранник возле турникета смотрит на Лару с открытым ртом, Лена поспешно закрыла свой. Высыпавшая из лифта вместе с Ларой толпа сотрудников оставила вокруг нее ореол пустоты, словно ее окружало силовое поле, не позволявшее приближаться к ней больше, чем на метр. Проходя мимо охранника, Лара слегка улыбнулась ему одними губами.

Лена опустила глаза на собственное невнятного серого цвета платье на пуговицах. Утром оно казалось ей воплощением спортивной молодежной сексуальности. Сейчас пуговицы делали его до крайности похожим на домашний халат. Но думать в этом направлении было бесперспективно, даже губительно. В конце концов, она не собиралась конкурировать с Ларой ни за какую добычу. Более того, Лена интуитивно чувствовала, что и Лара одевалась в своей сногсшибательной манере вовсе не ради конкуренции. Просто есть такие женщины, которым дано естественно и без всяких специальных усилий с их стороны затмевать все вокруг. Сопротивляться этому так же бессмысленно, как восставать против стихии. Лена подняла взгляд на подошедшую Лару и улыбнулась.

— Кто будет смотреть на экран, когда в зале ты, — неожиданно для самой себя выпалила она.

Лара чуть насмешливо приподняла одну бровь. Лена еще раньше заметила, как она экономит улыбку. Лара умела улыбаться любой деталью лица, даже носом, слегка расширяя ноздри. Она словно ставила себе задачу найти самую подходящую и при этом самую экономную из возможных в каждой ситуации улыбок. Удивительным было то, что все улыбки при этом казались искренними — как если бы почти все вокруг ее забавляло. В ней не было ничего от надменных неодушевленных красавиц с калькулятором во взгляде. В глазах у Лары почти неизменно светился огонек, который и притягивал, и настораживал своей необъяснимостью. Лара плохо поддавалась расшифровке.

Они прошли вращающиеся стеклянные двери и уже с улицы через стекло увидели, как из лифта выбегает Билл и несется за ними. Застряв в турникете, он на ходу стал, жестикулируя, объяснять что-то охраннику. Лена украдкой посмотрела на часы, чтобы убедиться, что они еще не опаздывают. Билл присоединился к ним, демонстративно, почти по-собачьи, отдуваясь.

— Не могли, что ли, немного опоздать, как все приличные девушки, — неловко загундосил он, тараща глаза на Ларино платье. — Кого тебе пришлось раздеть? Русалку? Мы что, едем на бал-маскарад?

— Опять не угодила, — пробормотала Лара с деланным огорчением. — Ты хотел, чтобы я пошла на фильм великого режиссера в джинсовой юбке?

— Она была джинсовая? Я не заметил, — с вызовом сообщил Билл, чуть забегая вперед и заглядывая ей в глаза.

Они направились к Остоженке, где ждал «убер». Лена вдруг почувствовала беспричинный восторг существования. Не было в мире ничего, что она предпочла бы нахождению здесь и сейчас, в этой компании, в этом тесном переулке, заставленном грубо припаркованными машинами. Присутствие Билла сглаживало ее робость перед совершенством Лары, позволяло молчать и впитывать происходящее, почти не участвуя в нем. Эти двое, шедшие чуть впереди по узкой пешеходной кромке, были связаны своими странными придуманными отношениями, которые оставляли Лене роль едва причастного наблюдателя, принятого в игру, но мало замечаемого другими игроками.

Возле приехавшего по вызову серого «вольво» случилась небольшая заминка. Лара грациозно скользнула первой на заднее сиденье, и Лена уже собиралась последовать за ней, традиционно оставляя мужчине место рядом с водителем, но Билл в этот момент повел себя довольно странно. Бросившись Лене наперерез, когда она уже почти опускалась на сиденье, он плечом попытался заблокировать ее движение, заставив ее подпрыгнуть, вскрикнуть от неожиданности и потерять равновесие. Лена частично вывалилась из машины, а Билл частично ввалился в нее, с тяжелым гулким звуком стукнувшись головой о крышу и больно ухватившись за Ленино плечо, чтобы не упасть подбородком на сиденье. Затрещала материя, и рукав тонкого Лениного платья пополз вниз, неумолимо отделяясь от проймы.

Лара наклонилась со своего места и снизу вверх посмотрела Биллу в лицо.

— Вот медведь, — сказала она. — Будешь бросаться на людей — посадят на цепь.

Билл окинул бессмысленным взглядом Ленино голое плечо и повисший рукав. Случившееся, казалось, не отложилось у него в сознании, и он попытался снова упасть на сиденье, но на этот раз уже в правильной позиции.

— С ума сошел, — со своим всегдашним спокойствием констатировала Лара. — Ну-ка, полезай на свое место.

Водитель «вольво» с изумлением наблюдал происходящее в зеркало заднего вида. Стоящая машина между тем начала кому-то мешать: сзади засигналили.

— Извини, — глухо пробормотал Билл, освобождая Лене место рядом с Ларой и обходя открытую дверцу. Лена не могла впоследствии вспомнить, как оказалась на сиденье в едущей машине, но помнила, как Лара наклонилась к ней и стала рассматривать порванный рукав. Аромат Лариных волос и прикосновение пальцев к голому плечу заставили Лену на секунду зажмуриться. Когда она снова открыла глаза, на нее с переднего сиденья смотрел Билл. Лара открыла сумочку и копалась в ней, потом ее пальцы снова делали что-то на Ленином плече. Лена повернула голову и с усилием сфокусировала взгляд. Лара аккуратно подогнула оторванный край рукава и прикрепляла его миниатюрной английской булавкой к пройме. Ее пальцы были сухими и теплыми, но не слишком теплыми. Это были пальцы идеальной температуры для прикосновения к голой коже. Когда она закончила, рукав выглядел нетронутым.

— Пристального осмотра не выдержит, но на один вечер сгодится, — легко сказала Лара.

На фасаде кинотеатра красовался довольно жуткий баннер с рекламой Изгнанников, который изображал космонавта в скафандре, дрейфующего в открытом космосе; под черным забралом скафандра угадывались очертания черепа.

В фойе было уже многолюдно. Хотя Лена предполагала, что организованная на деньги «Интербеста» премьера должна быть пышной, для нее оказалось неожиданностью обилие в толпе лиц, смутно знакомых по телеэкрану и глянцевым журналам. Повсюду щелкали вспышки профессиональных фотографов.

Лена растерянно озиралась, пытаясь найти еще хотя бы одну женскую фигуру в платье спортивного покроя, желательно с оторванным рукавом. Одновременно она думала, почему почти в любой ситуации растерянность была ее первой реакцией. Бывают же люди, которые любую обстановку могут использовать так или иначе себе на пользу. Необязательно в корыстном смысле.

Лара выглядела в этом довольно безвкусном сборище столь же царственно, как и всегда, ничуть не сливаясь с толпой.

Билл, который в машине не отрывал взгляда от девушек на заднем сиденье, теперь вдруг словно забыл об их присутствии и жадно осматривался по сторонам.

— Интересно, будет ли Бестеров, — возбужденно пробормотал он.

Лена не знала, как держать себя среди самодовольного собрания, и тут же несколько лихорадочно поддержала разговор, чтобы создать хотя бы некоторую иллюзию занятости.

— Кто такой Бестеров?

Билл встряхнулся и с изумлением посмотрел на нее.

— Бестеров? — переспросил он, словно ослышался. — Ты спрашиваешь, кто такой Бестеров?

Лена жалобно подняла на него глаза, но тут же вмешалась Лара:

— Да, кстати, — довольно громко сказала она. — Кто такой Бестеров?

Несколько человек, группой беседовавших неподалеку, прервались и как по команде уставились на нее. Билл торопливо задвигался боком, пытаясь загородить от них Лару своим телом.

— Я вроде бы слышала фамилию, — слабо попыталась реабилитироваться Лена.

— Фамилия определенно знакомая, — как ни в чем не бывало подтвердила Лара.

— Кончайте измываться, — зашипел на них Билл. — Мы все на него работаем. Не знаете, кто владелец «Интербеста»? Выпишите газету. Седьмой самый богатый человек в мире!

— Седьмо-о-ой… — разочарованно протянула Лара и, повернувшись к нему спиной, стала пробираться в сторону бара, одаривая сдержанными улыбками расступавшихся перед ней мужчин. Билл поспешил вслед, и Лена, чувствуя себя лишней, хвостом побежала за Биллом.

Благодаря способности Лары расчищать окружающее пространство, им удалось быстро получить два стакана апельсинового сока и бутылку колы. Не успели они найти кстати освободившийся столик, как толпа вдруг неожиданно схлынула, и некоторые из сидевших, повертев головами, тоже подчинились загадочной силе и были увлечены прочь. Что-то происходило у входа. Публика некоторое время побурлила, а затем выстроилась в два нестройных ряда у рамок металлодетекторов. Билл пробормотал невнятное объяснение и сорвался с места. Лена недоуменно повернула голову ему вслед и поймала ироничный взгляд Лары.

— Появление героя, — предположила Лара, изгибая бровь.

В кинотеатр входила группа людей, по какой-то причине оказавшаяся в центре внимания. Даже издалека было понятно, кто их возглавляет. Это был высокий мужчина лет сорока, как показалось Лене, с красивым твердым профилем, державшийся среди множества обращенных на него глаз непринужденно и строго. Окружающие соблюдали вокруг него уважительную дистанцию. Лена бросила быстрый взгляд на Лару, которая смотрелась в толпе очень похоже. Но прежде, чем она успела задуматься об этом сравнении между силой красоты и силой денег, по ее спине почему-то пробежал легкий озноб.

— Б-бестеров? — почти невольно спросила она.

Уголки Лариных губ чуть приподнялись, но сама Лара, казалось, не испытывала к вошедшим никакого интереса. Она почти демонстративно отвернулась и поднесла к губам стакан сока. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то далекое.

Когда Билл вернулся, выяснился досадный факт: фильм крутили одновременно в трех залах, и его приглашение оказалось в самый маленький из них. На входе в зал номер один его остановил контролер. Билл разволновался и покраснел, и тут же попытался всучить свое приглашение Лене. Лена чуть было машинально с ним не поменялась, но ее руку остановила Лара.

— Тебе лучше смотреть одному, — ласково, но твердо сказала она Биллу. — Чтобы ничего не пропустить. Потом расскажешь, какой был плохой фильм.

Напиравшая сзади публика увлекла их в зал.

— Мы ведь встретимся после сеанса? — донесся до них отчаянный вопль Билла, но ответить уже не было возможности.

Три самых привлекательных ряда в центре зала были отсечены от прибывавшей толпы белыми лентами и развешанными тут и там на спинках кресел листками бумаги с надписью «VIP-зона». Чтобы не испытывать добрую волю разгоряченных зрителей, в каждой возможной точке доступа к этим желанным местам стоял крепкий охранник в черном костюме и с мягко шуршащей петлицей в ухе. Возле одного из охранников уже суетился популярный певец в ярком парике и орал:

— Я вижу, что тут написано «вип-зона». А ты меня видишь, жидовская морда? Где на мне написано, что я не вип? Я чем-то не похож на випа? Не похож, я тебя спрашиваю?

К певцу с тоскливым выражением на лице подбежала девушка-менеджер, безнадежно стрелявшая глазами по залу в поисках более авторитетного руководства, способного разрулить деликатную ситуацию. Отрицать, что певец похож на випа, было невозможно. Вокруг сверкали вспышки фотокамер. Некоторые снимали на мобильные телефоны.

Лара грациозно скользнула мимо этого локального конфликта и свернула в еще полупустой четырнадцатый ряд, за которым как раз и начиналась VIP-зона. Ее рука крепко сжимала Ленину, и Лена мысленно поклялась Ларе в вечной верности. Несколько мужчин с готовностью подскочили с мест, пропуская их и вглядываясь в лицо Лары так, словно тоже были готовы ей в чем-то поклясться прямо здесь.

Зал быстро заполнялся. Возмущенного певца со спутницей пропустили в вип-зону, и они шумно устраивались на своих местах, вертелись и утаптывались, как две большие собаки, недовольно ворча и время от времени бросая в пространство нечленораздельные гневные возгласы. Фотографы переключили внимание на более благодушных знаменитостей. Молодой парень с фотоаппаратом протискивался латерально через зал по проходу между двумя секциями, зорким взглядом выискивая среди зрителей продаваемые лица. Оказавшись в центре напротив девушек, он на мгновение впился глазами в Лару, затем вскинул камеру с непропорционально длинным объективом и пулеметной очередью сделал несколько снимков. Лена непроизвольно зажмурила глаза и, повинуясь безотчетному импульсу, осталась сидеть с зажмуренными. Воспринимать зал на слух было легче. Мягкий, баюкающий женский голос из усилителей напоминал, что сеанс начинается и что зрителям следует занять свои места. Гул разговоров и шуршание одежды рассаживающихся становились объемнее, накатывали мягкими волнами, и Лена почувствовала, что засыпает. Возможно, провести вечер во сне было бы безболезненнее, подумала она. Близость Лары одновременно радовала и пугала. На ее фоне так легко было допустить неловкость, показаться дурой. К примеру, заснуть с открытым ртом… Лена испуганно встряхнулась, и как раз вовремя.

По центральному проходу к сцене шла группа людей, среди которых Лена узнала высокую атлетическую фигуру Бестерова и растиражированное лицо Решетинского, маленького и суетливого рядом с невозмутимым олигархом. Бестеров широко шагал первым, и режиссер бежал почти вприпрыжку, стараясь идти вровень, но то и дело отставая. Его лицо было почему-то пунцовым. Лена до сих пор видела его только по телевизору, на экране которого Решетинский казался солидным, основательным, даже довольно мужественным, несмотря на то что в зрелые годы его физиономия сильно округлилась. В реальности небольшой рост и короткие ноги превращали его образ в самопародию, и контраст с Бестеровым довершал невыгодное впечатление.

Вслед за этими двумя шли еще несколько человек, среди которых Лена с удивлением узнала психоаналитика Троицкого, как обычно благообразного и безупречно выглаженного со всех сторон, похожего своей безупречностью на нечистоплотного адвоката.

— Ой, я его знаю, — от удивления произнесла Лена довольно громко. Сидевший рядом мужчина в очках с перечного цвета шевелюрой удивленно посмотрел на нее.

— Кого? — с любопытством спросила Лара с другой стороны.

— Вон того сухопарого, — прошептала ей Лена и ткнула пальцем в направлении Троицкого, но тут же испугалась своего довольно развязного жеста и засунула руку под себя.

— Экий богомол, — проницательно заметила Лара, но не стала просить дальнейших подробностей — видимо, потому, что группа подошла к сцене, где у микрофона уже радушно распахивал всему залу порожние объятия маслянистого вида безвозрастный механический ведущий с лимитированным набором реплик.

Последовали неизбежные выступления. Бестерова Лена слушала не без интереса. Он говорил первым и короче всех. У него оказался глубокий, неожиданно приятный голос, но стандартная манера политического деятеля говорить банальными рублеными фразами Лену разочаровала.

— Это наш первый опыт в продюсировании фильмов, — сказал он, то ли демократично разделяя опыт с массой соратников, то ли, наоборот, подразумевая царственное «мы». Его манера допускала и то, и другое толкование. — Мы внимательно оценим результат и разберемся, что делать дальше.

Формулировка была, возможно, не самой удачной. Решетинский на этих словах довольно явно занервничал и стал еще краснее, чем раньше. В зале кто-то засмеялся, но почему-то тут же осекся, как если бы получил локтем в ребро.

Закончив речь, Бестеров решительно и бесстрастно сошел со сцены, направившись к выходу. За ним поспешили два охранника. Это создало некоторую заминку, и Лене показалось, что программа вечера, возможно, не предусматривала столь быстрого исчезновения главного ньюсмейкера. Слишком уж очевидно подчеркивалось, что смотреть снятый на его деньги фильм Бестеров не собирается. Дерганный ведущий уже передавал слово Решетинскому, но все глаза были устремлены на выходящего олигарха, и помпезная лесть конферанса оказалась скомканной.

Решетинский благоразумно выждал несколько секунд, пока внимание зала не вернулось к оставшимся на сцене. Тем не менее, спад слушательского интереса был почти осязаем. Трудно было представить, что в этой ситуации могло придать веса второму оратору. Но Решетинский показал себя стреляным воробьем — если, конечно, возможно было сравнить его с такой незначительной птицей.

— Давайте теперь от денег перейдем к искусству, — с отчетливым ядом в голосе произнес он.

Зал напрягся. Прямо тут, на глазах у публики, назревал нешуточный скандал, имевший все шансы перейти в конфликт двух Голиафов (ибо даже при несопоставимости банковских счетов всем известная злопамятность Решетинского и его широкие связи не позволяли отвести ему роль Давида).

Режиссер, впрочем, не стал развивать намеченную дихотомию и, ограничившись этой единственной парфянской стрелой, начал путанно объяснять, почему после длинной череды социальных комедий и эпических моралите решил снять научно-фантастическую драму. Объяснение постепенно приобретало все более эсхатологические черты. Несколько раз с возрастающей угрозой прозвучала фраза «я уже немолод».

— В моем возрасте поневоле приходится задумываться о том, куда ведет нас жизнь, — хорошо поставленным голосом агрессивно возвестил Решетинский. — Мне кажется, персонажи фильма тоже ищут ответа на этот вопрос, который одинаково актуален везде — и в этом зале, и на космических просторах…

Лара издала хриплый звук, неожиданно похожий на хрюканье. Лена удивленно повернулась к ней.

— Хорошо, что Билл не слышит, — слабым голосом пояснила Лара, прикрывая ладонью глаза.

— Я верю, что ответ на этот вопрос существует, — продолжал нагнетать Решетинский, — хотя иногда за ним приходится спуститься в самые отдаленные глубины нашего подсознания. И тут нам очень помог в работе над фильмом известный… нет, я бы сказал великий… да, великий психолог, — Решетинский эффектно выкинул вбок руку, — Евгений Федорович Троицкий, присутствующий сегодня здесь, на этой премьере.

Троицкий элегантно склонил голову, чуть поведя в сторону подбородком — нечто среднее между поклоном и нервным тиком.

— Евгений Федорович считает, — боевито продолжал режиссер, — что по своей природе и механизмам своего воздействия кино стоит очень близко к сновидению, а сновидения, как известно, управляются нашим подсознанием.

Лене показалось, что Троицкий с удивлением смотрит на Решетинского. Возможно, он предполагал самостоятельно рассказать залу о природе и механизмах кинематографа. Зал между тем тревожно загудел.

— Это самая интеллектуальная премьера на моей памяти, — сообщила сбоку Лара, выступая барометром зрительских настроений.

— Кино давай! — крикнули из задних рядов.

— Мой фильм, — повысив голос, настаивал режиссер, — снят по законам сна, и я хочу, чтобы вы отдались ему, как отдаетесь своим ночным видениям.

— Никому я не давала, кроме космонавта, — громко сообщил из зала женский голос.

— Мы все космонавты в каком-то смысле, — не смутившись, бросил в ответ Решетинский. — Наша жизнь проходит в вакууме, где контакты устанавливаются случайно и случайно прерываются по иррациональным законам сновидения…

В зале засвистели. Лене было бы интересно глубже вникнуть в затронутую тему, но она подозревала, что Решетинский только транслирует Троицкого или какой-то другой плохо переваренный источник. Заподозрить постановщика Опороченных голубей в подлинном интеллектуальном пафосе было трудно. Самому Троицкому слово так и не досталось: под напором зала Решетинский вынужденно скомкал финал выступления и, поспешно представив стоявших позади него членов съемочной группы, тут же увел их со сцены. Сходя в зал, он вскинул руку над головой, приветственно махнул и крикнул в пространство:

— Приятного просмотра!

Лена завороженно наблюдала за тем, как режиссер поднимался по центральному проходу во главе своей команды, окруженный почти видимым облаком самодовольства, полностью нейтрализующего любой антагонизм публики.

— Что он скажет, если фильм освистают? — вполголоса спросила она, не переводя взгляда.

— Он не услышит из космоса, — предположила Лара.

Сосед с другой стороны опять удивленно посмотрел на Лену.

— Ни один фильм Решетинского еще не проваливался в прокате, — высоким назидательным голосом сказал он.

Съемочная группа между тем гуськом начала заполнять почти пустой еще вип-ряд у них за спиной. Не ожидавшая такого соседства, Лена тревожно посмотрела вверх и встретилась глазами с Троицким, который сощурился, словно пытаясь ее вспомнить, но прошел дальше, ничего не сказав. Лена машинально повернула голову и увидела, как его взгляд упал на Лару. Психолог остановился, как вкопанный, и, словно по механической команде — по сигналу подсознания, быть может, — как робот, согнул колени и опустился в кресло. Это произошло так резко, что шедший за ним — главный оператор, если Лена правильно запомнила, — чуть не споткнулся о его ноги, чертыхнулся, переступая, потерял равновесие и вынужден был схватиться за спинку Лариного кресла. Лара повернулась на бурные извинения и одарила его улыбкой. Лена услышала за спиной громкое сопение.

— А вот таких девушек я даже во сне не видел, — сказал голос Решетинского одновременно с тем, как в зале начало смеркаться.

Режиссер тяжело опустился в кресло рядом с Троицким. Лена встревоженно посмотрела на Лару. Лара слегка подмигнула ей и беззвучно шепнула какое-то слово одними губами, но Лена его не разобрала. Переспрашивать было неловко.

Фильм и в самом деле оказался неожиданно интеллектуальным гибридом космического гиньоля и аналитической психологии. Действие началось как производственная драма о буднях космонавтов на борту звездолета, направлявшегося с жизненно важным грузом в колонию на краю галактики. У молодого, но мужественного капитана, склонного к нестандартным интуитивным решениям, тянулся давний конфликт со старшим навигатором, признававшим только жесткие требования космического устава. Навигатор напоминал непримиримого политрука из какого-то черно-белого военного фильма, название которого Лена не могла вспомнить. Минут через двадцать наступил неожиданный поворот: во время сеанса связи с Землей капитан увидел свою плачущую жену и двоих детей, которые невнятно и сбивчиво сообщили, что их жизнь зависит от его немедленного возвращения. На этом связь оборвалась, и причина отчаяния близких осталась капитану и зрителям до поры до времени неизвестной. В зале почувствовалось некоторое оживление в предвкушении интриги.

— Наверное, ключи от квартиры увез, сука, — жизнерадостно предположил кто-то из верхних рядов.

Зал засмеялся. Лена почувствовала за спиной массивное шевеление — возможно, Решетинский повернулся назад в тщетной надежде отыскать взглядом юмориста. Ей тоже хотелось обернуться, но об этом, конечно, не могло быть и речи. Вместо этого Лена скосила глаза на Лару. Ларин профиль в свете от экрана был холоден и безупречен. Весь фильм был снят в синеватой гамме, которая придавала лицам зрителей нездоровый оттенок, при нормальном освещении несовместимый с жизнью.

— Бисер перед свиньями, — негромко, но отчетливо сказал сзади Решетинский.

Зрители, однако, вскоре притихли. События на экране становились все загадочнее, а реакции персонажей все иррациональнее. В нескольких местах по ходу фильма зал коллективно вздрагивал от неожиданности и втягивал воздух. Решетинский в эти моменты начинал удовлетворенно посмеиваться.

Когда на экране под сумрачную мелодию потянулись финальные титры, он резво наклонился вперед между Леной и Ларой.

— Красавицы, мы вас приглашаем отметить премьеру. Небольшое мероприятие сугубо для друзей. Человек сто, не больше. Сверхэксклюзивно.

Лена изумленно повернула голову. Лицо Решетинского висело в нескольких сантиметрах от ее лица; режиссер Изгнанников улыбался просительно и жадно, сияя в отблесках с экрана двумя рядами безупречно ровных зубов. Троицкий в это время смотрел на симметрично обернувшуюся Лару и энергично кивал, бликуя стеклами очков, в которых отражался ползущий столбик титров.

— Здравствуйте, Евгений Федорович, — сказала ему Лена.

Решетинский толкнул Троицкого локтем.

— Вы знакомы, и ты молчал? — почти сердито спросил он.

— А-а… — глубокомысленно произнес Троицкий.

Лена назвала свое имя.

— Я подруга Марины Безруковой, — напомнила она.

— Ну разумеется! — тут же воскликнул психолог. — Я просто не мог вспомнить, при каких обстоятельствах…

Фраза повисла в воздухе с намеком на двусмысленность.

— В таком случае тем более все решено, — категорически заявил Решетинский. — Едем немедленно.

Зал к этому времени уже успел встряхнуться и прийти в движение. Ленин сосед бросил на нее последний взгляд, трагически скривив губы, и двинулся к выходу. Лена удивилась тому, что не чувствует особой неловкости. Спокойный, слегка насмешливый Ларин взгляд словно бы спрашивал, на что она готова.

Почти паря на мягких рессорах в сумраке теплого вечера, огромная машина проскочила Бронную и нырнула во дворы, а затем и вовсе в какую-то узкую щель между домами. С лица режиссера не сходила довольная улыбка, и весь он казался таким толстым, мягким и плюшевым, что тревожные аспекты ситуации, если таковые были, приняли нереальную окраску и только немного щекотали нервы приятной щекоткой, но вовсе не тревожили по-настоящему. Место навевало неизбежные ассоциации: Лене показалось, что они проваливаются в другое измерение, в альтернативную Москву, где ее ждет если не великий бал у Сатаны, то как минимум приключение непривычного свойства, обещающее стать вдвойне занятным из-за того, что будет разделено с Ларой. Одна, Лена бы ни за что не преодолела свою неуверенность и неловкость, и чувствовала бы себя неуклюжей деревянной куклой, но от Лары она ловила флюиды спокойствия и легкого куража. Лара не даст ей наделать глупостей и показать себя полной дурой. Более того, с Ларой так приятно будет потом обсуждать этот вечер, и слушать ее смешные, немного едкие характеристики новых знакомых, и смотреть на это приключение ее глазами, в которых оно, конечно, не имеет никакой исключительности, но окрашивается красками ее остроумия и блистательно трезвого жизненного опыта. Лена вспомнила про полуоторванный рукав платья и тревожно скосила глаза на плечо, но рукав выглядел не хуже, чем раньше, и только укреплял веру в неожиданную новую подругу.

Машина остановилась у глухих черных ворот в два человеческих роста, и только тогда Ленино сердце екнуло и ушло в пятки, совсем как сердце Берлиоза, и оптимистичная интерпретация предстоящего вечера рассеялась в одно мгновение, сменившись паническим страхом. Что я делаю?! — закричал смутно знакомый голос у Лены в голове, и тут же нарисовалась картина бегства по мрачным переулкам на тонких каблуках, и почему-то развевающиеся белые платья, и Лара, конечно, в недосягаемом спринтерском отрыве впереди, и непременно какая-то нелепость, которая все испортит: сломанный каблук, вероятнее всего, и разбитая коленка, как в детстве, но с дышащими в затылок черными преследователями и с отчаянным, полным мольбы взглядом вслед торжествующе крылатой Ларе, недосягаемой для погонь и, конечно, не намеренной возвращаться и даже останавливаться ради такой дуры, которая не может устоять на собственных каблуках.

Лена осекла полет воображения, поймав себя на том, что сидит в напряженном оцепенении с широко распахнутыми глазами, направленными на Решетинского, который смотрит на нее в ответ не без тревоги. Заставив себя встряхнуться, она тут же увидела в боковом окне освещенную гирляндой огней дверь ресторана с резным деревянным крыльцом, и прозаически курящего на крыльце солидного мужчину в костюме с небрежно и элегантно накинутым на шею белым шарфом, и Троицкого, выходящего из другой, лишь немного менее пафосной машины и открывающего дверь для высокой, невозмутимой, сказочно прекрасной Лары.

Вот дура-то, сказал где-то внутри у Лены другой голос, очень похожий на первый, но ледяной от злобы.

В ресторане было темно, но уютно. Стены были отделаны темным деревом в стиле крестьянской избы, всюду были расставлены декоративные крынки, ухваты и прочая старорежимная утварь, а посреди главного зала красовалась огромная глиняная печь, из-под заслонки которой сказочно мерцало красным, вновь навевая сатанинские ассоциации. Вдоль стен стояли диваны, а в дальнем конце зала был накрыт огромный шведский стол, возле которого уже суетились первые гости, опередившие хозяина.

У входа с обеих сторон высились два исполинских охранника, похожие на джиннов. Они были почти в два раза выше Лены, поэтому она не сразу признала в них живые человеческие фигуры. Лишь когда один из них преградил ей дорогу ладонью размером с лопату и спросил ее приглашение, она вздрогнула и подняла глаза вверх. Произошла неловкая заминка, ибо Решетинский, как выяснилось, замешкался на крыльце, приветствуя кого-то из гостей. Ларино золотистое платье уже тускло мерцало далеко впереди, в глубине зала. Нужно было сказать что-то простое и эффективное, элементарное заклинание, наверняка известное всем регулярным посетителям подобных мероприятий. Лена лихорадочно перебирала в уме знакомые слова, запас которых вдруг катастрофически сократился; память ужалась, подобно перегоревшей звезде, сдувающейся в гравитационном коллапсе до черной дыры. Почему она одна никогда не знает, как правильно действовать в этих ситуациях?

— Я с… — произнесла она и проглотила фамилию. Сказать «Я с Решетинским» было бы верхом беспомощной претенциозности. Одновременно она сделала инстинктивный шаг вперед — возможно, надеясь, что такая демонстрация уверенности докажет охранникам ее право присутствовать здесь. Тут же, с ужасом, она почувствовала, как великанская ладонь ложится ей на плечо. Лена закрыла глаза, словно таким образом можно было спрятаться и предоставить ситуации разрешиться без ее участия.

— Ты что же, негодяй, девушку раздеваешь прямо на входе! — раздался позади гневный голос Решетинского.

Ларина булавка, в самом деле, поддалась насилию и отпустила покалеченный рукав, который с легким треском порвал последние связи с берегом и аккуратно сполз по Лениной руке до локтя.

— Этак ты, мать, еще до ночи голой останешься, — укоризненно говорила Лара несколько минут спустя в недрах земли, двумя пролетами винтовой лестницы ниже ресторанного зала, в довольно сыром и холодном туалете с фальшивыми глинобитными стенами, где тусклая лампочка на стене имитировала форму керосинки и отдавала не больше света, чем лучина.

В зеркале, покрытом бронзовым налетом — непонятно, поддельным или настоящим, — Лена показалась себе до нелепого маленькой и пугающе бледной.

— Почему, почему я такая дура, — простонала она, лишь наполовину обращаясь к Ларе.

— Не дергайся, — строго сказала Лара, орудуя маникюрными ножницами.

Она остригла обрывки ниток вокруг утраченного рукава, критически осмотрела второе плечо и решительно запустила ножницы в шов.

— Что ты делаешь? — испугалась Лена, но только на словах. Благоговение перед Ларой не позволило ей вырваться.

Лара мельком взглянула ей в лицо и методично продолжила работу.

— Ты хочешь быть симметричной или асимметричной сегодня вечером? Я считаю, симметрия — наш выбор. Тем более, — Лара старательно прикусила нижнюю губу, — что возраст и фигура нам позволяют. Руку подними.

Лена послушно подняла руку.

В туалет вошла рыжеволосая девушка в очень коротком шелковом платье, туфельках цвета морской волны и белесых колготках, обильно посыпанных серебристой пылью. Лара на мгновение повернула лицо и улыбнулась новоприбывшей. Лена застыла на месте, неподвижно глядя в зеркало, в едких пятнах которого незнакомка выглядела зловеще. Их взгляды встретились, и Лене показалось, что та злобно сверкнула на нее глазами, но в этом зеркале и в этом свете невозможно было ни в чем быть уверенной. Девушка исчезла в кабинке и громко щелкнула задвижкой. Почти сразу в унитазе с грохотом обрушился поток воды.

Когда рыжая вышла, ее движения были резкими и суетливыми. Она хлопнула дверью кабинки и, не подойдя к раковине, торопливо застучала каблуками прочь и вверх по лестнице.

— Экая кикимора, — сказала Лара. — Ты видела ее глаза?

— В этом зеркале ничего нельзя рассмотреть.

— Одного цвета с платьем.

— Цвет пакистанского флага.

Лена в детстве увлекалась географией и знала наизусть столицы и флаги всех стран.

— Цвет болотной тины в знойный полдень. Надеюсь, ни один пакистанец меня не слышит.

— Если только пакистанка, — хихикнула Лена.

— На меня наложат фатву. И побьют камнями.

— Я заслоню тебя своим телом.

Лена вдруг не столько обратила внимание, сколько остро ощутила, что Ларины руки, как теперь ее собственные, тоже обнажены до плеч. Она непроизвольно коснулась пальцами маленькой круглой выщербинки от прививки на левом плече. Их взгляды встретились. Ларина кожа была смугло-золотистой, упругой и теплой.

— Почему ты со мной так возишься?

Лара обрезала последнюю лишнюю нитку и убрала ножницы в сумочку вместе с отрезанным рукавом.

— Не говори глупости.

Она твердо взяла Лену за плечи и развернула лицом к себе, придирчиво разглядывая следы двойной ампутации.

— Не Лагерфельд, — критично сказала она. — Но плечи красивые.

У Лены внутри разлилось странное тепло от этих слов, но она не успела проанализировать их значение, потому что за дверью послышались голоса. Лара взяла ее за руку и потянула за собой. На узкой лестнице им пришлось вжаться спинами в стену, пропуская две темные фигуры, спускавшиеся навстречу. Здесь тоже стоял полумрак. Лара отпустила Ленину руку только на самом верху, у входа в зал.

За время их отсутствия народу заметно прибавилось.

Это обстоятельство Лену одновременно успокоило и напугало. С одной стороны, в толпе было легче затеряться. С другой стороны, в этой именно толпе не было, по ее ощущениям, другого столь инородного тела, чем ее собственное.

Из дальнего конца зала им уже махал рукой Троицкий, заприметивший Лару орлиным взором. Подхватив с барной стойки три бокала красного, он направился к ним. Но Лару заметил не он один. Широкоплечий парень в косухе и со спадающей на глаза русой челкой вдруг материализовался совершенно ниоткуда прямо перед ними и с белозубой улыбкой жестом иллюзиониста извлек из-за спины тонкий бокал шампанского, подавая его Ларе.

— Для королевы бала, — с шелковистой беспрекословностью произнес он.

Лара посмотрела на него исподлобья, включив свою самую нейтральную улыбку.

— Нас двое, — коротко пояснила она ситуацию, не принимая бокал.

— Оп-ля, — как по нотам отреагировал фокусник, доставая из-за спины второй бокал и предлагая его Лене, но не отрывая взгляд от Лары. — Меня зовут Степан, кстати. Для друзей Степа.

В это время рядом с ними появился встревоженный Троицкий с альтернативными бокалами.

— Лара, я уже испугался, что вы ушли, — поспешно вмешался он.

Лена поскорее взяла из руки Троицкого бокал красного, уверенная, что негалантный кавалер в косухе протягивает ей собственный бокал, из которого, вероятно, уже пил. Степан между тем мгновенно оценил ситуацию.

— Шампанское, — сказал он тоном знатока, бросая вызов старшему сопернику, — больше идет к цвету платья вашей дамы.

— Желтый — цвет разлуки, — довольно едко заметил в ответ Троицкий, обнаруживая неожиданную готовность практиковать психологию на самом популярном уровне.

— В таком случае, — ровно произнесла Лара, принимая шампанское и поворачиваясь к Троицкому, — внесем в наш вечер элемент трагедии.

Лена опустила глаза в бокал и сделала два небольших глотка.

— Я хочу вас кое с кем познакомить, — торопливо сообщил Троицкий и, взяв Лару под локоть, направил ее к слабо переговаривающейся неподалеку компании мужчин и женщин предпохоронного возраста.

Степан посмотрел им вслед несломленным взглядом.

— Подруга? — спросил он.

Хотя взгляд его не отрывался от Лариной спины, Лена предположила, что кавалер обращается к ней.

— Да, — осторожно сказала она.

Степан как потенциальный собеседник не вызывал в ней энтузиазма, но стоять среди массы беседующих и смеющихся гостей совсем одной было бы и вовсе невыносимо. Она улыбнулась Степану искусственной улыбкой и глотнула еще немного вина. Вино было сухое и щипало язык. Лена пообещала себе много наблюдать за Ларой и научиться улыбаться, как она.

Мимо них прошел официант с пустым подносом, и Степан молниеносным движением поставил на плывущий поднос оставшийся невостребованным второй бокал. После этого он с неожиданным интересом осмотрел Лену с головы до ног и обратно, словно фиксируя наконец ее присутствие как часть бесспорной физической реальности.

— Как же водки хочется, — доверительно сообщил он ей, закончив инспекцию. — Там, понимаешь, только вино наливают бесплатно. — Он мотнул головой в сторону бара. — А что у нее с этим хорьком?

— Да ничего, — автоматически отозвалась Лена, которая тоже продолжала думать о Ларе. — Он просто спас ей жизнь.

Такой поворот разговора удивил их обоих. Степан сконцентрировал на ней более внимательный взгляд, и сама Лена в некотором фигуральном смысле вытаращила на себя глаза со стороны.

— А он кто? — уважительно спросил Степан.

— Он психолог, — сказала Лена и поежилась. — Очень известный психолог. — Голые плечи мерзли. Она сложила руки на груди и свободной от бокала ладонью стала тереть плечо. — Она попала к нему, когда врачи уже отчаялись. Она не могла дышать. У нее была страшная боль в груди, она задыхалась. Никто не мог поставить диагноз — на рентгене все было в порядке, никакие исследования ничего не показывали. Но Лара умирала. — Лена чуть не заплакала от жалости. — И тогда случайно про нее узнал Троицкий. Он предложил попробовать гипноз. Никто не верил, что Лару можно спасти, но лечащий врач согласился. И Троицкий загипнотизировал ее и начал регрессию.

— Начал что? — переспросил Степан, до этого слушавший ее, как завороженный.

— Регрессию. Это когда под гипнозом человека заставляют вспоминать события его жизни в обратном порядке, до самого момента рождения и дальше…

— Куда дальше?

— В прошлые жизни. — Лена сделала паузу и строго взглянула на Степана, предвосхищая дальнейшие вопросы, но тот молча смотрел на нее изумленными глазами, явно ожидая продолжения. — И Лара под гипнозом вспомнила, что в прошлой жизни была фронтовой санитаркой и погибла на Курской дуге. Танковый снаряд попал ей прямо в грудь. Она умерла мгновенно — может быть, даже не успев в тот момент ничего почувствовать. Но под гипнозом она испытала все это заново и описала, как видит летящий в нее снаряд, как будто в замедленной съемке, как он ударяет в грудь и разрывает ее на части.

Степан смотрел на Лену с открытым ртом, ловя каждое слово. Она вспомнила, как лет десять назад в детском лагере пересказывала, в расширенных и дополненных версиях, прочитанные фантастические и приключенческие романы зачарованному кругу сверстников. Ей было немного стыдно.

— Лара закричала, — твердо сказала Лена. — Врачи и медсестры потом говорили, что никогда в жизни не слышали такого крика. В соседней палате от шока умерла пожилая пациентка. Люди сбежались со всей больницы узнать, что происходит. Но когда Троицкий вывел ее из состояния гипноза, Лара была абсолютно здорова. Боль в груди прошла, и она могла спокойно дышать.

Лена со значением посмотрела в глаза Степану и сделала большой глоток из бокала. Потом, смерив размытым взглядом остаток жидкости, допила вино до конца.

Степан перевел дыхание и присвистнул.

— Крутой чел, — веско сказал он. — Респект.

Его манера была лишена иронии.

— Но он для нее все-таки староват, — добавил Степан после небольшой паузы, задумчиво глядя туда, где Лара и Троицкий разговаривали теперь с известным тележурналистом.

Диваны у стен были уже полностью заняты беседующими гостями, и у столов с закусками толпилась непробиваемая на вид стена голодающих. Лена почувствовала острое желание тоже что-нибудь съесть, но внедряться в эту толпу было для нее немыслимо как из соображений скромности, так и по причине слабых физических качеств, не позволявших конкурировать за пищу с многочисленными и более крупными соперниками.

Из какого-то невидимого, но близкого источника заиграла бодрая музыка.

— Я обреченная ветвь эволюции, — громко сказала Лена Степану.

Он обратил на нее непонимающие глаза.

— Если мне придется самой добывать себе пищу во враждебной окружающей среде, я умру от голода. Не говоря уже о том, чтобы выкормить потомство.

Степан перехватил ее взгляд в направлении фуршетного стола.

— Постой тут, — по-хозяйски сказал он и двинулся в сторону еды.

Не прошло и полутора минут — Лена едва успела толком почувствовать себя одинокой и никому не нужной, — как он вернулся с тарелкой, обильно нагруженной закусками. Там были корзинки с салатами, креветки, наколотые на миниатюрные деревянные шампуры, крошечные сэндвичи сложной архитектуры и даже пара розовых стаканчиков с густой субстанцией, напоминавшей то ли суп, то ли жюльен.

Лена с благодарностью приняла тарелку, подумав о том, что при грамотном обращении даже такой малообещающий на вид мужчина, как Степан, может принести пользу — хотя, конечно, его разрушительные способности наверняка гораздо сильнее развиты. Штука была в том, что Лена не умела управлять ни теми, ни другими качествами. Сложенная, фигурально говоря, к ее ногам добыча была абсолютно случайной и предназначенной в некотором смысле Ларе через ее, Ленино, посредничество.

— Спасибо, — прочувствованно сказала она и тут же запустила зубы в жирную резиновую креветку.

Степан с искренним видом пожал плечами, не понимая, о чем тут можно говорить.

— Слушай, — сказал он, — у тебя деньги есть?

— Есть, — с интересом сказала Лена.

— Угости меня водкой, а? Вышел из дома без копейки.

Просьба получилась абсолютно непосредственной и без малейшего намека на quid pro quo. У Лены внутри заиграло странное возбуждение. Угостить незнакомого мужчину водкой было почти равнозначно случайной сексуальной связи, но эмоционально наверняка гораздо менее обременительно. Продолжая есть на ходу, она двинулась к стойке бара так же решительно, как до этого Степан — к фуршетному столу.

Молодой бармен с шевелюрой кучерявых волос словно почувствовал серьезность ее намерений, отвлекся от разливания красного и кинул на нее вопросительный взгляд.

— Водки, — сказала Лена.

Подоспевший Степан одобрительно хмыкнул и показал бармену универсальный сигнал победы и удвоения заказа.

Бармен с готовностью кивнул и лихим жестом хлопнул перед ними на стойку две рюмки.

— Мне? — не поверила Лена.

— Нормально, — убедительно отрезал Степан. — За знакомство.

Они сели у стойки лицом друг к другу. Лена поправила на коленях полы платья. Раньше она никогда не сидела у барной стойки и не замечала, как высоко на этом платье находится нижняя пуговица.

— Ты не думай, — сказал Степан, — я не гопник какой-нибудь. Я актер. Меня Решетинский сам сюда позвал — я у него в следующем фильме буду играть. Ромашин моя фамилия — не слышала? Я пока в сериалах в основном.

Необходимость расплатиться с барменом дала Лене удобную возможность промычать что-то непринужденное и открытое для толкований в ответ на вопрос Степана. Впрочем, его лицо и вправду стало казаться смутно знакомым. Бармен забрал ее пятьсот рублей и уплыл вдоль стойки. По его манере Лена поняла, что сдачи не будет.

— А ты всегда так челку носишь? — спросила она и, протянув руку, откинула челку Степана наверх, вглядываясь ему в лицо. — Тебе без нее лучше.

— Да это я сейчас пидора играю в артхаусном фильме у одного трубочиста, — невозмутимо пояснил Степан. — Пропащее кино, но все равно хлеб. Милый друг, по роману этого… — Степан защелкал пальцами, — ну этого, Мопасрана. Слыхала? Зинченко режиссер. Ну давай. — Он поднял рюмку. — Тебя как зовут-то?

— Лена, — сказала Лена, и они чокнулись.

Она поднесла рюмку ко рту. В нос неприятно шибануло запахом спирта. Степан опрокинул свою порцию и тут же заметил ее затруднение.

— На выдохе, — сказал он тоном врача, обучающего пациентку какой-нибудь сложной медицинской процедуре. — Втяни воздух. Втянула? Теперь пей и выдыхай.

Лена сделала микроскопический глоток, но Степан тут же округлил глаза и поспешными движениями ладони снизу вверх стал показывать, что пить нужно залпом. Лена запрокинула голову назад и постаралась влить содержимое рюмки прямиком в горло, минуя язык. Проглотив, она поспешно выдохнула.

В горле немного защипало, но по пищеводу заструилось тепло. В целом, приятные и неприятные ощущения компенсировали друга друга. Запоздало восхищаясь собственной смелостью, Лена посмотрела на Степана широко распахнутыми глазами.

— Ты что, в школе не пила водку? — удивленно спросил он.

Лена помотала головой.

— Вот молодежь! — воскликнул Степан, одновременно делая знак бармену. — И в колледже не пила?

— Я книжки читала. Жизнь проходила мимо меня.

— Надо нагонять, — констатировал Степан и многозначительно пощелкал пальцами. Лена не сразу поняла, что он таким образом сигнализирует о необходимости снова расплатиться с барменом. Она покладисто потянулась к кошельку, но с сомнением посмотрела на вторую рюмку.

— Я опьянею, — прозорливо сказала она.

Степан засмеялся так, словно оценил шутку и нашел ее удачной.

— Так в том и смысл, подруга! — сообщил он и хлопнул ее по плечу — к счастью, не очень сильно. Лена тем не менее покачнулась. Ей пришло в голову, что весом она уступает Степану примерно вдвое. Кроме того, она подумала, что обращение «подруга» звучит по какой-то причине не особенно дружелюбно. В русском языке почему-то много слов, чье разговорное значение так или иначе отрицает словарное. Ленины мысли потекли в этом направлении за дальнейшими примерами. Глаза машинально забегали по залу. Интересно, подумала она, это уже признак опьянения?

Усилием воли заставив себя встряхнуться, она обнаружила, что держит в левой руке вторую рюмку. Вероятно, движение было инстинктивным. Быть может, ген алкоголизма таился в ней до сих пор незамеченным, но выжидал момента, чтобы заявить о себе. Или она просто зеркально повторяла движения Степана. Говорят, люди повторяют жесты собеседника, когда он им нравится. Нравился ли ей Степан? Если убрать эту дурацкую челку… и страшную косуху… кто бы говорил, с твоим платьем в стиле «слезы старьевщика»

Лене пришлось еще раз встряхнуться. Мысли постоянно уносили ее в сторону от текущего момента. В этом, возможно, была главная загвоздка ее до сих пор такого тепличного существования… Почему бы не сосредоточиться на потоке жизни, не отдаться ее энергетике, вместо того чтобы постоянно рефлексировать и анализировать происходящее…

— Эй, подруга, ты что, поплыла уже? — крикнул Степан, приближая лицо к ее лицу.

Лена вздрогнула и отчаянно замотала головой. В зале давно уже было очень шумно, но теперь грохот музыки и гомон резонирующих голосов стали почти оглушительны.

Степан методично опрокинул свои пятьдесят граммов, потом решительно взял Ленину рюмку из ее руки и отставил в сторону. Затем он придвинул к ней позабытую было тарелку с едой.

— Съешь-ка что-нибудь, — отечески сказал он.

Лена благодарно взглянула на него и взяла с тарелки канапе, потом еще два в быстрой последовательности.

— А я думала, ты хочешь меня напоить, — с набитым ртом сказала она.

Степан как-то странно усмехнулся одной половиной лица — то ли показывая, что у него в мыслях не было ничего подобного, то ли, наоборот, намекая, что задача не из сложных, то ли и вовсе подразумевая что-то третье, еще менее лестное для Лены. Она не успела до конца распутать все варианты, потому что между ней и Степаном неожиданно протянулась мужская рука и взяла с тарелки деревянный шампур с двумя розовыми, идеально обжаренными креветками, которых Лена уже решила сберечь напоследок, как самое вкусное.

Рука принадлежала примерному ровеснику Степана, одетому в джинсы и тонкий дорогой на вид джемпер. На его бесстрастном лице блестели и бегали два пустых и пронзительных черных глаза, похожих на очень мелкие маслины.

Степан дернулся было в ответ на предполагаемую агрессию и довольно резко обернулся, но тут же расплылся в улыбке.

— Феня! — воскликнул он.

Последовал обмен мужскими приветствиями, включавший в себя поцелуй щекой к щеке. Этого Лена много видела на своем факультете.

Бесцеремонный незнакомец Феня, оторвавшись от ее собеседника, снял зубами креветку с деревянной шпажки и принялся энергично жевать. Одновременно он повернулся к Лене и осмотрел ее внимательно, но без малейших признаков заинтересованности.

— Извините, пожалуйста, — сказал он ничуть не виноватым голосом и без всякого смущения. — Умираю от голода, а к закускам не пробиться. Стена из журналистов. Знаете, на что ловят журналиста? На халяву. Если что, не обижайтесь.

— Я не журналист, — вежливо сказала Лена.

— Очень приятно, — деловито отозвался черноглазый. — Феофраст. Можно Феня. Любите ли вы черно-белый синемаскоп больше, чем саму жизнь?

Лена собиралась назвать свое имя, но оно, по-видимому, нового знакомого не интересовало. Она осеклась и уставилась в тарелку, на которой еще лежало несколько канапе, почему-то уже утративших привлекательность.

— Конечно, Фриц Ланг считал, что в синемаскопе хорошо выглядят только змеи и похоронные процессии, — продолжал Феофраст, видимо, и не ждавший ответа. — Я бы добавил еще барные стойки. А как у вас тут с вином — наливают?

— Держи, — тут же отозвался Степан, снимая со стойки оставленный кем-то почти полный бокал красного.

Феофраст стал энергично отказываться.

— Да брось ты, — жарко убеждал его Степан, — подруга только пригубила, отравишься теперь, что ли?

Лена с некоторой горечью отметила, что Степан, очевидно, просто не помнит ее имени, и не без злорадства — что предложенный Фене бокал не имеет к ней никакого отношения.

Феофраст, впрочем, от бокала все же отказался и замахал рукой оказавшемуся неподалеку бармену.

— Молодой человек, — крикнул он сквозь пульсацию музыки и плотный шум гостей, — налейте мне красненького! — Затем он неожиданно повернулся к Лене. — Это мне напоминает: вчера смотрел старый фильм с Полом Ньюманом. — Он кинул взгляд на Степана, включая его в свою аудиторию. — Ньюман играет частного детектива. И вот он с самого начала на титрах просыпается со страшного бодуна, идет на кухню заваривать кофе, а кофе кончился. Тогда он недолго думая достает из мусорного ведра вчерашний пакетик спитого кофе, засохший, грязный, сует его в кофеварку — и вперед. Вот вам настоящая магия кинематографа: до конца фильма у зрителя будет во рту привкус отвращения от этого кофе.

— Черная магия, — сказала Лена.

— Семантическая параллель между нуаром и черным кофе очевидна, — кивнул Феофраст. — Но как смело оформлена заявка на ревизионизм. Метафора настолько осязаема, что оставляет налет на языке. — Он говорил очень быстро, но внимательно следил исподлобья за реакцией слушателей, переводя глаза с Лены на Степана. — Наш герой даже не Мишель Пуаккар, которому на все насрать, но который пьет эспрессо за стойкой, а Лу Харпер, которому на все насрать, и точка.

Лена совершенно случайно знала, кто такой Мишель Пуаккар, благодаря телеканалу «Культура» и дождливому летнему воскресенью.

— Но… — некстати начала она.

— Я знаю, что вы скажете, — без секундной паузы продолжал Феофраст. — Да, некстер покупает кофе в магазине экологически чистых продуктов, а чашки заказывает по интернету из Японии. Но суть не в этом. Суть в том, что сегодняшний кофе есть только испражнение от вчерашнего.

— Тогда, — немного ядовито сказала Лена, — пейте вино из любого бокала, оно все равно прокисло.

— Ха! — громко сказал Степан, взял невостребованную Леной рюмку водки и лихим движением выпил. — Не обращай на него внимания, — посоветовал он после этого Лене, кивая на Феню. — Если он заведется про кино, его до утра не остановить.

И действительно, под поток быстрой и немного заговаривающейся речи время исчезало в релятивистскую воронку. В какой-то момент Лена обнаружила перед собой два пустых бокала, и в руке — еще один, уже початый.

— Я хочу распространить семь типов двойственности Эмпсона на кинематограф, — вливался ей в уши речитативный голос Феофраста. — Странно, что никто еще этого не сделал. Я поставлю на колени Офюльса и вознесу на пьедестал Одзу. Эстетика кино — это эстетика монтажного перехода и ракурса, поэтому все разговоры о длинных планах и интересных движениях камеры только навевают на меня тоску.

— Зинченко говорит, что камера — это вагина, которая пытается поглотить мир, — вставил Степан не без гордости за свою способность поддержать интеллектуальный разговор.

— В одном Решетинский прав, — игнорируя Степана, сказал Феофраст, острыми глазками вглядываясь в Лену. — Кино — это подсознание общества.

Бармен поставил на стойку три рюмки водки, заказанные неизвестно кем и когда.

— Общества — или режиссера? — решила уточнить Лена, со светским видом поднимая рюмку к губам.

— Режиссера тоже. — Феофраст говорил уверенно и гладко, без всяких пауз, как будто ответы на все вопросы были у него заранее заготовлены. — Вы знаете, когда появилось кино?

— Это все знают, — скромно сказала Лена.

— Когда Фрейд открыл бессознательное, — не дожидаясь уточнения, отрезал Феня. — Первым фильмом Люмьеров было Прибытие поезда, а поезд — самый известный фаллический символ в психоанализе. Первый киносеанс сразу, с порога, показал зрителям, что тайно движет всеми их помыслами.

— Еще Политый поливальщик, — вспомнил Степан с гордостью двоечника, неожиданно находящего ответ на коварный вопрос учителя. — Мы во ВГИКе смотрели.

— Эякуляция, — подняв брови, разъяснил Феофраст, присовокупляя жест открытой ладони, подчеркивающий элементарность сказанного. — Метафорическое семяизвержение. Раннее кино оперировало самыми прямолинейными образами. Которые со временем стали все более усложняться, подобно тому, как психоанализ, все глубже и глубже проникая в подсознание пациента, обнаруживает там все более и более сложно организованные слои. Пока не доходит до самого глубокого слоя — коллективного бессознательного.

— Глубже ничего нет? — коварно спросила Лена.

— Ничего, — подтвердил Феофраст.

— Откуда вы знаете?

— Как нет ступени организации выше общественной, так не может быть и уровня подсознания ниже коллективного. Одно зеркально отражает другое. Как в герметическом кодексе: что внизу, то и наверху.

— Э-э, брат, погоди, — сурово сказал Степан, который обиженно хмурился с тех пор, как его вклад в беседу оставили без комментариев. — Оставь эту философию для премьеры фильма с субтитрами. А мы тут люди простые. Нам, во-первых, надо выпить. — Он, не оборачиваясь, защелкал пальцами в сторону бармена. — А во-вторых, я тебя правильно понял, что Решетинский снимает кино про член? Только так хитро, чтобы никто не догадался? Вот, например, звездолет — это член, верно? А когда космонавты выходят в открытый космос — это…

К облегчению Лены, его отвлек приблизившийся бармен и тут же возникший спор о выборе напитков: Степан настаивал на заказе еще трех рюмок водки, тогда как Лена решительно заявила, что все-таки предпочитает вино, а Феофраст потребовал текилы. Сошлись на том, что каждый имеет право заказать что хочет.

Пока бармен разливал напитки под пристальным наблюдением Степана, Лена попробовала направить разговор в менее эксцентрическое русло:

— Вам понравились Изгнанники? — спросила она Феню.

Он скривил лицо.

— Ну, понимаете, Солярис трудно переплюнуть. Или Космическую одиссею. По сравнению с ними, Решетинский снял полный отстой.

— Полный эякулят, — поправил его Степан.

Феофраст проигнорировал замечание.

— Я не знаю, зачем он вступил в конкуренцию с такими режиссерами…

— Может быть, это его подсознание? — предположила Лена. — Какой-нибудь комплекс или невроз…

— Безусловно, — снисходительно кивнул Феня. — Латентная агрессия, проявляющаяся в стремлении отредактировать классику под видом собственного творчества. На этом построен весь современный Голливуд. Впрочем, в более широком масштабе, все современное общество агрессивно отрицает ценности прошлого…

— Почему? — спросила Лена.

— Я прошу прощения, что прерываю вашу ученую беседу, — вмешался Степан, — но давайте все-таки не будем забывать, для чего мы здесь. — Он подал Фене его текилу и подвинул Лене бокал вина. — И давайте уже отпустим молодого человека, — он кивнул на маячившего за стойкой бармена, тут же назвавшего сумму заказа. Вино, конечно, было бесплатным для всех гостей.

Лена опять потянулась к кошельку и, поскольку Феня не проявил никакого интереса к происходящему, ей пришлось заплатить за обоих собеседников.

Степан приглашающим жестом поднял рюмку, словно призывая к порядку. Феофраст флегматично чокнулся и выпил, не дожидаясь остальных. Лена, по крайней мере, в этом раунде получила сдачу, так как у нее кончились мелкие купюры. Степан галантно ждал, пока она поднимет бокал, и жизнерадостно двинул рюмку ему навстречу. Столкновение получилось довольно громким — Лене на мгновение показалось, что сейчас посыпется битое стекло и кровавого цвета жидкость польется ей на платье. Непоправимого, однако, удалось избежать: лишь несколько капель из ее бокала через край плеснули на стойку. В ушах пульсировала музыка, голова начинала болеть. Во рту пересохло; Лена вспомнила, что закуски были слишком солеными. Она выпила бокал залпом, лишь немного отстав от Степана.

— Вы решительная девушка, — сказал ей Феофраст, все это время, как и прежде, наблюдавший за ней острыми глазками.

— Нормальная девушка, — отозвался Степан, как будто Лену нужно было защитить от сомнительной инсинуации. — Наш человек.

— Надеюсь, вы не за рулем.

— Нет.

— Все равно, будьте осторожны. Вы знаете, где мы находимся.

Лене вдруг показалось, что его равнодушие и даже пренебрежительная грубость — напускные. Бегающие глаза скрывали лихорадочный интерес, пусть и совсем не интеллектуального свойства. Вполне возможно, непрошенная словоохотливость была свойственна Фене всегда и в любых обстоятельствах, но еще более уверена Лена была в том, что здесь и сейчас она является попыткой произвести впечатление лично на нее. Более того, она почувствовала, что Феня воспринимает присутствие Степана как острую конкуренцию, победить в которой для него по какой-то причине — дело чести. Лена не знала, чему удивиться больше: тому, как отчетливо вдруг вырисовался для нее скрытый смысл их довольно сумбурного разговора, или самому смыслу, столь неожиданно поместившему ее в тайный центр происходящего. Она с удивлением посмотрела на свой пустой бокал.

— А где мы находимся? — спросила она с некоторым интересом, но прежде всего для того, чтобы выиграть время на раздумье.

— В Козьей слободе, — с готовностью ответил Феофраст. — Где в полнолуние ведьмы крутят шабаш, и раз в год Сатана правит бал. Забредешь сюда вечером, и не знаешь, кем выйдешь утром.

— И с кем выйдешь, — сказал Степан, то ли упуская суть дела, то ли, наоборот, демонстрируя неожиданную глубину интуиции.

— Я не знала про это название, — сказала Лена. — Помню только, что раньше здесь были болота.

— Скрывающие вход в нижний мир.

— Как там сказано… — Лена вскинула глаза к потолку. — Остерегайтесь выходить на болота ночью, когда силы зла властвуют безраздельно.

— Нечистой силы здесь изрядно, — кивнул Феофраст, обернувшись и картинно окинув взглядом разбитую на кучки толпу гостей, сотрясаемых музыкой.

Лена повернула взгляд в том же направлении и с некоторым удивлением обнаружила вокруг себя пористую, плохо различимую человеческую массу. Трудно было представить, что привлекло сюда столько взрослых людей. Оказаться здесь впервые и невинно, в компании хищных, вороватых собеседников, было восхитительной экзотикой, но Лена не верила, что ей когда-нибудь захочется повторить этот опыт. Сквозь раздробленные группы тусующихся метнулся в глаза золотой отблеск, вызвавший в памяти из детства образ сверкнувшей на солнце рыбы. Была ли это Лара? Лена обнаружила, что смена фокусного расстояния требует отчетливого усилия. Близлежащие лица расплылись в какое-то желе, испещренное непарными глазами и острыми треугольниками носов, как на картине кубиста. И вдалеке, действительно, мелькнула та, которую невозможно было потерять, — и в этот момент, словно почувствовав Ленин взгляд, Лара обернулась, встретилась с ней глазами и махнула рукой. Лена вздрогнула от неожиданности и покачнулась на высоком барном стуле. Сквозь сгущающийся туман ее мысль лихорадочно стала воспроизводить Ларин жест в попытке понять, был ли это призыв. Что если она нужна Ларе? Какой бы мимолетной ни была эта потребность, Лена почувствовала бы себя навеки опозоренной, если бы ее не оказалось в нужный момент рядом, чтобы исполнить любую Ларину прихоть. Но, с другой стороны, что если Лара просто машинально среагировала на встречу взглядов, будучи на самом деле поглощена увлекательным или даже важным разговором? Если бы в этот момент рядом с ней появилась требующая внимания тупая овца, неправильно истолковавшая бессмысленный жест, и прервала завязавшийся контакт с бесценным, быть может, собеседником, то какой карой могла бы такая овца искупить свою неуклюжую бестактность? Только смертью.

— Так, подруга, — раздался требовательный голос где-то над ней, — тебя посадить или положить?

Лена с удивлением обнаружила, что, номинально сохраняя некоторую степень опоры на барном стуле, висит на чьей-то каменной руке, посредничество которой единственно препятствует гравитационному тяготению познакомить Лену с фактурой каменного пола. Она озадаченно подняла глаза и, снова проделав загадочно усложнившуюся процедуру фокусировки зрения, обнаружила, что рука принадлежит Степану, рассматривающему ее со смесью обескураженности и презрения. Его губы шевельнулись, и голос долетел до Лены с небольшим запозданием и словно растянутый, как звукозапись, воспроизводимая на неправильной скорости.

— Ты во сколько сегодня начала пить?

Где-то внутри колыхнулось слабое возмущение, и Лена уже открыла рот, чтобы с негодованием ответить, но негодование тут же осеклось под накатившим приливом другого свойства, контролировать который было значительно труднее. Лена поспешно закрыла рот и тихо, не разжимая губ, произнесла неожиданное для всех:

— Мне нужно в туалет.

— Ёпт, — молниеносно отреагировал Степан и без усилия оторвал Лену от стула. — Идти можешь?

Лена сомневалась, что она может идти, но спасение последних остатков чести требовало утвердительного ответа. Она попыталась кивнуть и тут же поняла, что любое движение головы может стать роковой ошибкой. Волевой судорогой она сковала все мышцы лица и горла и процедила сквозь зубы:

— Могу.

Степан, продолжая демонстрировать неожиданное интуитивное постижение сути происходящего, закинул Ленину руку себе на плечо и своей рукой обхватил ее за бедро, слегка и без видимого усилия оторвав ее ноги от пола.

— Пос-торонись! — рявкнул он в окружающую толпу. — Э-вакуация!

Лену из жара бросило в холод, от которого мгновенно пропала чувствительность в конечностях. Она закрыла глаза, чтобы отсечь поворачивающиеся к ней взгляды, но не могла отсечь звуков. «Упс!» — смачно лопнуло у нее над ухом. На пульсацию музыки наложился близкий смех. Степан с непогрешимым актерским инстинктом превращал ее позор в собственный бенефис. «Ромашин, куда девку поволок!» — раздалось рядом, и тут же посыпались другие комментарии паскудного свойства, которые, впрочем, довольно быстро остались позади. Лену пару раз тряхнуло, и сдерживать естественный позыв стало почти невозможно. Она обреченно открыла глаза и одновременно почувствовала на лице легкую прохладу. Что-то тяжелое пригнуло ее голову вниз.

— Давай здесь, — отрывисто приказал Степан.

Она качнулась и в панике замахала рукой, чтобы поймать его поспешно отстраняющуюся руку, потому что стоять на ногах не было никаких сил. Ее колени подогнулись одновременно с тем, как спазм в горле уступил тошноте. В то же мгновение рука ухватилась за что-то твердое, бездушное, но вертикальное, не позволившее ей упасть на колени, и нелепым образом это доставило Лене толику облегчения, словно в такой ситуации еще можно было спасти долю собственного достоинства, избежав падения на четвереньки. Из горла хлынуло тяжелым, мучительным потоком, выворачивавшим наизнанку совершенно непропорционально легкой невоздержанности такого короткого, почти эфемерного вечера. На мгновение ей показалось, что невозможно потерять так много и сохранить при этом жизнь, и в каком-то уголке сознания, блеснувшем глумливой ясностью, она представила себя Камиллой, через горло теряющей последнюю жизненную влагу. Да и как можно жить после такого позора? Но тошнота уже отступала, и жизнь вступала в свои права, как обычно, сопровождаемая чувством стыда. Лена вспомнила, как ее, тринадцатилетнюю, в южном летнем лагере вытащил из моря спасатель и, разложив на песке, вернул к постыдной действительности несколькими нажатиями на грудную клетку, исторгнувшими из легких дурацкий фонтанчик соленой воды. Как мучительно было после этого встречаться глазами со всеми, с кем она уже успела имплицитно проститься, и как долго лишь наигранным спокойствием можно было замаскировать томительное чувство стыда от любого человеческого контакта. Как долго? Может быть, до сих пор. Если возвращение к жизни всегда вызывает стыд, то, может быть, жизнь неотделима от него еще с рождения, с первого мучительного крика. Вот и сейчас попытка рационализировать случившееся только маскирует невыразимую тоску нового рождения, новой встречи с липкой бессмысленностью существования. Даже камень под ладонью казался липким.

Лена попыталась выпрямиться.

Она стояла в колодце каменного двора под ночным небом. Двор был небольшой, замкнутый со всех сторон двухэтажными стенами прилегающих зданий незапамятной постройки, с единственной выходящей в переулок аркой напротив. Над аркой во втором этаже горели два окна, и еще два, замалеванные почему-то пополам красной и синей краской, тускло светились по разные стороны тяжелой металлической двери, из которой, по всей видимости, вынес ее Степан. Из-за двери доносились приглушенные звуки музыки. Степан успел деликатно исчезнуть.

Рядом стояли два зловонных помойных бака. Вместе с выступом стены по другую сторону от Лены они образовывали что-то вроде ниши, в которой она рассталась с остатками скудного ужина. Убедившись в своей способности поддерживать равновесие в более или менее вертикальном положении, Лена тут же сделала несколько шагов в сторону, чтобы символически отмежеваться от материальных следов случившегося.

Затем она осмотрела и даже ощупала перед платья, чтобы убедиться, что он не забрызган. Она чувствовала легкое головокружение и слабость во всем теле, но приступ тошноты полностью прошел, и общее облегчение, на физическом уровне, было почти окрыляющим. Психологически, Лена не могла решить, должна ли она чувствовать себя раздавленной или просто обогащенной опытом — непростым, необязательно желанным, но по-своему ценным, как любой опыт. Конечно, возвращение на вечеринку было немыслимо; назад, под насмешливые взгляды — под Ларин презрительный взгляд… Лена похолодела. Неужели Лара была свидетелем этой отвратительной, гадкой, бессмысленной сцены? Ей захотелось сесть, уронить голову на колени и разрыдаться. Сесть было некуда, но в глазах все равно противно защипало, и тут же потекло из носа. Лена потянулась в сумочку за носовым платком, но платка, конечно, нигде не было, равно как и сумочки, оставленной — как она осознала, даже в отсутствие прямого воспоминания, совершенно отчетливо, — в ресторане на барной стойке. Лена вполголоса произнесла короткое, выразительное слово, впитавшее в себя всю ненависть, на какую она была способна.

Решение возникшей дилеммы представлялось далеко не очевидным. Возвращение в центр циничного и язвительного внимания сулило серьезный ущерб и без того потрепанному самолюбию. На другой чаше весов была сумочка от скромного, но благозвучного бренда, и ее содержимое: деньги (черт с ними), зарплатная карта (на которой тоже деньги, не такие уж маленькие), телефон (с почтой, с фотографиями), паспорт (восстанавливать который придется не Пушкину), ассорти из прочих документов, жизнь без которых могла непредсказуемо осложниться…

Слева от Лены что-то шевельнулось, и краем глаза она увидела, как от стены отделилась человеческая тень. Лена подпрыгнула, как испуганная кошка, и повернулась к опасности лицом. По колодцу двора вдруг прошелестел зловещий холодок, и ей мгновенно вспомнился разговор о потусторонних коннотациях местности. И обладатель тени, шагнувший ей навстречу, только подогнал тревожные мысли. Во-первых, это был Феофраст — который первым, кажется, и помянул нечистую силу. Во-вторых, в его тонких чертах лица и бегающих глазках было однозначно что-то недоброе. В-третьих, выпрыгнул он в совершенно пустой до этого двор как черт из табакерки. И в довершение, что-то он уже протягивал Лене, протягивал в левой руке.

Яблоко, мелькнула у нее поспешная, абсурдная мысль.

Это все, если разобраться, совершенно ни в какие ворота не лезло.

— Вы меня напугали, — избыточно и банально констатировала Лена, и даже не пнула себя мысленно за банальность, потому что не до жеманного остроумия ей было сейчас, и услышать свой ненадломившийся голос было важнее, чем войти в историю едким афоризмом. Да и можно ли язвить с нечистой силой, Лена была не уверена.

— Я тебя предупреждал, — без угрозы сказал Феофраст, неприятно царапнув ее не самим обращением на «ты», а тем, что перешел на «ты» именно сейчас. В протянутой руке он держал аккуратно сложенный носовой платок. Теперь он слегка тряхнул им, как фокусник, и платок, развернувшись, повис складками, словно готовый к прощанию.

Ни в коем случае нельзя у него ничего брать! — бог весть откуда мелькнуло у Лены в голове. То ли это была память далеких предков, которым, несомненно, чаще доводилось иметь дело с нечистой силой, то ли просто здравый смысл. Не факт, впрочем, что то и другое были разные вещи. Лену, как всегда не вовремя, потянуло на философские отступления, и она привычно себя одернула.

— Это твой, — произнес Феофраст, словно прочитав ее мысли.

Лена с негодованием выхватила у него платок, метнула беглый взгляд для идентификации и рявкнула:

— Руки не надо распускать! — Может быть, это получилось не совсем так внушительно, как ей хотелось, и она забормотала дальше пояснительно, с затухающей злостью: — Чужие сумки, чужие карманы, чужие письма, непонятно, на чем остановиться…

Ее вспышки гнева обычно измерялись миллисекундами и представляли собой в лучшем случае микровспышки.

— Я предположил, что он понадобится, — нейтрально сказал Феофраст. В его ровной невозмутимости было что-то ее тревожившее.

— Можно было сумку принести, если вы такой предусмотрительный, — непримиримо отрезала Лена.

— Я себя глупо чувствую с женской сумкой в руках, — без иронии пояснил он.

— Да вы и без женской сумки… — хмуро отозвалась Лена, но не стала заканчивать свою мысль. — Бывают ситуации, когда девушку лучше не провожать. Даже с платочком. — Она мяла платок в руке, не зная, что с ним делать. — Может быть, вы еще с такими не сталкивались.

— А ты?

Он сделал шаг к ней. При всех тревожных опасениях Лене не приходило в голову, что какая-либо угроза в этом дворе может быть физического свойства. Ее только все больше раздражало, как Феофраст игнорирует ее демонстративное «вы».

— Коли мы с вами не пили на брудершафт… — начала она.

Одновременно с этой фразой он рывком обкорнал остаток дистанции между ними, обхватил Лену правой рукой за талию, а левую очень ловко запустил между двух пуговиц у нее на груди, так что верхняя тут же проворно отлетела и через секунду тихо стукнула об асфальт в некотором отдалении.

Вот-те и раз, эхом стукнуло у Лены в голове.

Она машинально уперлась обеими руками ему в грудь, но Феофраст, видимо, был сильнее, чем казался, потому что без видимого неудобства расстегнул еще одну пуговицу Лениного платья вместо того, чтобы отлететь прочь, как она планировала.

— Ты что, с ума сошел, идиот, — зашипела Лена, отбросив формальности и поспешно меняя тактику, чтобы извлечь его руку оттуда, где она оказалась.

Схватив его за запястье, Лена попыталась вонзить ему в кожу ногти, но кстати вспомнила, что постригла их только накануне. Ногти, короткие, как у пионерки, оказались никчемным оружием, неспособным даже извлечь каплю крови, не то что причинить боль. Фенина же рука ловко выскользнула из Лениной сомнительной хватки и метнулась под подол. Лена вытаращила глаза от искреннего изумления ситуацией и крепко стиснула ноги. Второй рукой — которая, между прочим, ощущалась на талии, как железная, — он влек ее с механической неумолимостью к себе навстречу, упирая ее животом в еще какой-то твердый выступ, из которых весь как будто состоял. Оба они тяжело пыхтели. Еще одна пуговица тихо выстрелила в асфальт. Нелепость происходящего кружила Лене голову. В ее воображении промелькнул десяток радикальных мер для решительного отпора, но каждая казалось почти такой же глупой, как звать на помощь. Лена ни на секунду не верила в возможность тесного телесного контакта с этим змеенышем, и в этом смысле ей не было по-настоящему страшно, но угроза непоправимого ущерба гардеробу становилась с каждой секундой все более реальной. Под платьем что-то отчетливо затрещало и порвалось.

— Да хватит же, — тихо и искренне попросила Лена.

Одновременно, не веря толком в добрую волю противника, она попыталась стратегически расположить колено в готовности нанести удар по тому месту, где его джинсы неприятно оттопыривались. Однако на нулевой дистанции, образовавшейся между ними, прицел и размах представляли определенные проблемы. Он же между тем воспользовался ее приготовлениями для того, чтобы проникнуть рукой между ног и проявить себя там решительно неприятным образом, впервые причинив Лене серьезную боль. И теперь, продолжая держать ее за талию, он как-то ловко подсек ногой ее ноги, так что на секунду она осталась висеть на его руке тряпичной куклой, а в следующую секунду он уже с фантастической сноровкой опускал ее на грубый, побитый, потрескавшийся асфальт, который было удивительно видеть в такой непривычной близости. Это удивление вдруг парализовало ее и заодно принесло кристальную ясность. Она словно впервые поняла, что происходит, но также поняла и почему, и тут же забыла, так как ореол ясности продолжал разрастаться и теперь включил в себя всю механику нависшего над ней тела, вдруг ставшего ящерообразным, похожим на трансформера, с алгоритмом движений таким же просчитанным и неумолимым, как у нарисованного компьютерного симулякра. Его согнутый локоть двигался куда-то в направлении ее шеи, и Лена знала, что сейчас он замкнет ее в какой-то особенной жесткой хватке, в которой ей станет непоправимо больно. Она почувствовала, как другой рукой он ловко и бесцеремонно переворачивает ее лицом вниз. Лена еще раз, так же слабо, попыталась лягнуть его, но без точного прицела удар не имел шансов даже притормозить происходящее. Возможно даже, что попытки сопротивления доставили ящеру удовольствие, потому что он чуть отстранился, ослабил хватку, позволив ей повернуться немного назад и снова обратить к нему искаженное лицо. В это лицо он улыбнулся, не разводя губ, только сверкнув искорками из мелких змеиных глаз. Ненавидя себя больше, чем его, Лена нашла где-то две принадлежащих ей ватных онемевших руки, выбрала ту, что казалась более свободной в размахе, расставила циркулем средний и указательный пальцы и с отвращением ткнула ими в нависшее над ней лицо.

— Ай! — не очень громко вскрикнул Феня и исчез из поля ее зрения.

Свобода движений вернулась, и, пользуясь ей, Лена осталась лежать на спине, с удивлением открыв над собой небо и звезды. Лежать было неудобно и холодно, но вставать не хотелось. Она пошевелила пальцами, раскрыла ладони и плотно прижала их к асфальту. В его прикосновении обнаружилось что-то надежное и по большому счету дружеское. Она лежала бы и дальше, но ее отвлекали от собственных ощущений сопение и тихие стоны откуда-то справа. Лена приподнялась на локтях, чувствуя, как отрыв от земли сразу вызывает легкое головокружение. Вокруг снова замкнулся колодец двора с грязными слепыми окнами. Ей пришло в голову, что сколько она будет жить в Москве — всю жизнь? — и сколько будет стоять этот двор, проходя мимо него, она каждый раз будет тщетно пытаться нащупать реальность того, что здесь произошло с ней. Эта реальность уже сейчас уходила, ушла, как отбегающая с гальки волна.

Лена сделала усилие, подобрала под себя ноги и села. Чуть поодаль она увидела Феофраста, который стоял на четвереньках, одной рукой закрывая лицо, и тихо скулил. В тусклом свете окон она снова отметила его сходство с ящером. Лена встала, и тут же осталась без трусов, упавших и свившихся бессильным колечком у ног. Она с негодованием подняла их и бегло осмотрела ущерб, который не подлежал ремонту, даже с Лариной помощью, даже если допустить возможность вмешательства Лары на этом этапе.

Лена доковыляла до помойного бачка и со вздохом выбросила туда покалеченное кружево. Затем она стала отряхиваться, приводить в порядок волосы и оценивать урон платью. На нем не хватало двух верхних пуговиц и одной нижней. Искать их в полумраке двора у нее не хватило задора. Со страхом и неохотой, но со странным чувством долга, она подошла к Феофрасту, представляя, как он поднимет к ней пустые окровавленные глазницы, подобно Эдипу из виденного недавно фильма.

Феофраст действительно поднял лицо, когда она остановилась рядом с ним, и в вялом свете окон Лене показалось, что одна глазница у него пустая и черная. Она успела испугаться, прежде чем поняла, что глаз почернел от внутреннего кровоизлияния, но с минимумом медицинского вмешательства и с течением некоторого времени вновь приобретет свой изначальный недобрый чистый блеск. Феофраст, не поднимаясь с земли, подался к ней всем телом и обхватил пальцами ее лодыжку.

К этому моменту ее страх прошел. Повторное нападение было бы слишком абсурдным, не вписывалось ни в какую интерпретацию ситуации. Она чувствовала телом, что физическое насилие ей больше не грозит. Но Феофраст с запрокинутой головой смотрел прямо ей в лицо, и его взгляд трудно было расшифровать, когда только один глаз отражал и без того скудный свет. Ощущение гротескной неуместности всех его прикосновений ушло. Лена присела на корточки, мимолетно отметив непривычное ощущение от воздушного потока под платьем.

Наклонившись к его лицу, она внимательнее осмотрела нанесенный ущерб. За исключением заплывшего кровью белка в одном глазу, Феня не выглядел сильно пострадавшим. У внутреннего уголка другого глаза едва кровоточила тонкая царапина — все, чего можно добиться коротко стриженными детскими ногтями. Лена с облегчением вздохнула. Ничего непоправимого не произошло. Взгляд Феофраста оставался все так же нечитаем: то ли равнодушный, то ли изучающий. Она вдруг заметила, что без утраченных пуговиц платье в этом положении открывает много больше, чем ей самой когда-либо доводилось видеть, допустим, на киноэкране, даже в фильмах с субтитрами. Густой сумрак двора был единственной защитой ее скромности. Почему она никогда не может восторжествовать над ситуацией грациозно и без потери достоинства? Лена не чувствовала стыда, а только глухое раздражение собой и чередой дурацких ситуаций, которые обрушивались на нее с регулярностью непрошенной почты, словно рекламные проспекты назойливого спаммера: Хотите стать неотразимой? Мы вам поможем! Но, как обычно, все свои уроки жизнь преподает по принципу от противного.

Лена сделала движение, чтобы встать, но Фенины пальцы крепче сомкнулись вокруг ее лодыжки. От неожиданности она покачнулась на корточках и вынуждена была упереться рукой в его плечо, а их лица оказались еще ближе друг к другу.

— Не ходи туда больше, — шепнул он.

Не отнимая руки от его плеча, Лена уставилась на него.

Феофраст отпустил ее ногу, закрыл глаза и, словно оттолкнувшись от нее всем телом, откатился в сторону, приподнялся на одной руке и сел спиной к Лене, почему-то напомнив ей новой позой врубелевского демона. Лена сердито встала.

— Советчик! — недоверчиво пробормотала она. И все так же тихо, но с возрастающим негодованием: — Советчик! Это кто бы нам советы давал!

Еще не так давно мысль о возвращении в ресторан, на глаза свидетелям ее позора, самой Лене казалась невыносимой. Но случившееся с Феней отодвинуло все предшествовавшее на задний план. Стыд, который она чувствовала теперь, был в каком-то смысле даже гордостью — дерзким, вызывающим стыдом, которым она не прочь была немного блеснуть. Пусть кто-то попробует бросить на нее презрительный взгляд! Их не заваливали пять минут назад в темном дворе на грязный асфальт. Вот и удавитесь, подумала Лена. Мои ночи ярче, чем ваши дни.

Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Из ресторанного зала бессмысленным, ритмичным гудением доносилось какое-то подобие музыки и шум голосов. В тусклом свете единственной лампочки Лена увидела вдоль отделанной дешевым камнем стены длинный ряд стульев. Вероятно, их составили здесь, когда освобождали зал для вечеринки. Прямо напротив нее на стульях лежал на спине Степан, подняв одну согнутую в колене ногу — возможно, чтобы лучше поместиться. Его правая рука с погасшим окурком между пальцев лежала на полу. На груди у него стояла расстегнутая Ленина сумочка. Степан тихо храпел.

Лена прикрыла за собой дверь — позади нее из двора не доносилось ни звука — и на цыпочках прошла мимо Степана, коротким движением прихватив сумочку и беззвучно повесив ее на плечо. Обогнув угол стены, она оказалась в коротком коридоре, в конце которого узнала винтовую лестницу, спускавшуюся вниз к туалетам. За лестничной площадкой тяжелая деревянная дверь вела в ресторанный зал. Эта дверь в то же мгновение открылась, и на пороге появилась Лара, за спиной которой стоял Троицкий, придерживавший дверь рукой. Другая его рука была у Лары на талии или чуть ниже.

Положение этой второй руки было видно Лене так отчетливо, что она тут же вскинула глаза и убедилась в наличии вдоль верхней кромки стены нескольких светильников, источников приглушенного и в то же время абсолютно адекватного, почти разоблачительного освещения. Это означало, что и у Лары с Троицким на расстоянии короткого коридора состояние Лениного платья не должно было вызывать никаких сомнений. В сущности, это было совершенно понятно и по выражению их лиц.

Разумеется, Ларино лицо первым вернулось к состоянию безмятежности.

— Женя, — сказала она Троицкому, обращая в его сторону немного сонную улыбку из-под полуприкрытых век. — Девочкам нужно в женскую комнату.

Женя, неприятно бумкнуло в голове у Лены.

Троицкий обнаружил похвальную для психолога быстроту оценки ситуации. Не говоря ни слова, он кивнул и опустил обе руки, придерживавшие с одной стороны дверь и с другой — Лару. Дверь неслышно закрылась, оставив двух девушек наедине.

Ты тоже времени не теряла, ревниво подумала Лена и, не видя таким образом никаких оснований для смущения, сделала несколько шагов Ларе навстречу. Одновременно она попыталась придать своему лицу выражение предельной скромности и самого легкого вызова.

Лара обвела ее взглядом с ног до головы.

— Хороша! — с чувством сказала она.

Мало у кого получилось бы лишить это слово малейших ноток сарказма, но Ларина подача вышла безупречной. Во владении тоном и лицом ей просто не было равных.

Она взяла Лену за руку и мягко развернула спиной к себе.

— Сколько баллов? — спросила она, легко отряхивая платье.

— Баллов? — переспросила Лена, замирая от того, что Ларина рука опустилась ниже талии.

— По шкале Рихтера.

— Вот прямо сейчас? — пробормотала Лена.

Лара хмыкнула и слегка подтолкнула ее к лестнице. Их каблуки второй раз за вечер в унисон процокали по каменным ступеням.

— Если бы я верила в астрологию, — ровно говорила Лара, — я бы подумала, что это платье родилось под роковым соединением звезд. Не столько несчастливым, сколько роковым. Мало кому удается так ярко прожить такую короткую жизнь.

— Мне бы только до дома добраться, — виновато сказала Лена, оказавшись перед зеркалом и в первый раз получив полную картину своего недавнего приключения в его материальном, так сказать, аспекте.

Лара стояла за ней и тоже рассматривала платье поверх Лениного плеча.

— Да, — задумчиво согласилась она, — для следующего вечернего выхода я бы на него не рассчитывала.

— Я вызову такси, — отчаянно сказала Лена, набирая в сложенные пригоршни воды из-под крана.

— Куда торопиться, — немного задумчиво откликнулась Лара. — Ночь еще молода. — Она опустила сумочку на каменную крышку туалетного столика рядом с раковиной, вжикнула молнией и зашебуршала внутри длинными пальцами. — Мы едем в гости к Январскому, — словно бы рассеянно сообщила она, извлекая из сумочки миниатюрную английскую булавку и назидательно демонстрируя ее Лене. — Знакомый девайс?

Лена издала горлом нечленораздельный звук, средний между кашлем и нервным смехом, и плюнула водой в раковину.

— По наивности я до сих пор носила с собой только две булавки, — невозмутимо продолжала Лара. — Если наша совместная ночная жизнь сегодня же не закончится, придется, без сомнения, пересмотреть набор средств первой помощи в сторону увеличения количества и ассортимента.

Лена поймала в зеркале Ларин взгляд и глупо хихикнула.

— Придется, возможно, даже записаться на курсы кройки и шитья, — строже сказала Лара, все еще держа булавку в поднятой руке. — Пока же перед нами стоит нелегкий, но необходимый выбор: верх или низ?

Лена еще раз бросила критичный, но излишний взгляд в зеркало. Ответ был очевиден.

— Низ, — хором сказали они.

Лара улыбнулась словно бы одними ресницами.

— Низ, — веско подтвердила она еще раз. — Если ты не хочешь стоять в машине, как маршал на параде.

Отложив булавку, она повернула Лену к себе лицом и попыталась закрыть платье у нее на груди.

— Здесь еще можно притвориться, что так и было задумано, — скептически протянула она. — Но для этого придется пожертвовать нижним бельем.

Лена издала было протестующий звук, но Лара сочувственно и непреклонно покачала головой.

— Только так, милая, — твердо сказала она. — Мы не хотим сверкать лифчиком в лицо журналистам. Не дай бог они примут это за модный тренд.

Лена вздохнула и потянулась к двум сохранившимся на платье пуговицам.

— Не знаю, зачем я вообще сегодня одевалась, — с горечью сказала она.

— С языка сняла, — откликнулась Лара, деликатно отворачиваясь.

Лена, впрочем, несмотря на некоторое смятение, заметила, что Лара наблюдает за ней в зеркале из-под опущенных ресниц. Ленины щеки стали заметно нагреваться. Одновременно в том же зеркале у нее за спиной распахнулась дверь, и на пороге туалета появилась немолодая, но молодящаяся женщина, которую Лена пару раз уже замечала раньше наверху и даже слышала краем уха ее обрывочные реплики, позволявшие заподозрить в ней кинокритика. У женщины были фиолетовые волосы и очки в ярко-красной пластиковой оправе.

Вошедшая тут же издала нечленораздельное восклицание и остановилась в дверях, словно не зная, проследовать ли дальше по своим делам или на некоторое время их отложить.

— Хоть бы в кабинку зашли, бессовестные! — тихо сказала она.

Лена поспешно бросила лифчик возле раковины и снова завернулась в платье, которое с каждой новой итерацией все больше напоминало потрепанный домашний халат. Женщина-кинокритик, укоризненно сопя, ретировалась и закрыла за собой дверь. Действительно, скромная девушка зашла бы в кабинку, подумала Лена. Быть может, события этого вечера слишком сильно выбили ее из колеи, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Она застегнула обе пуговицы, нижняя из которых находилась на уровне живота. Скромность — мое второе имя, подумала Лена и горестно хмыкнула.

— Так рождаются великие репутации, — пробормотала Лара, снова поворачиваясь к Лене и опускаясь перед ней на корточки со злосчастной булавкой в руке. Лена посмотрела на булавку с неприязнью. Булавка начинала приобретать символические коннотации. Как и первая, она была золотистой, в цвет Лариного платья. Интересно, подумала Лена, меняет ли она булавки вместе с вечерним туалетом?

Лара аккуратно застегивала булавку под платьем, чтобы аксессуар не бросался в глаза. Оторвавшись на секунду от работы, она взглянула снизу вверх Лене в лицо. По позвоночнику пробежал холодок. Ларины руки касались ее ног почти там, где случайность прикосновений исключается анатомией.

— Вот так отвернешься от тебя практически на минуту, — сказала Лара словно себе под нос, опуская глаза и возвращаясь к косметическому ремонту платья. — И уже на месте Золушки какая-то Мессалина.

Если бы Лена не успела изучить Лару лучше, она подумала бы, что та пытается маскировать смущение. Но смущенную Лару невозможно было себе представить.

Лена вытаращила глаза в зеркало.

— В гости?! Ты сказала, мы едем в гости?

Лара отряхнула подол Лениного платья, поднялась на ноги и, глядя в зеркало рядом с ней, обняла Лену за плечо.

— Почему бы двум привлекательным, элегантным женщинам не отправиться в среду вечером в гости? — спросила она. — В конце концов, среда по праву известна как маленькая пятница. Грудь запахни.

Лена машинально прикрыла распахнутый ворот платья рукой у горла. Но тут же она схватила Ларину левую руку и повернула ее к себе циферблатом миниатюрных золотых часиков.

— А четверг? — как во сне, спросила она. — Как известен четверг? Как день буйнопомешанных, опоздавших, уволенных и опороченных? И — Январский? Мне не послышалось, ты сказала «Январский»?

— Чай, не декабрьский, — загадочно отозвалась Лара, закрываясь в кабинке.

За дверью на лестнице послышался шум. Не столько по настойчивой необходимости, сколько ради минуты уединения, Лена тоже шмыгнула в кабинку и щелкнула задвижкой как раз в тот момент, когда дверь туалета распахнулась и помещение заполнилось сразу несколькими голосами. Настойчивые руки задергали дверные ручки.

Январский! — лихорадочно думала Лена. Откуда взялся еще Январский?

Глеб Январский, словоохотливый художник, любимец русских банкиров и английских аукционных домов, был частым гостем телепередач на канале «Культура». Лена нахмурилась. Быть может, слишком большая часть ее знаний о мире была почерпнута от канала «Культура». Можно ли в такой ситуации рассчитывать на взвешенную картину? Несколько месяцев назад она видела небольшой документальный фильм о Январском. Там показывали его дом, почти полностью построенный из стекла, то ли в Майами, то ли на Лазурном берегу, то ли в другом уголке подобного рода. Вряд ли Лара имела в виду поход в гости, требующий предъявления загранпаспорта. С другой стороны, трудно было отрицать, что стеклянная вилла в субтропическом климате, при прочих равных обстоятельствах, делает человека интереснее, чем ее отсутствие. Даже если в приглашении стоит другой адрес.

Занимать долее кабинку было неловко. Лена обнаружила Лару поправляющей прическу у бронзового зеркала — не то чтобы ее прическа очевидно требовала правки. Рядом с Ларой стояла незнакомка из вторгшейся в их уединение компании и делала вид, что освежает макияж, но на самом деле косила на Лару в зеркале недобрым взглядом. Некоторые люди так устроены.

Лена обошла Лару с другой стороны, вымыла руки и высушила их салфетками, одновременно критически себя рассматривая. Возможно, ей тоже стоило поправить прическу. С другой стороны, немного диковатый вид лучше гармонировал с состоянием ее платья. В глазах определенно появилось что-то диковатое. Хорошо было бы еще сделать что-то диковатое, чтобы перестать чувствовать себя такой овцой. Лена положила руку Ларе на талию. Это был безотчетный импульс. Руку прошило электрическим током. Чувствуя себя готовой умереть, она притянула Лару к себе и шепнула ей в ухо:

— Январский?

Лара провела прохладной ладонью по ее щеке, поправляя прядь волос на виске. Легко прикоснулась губами к ее губам.

Проходя через зал вслед за Ларой, Лена схватила с пролетавшего мимо подноса бокал красного вина и выпила на ходу двумя глотками. Было ощущение, что Лара тянет ее за собой, хотя впереди была только Ларина спина, и обе руки были свободны. Какие-то лица удивленно оглядывали ее с ног до головы — вероятно, те же лица, что раньше пялились на ее поспешное выдворение Степаном. Лена поймала несколько сальных ухмылок. Да с ними и веселее! Даже с лиц охранников в дверях на мгновение спала невозмутимость. А вы меня не хотели пускать, подумала Лена. Один из них снова преградил ей путь.

— Посуду придется оставить, девушка, — прогудел он, прежде чем она успела возмутиться. Она подняла обе руки. Охранник огромной лапой извлек из правой пустой бокал, не отрывая взгляда от распахнутого ворота ее платья. Из-за его спины показалась Лара и дернула Лену за левую руку.

— Не знаю, как тебя отпускают из дома без присмотра, — проворчала она, выпихивая Лену на свежий воздух.

Тут же откуда-то справа в лица им ударил свет включившихся фар. Обе повернули головы в ту сторону, как неиспуганные лани.

С заднего сиденья не без грации выпрыгнул Троицкий и тут же пригласительно задвигал руками, словно изображая в пантомиме загрузку машины невидимой бутафорией. Заглянув внутрь, Лена увидела скалящегося от противоположной дверцы Решетинского.

— В тесноте да не в обиде, — промурлыкал режиссер и тоже стал манить к себе рукой.

Пролезая к нему, Лена поймала в зеркале заднего вида взгляд шофера и поспешно прихватила ладонями платье в стратегических местах. Решетинский посмеивался, глядя на нее. В салоне было просторно, но Лена умудрилась обо что-то зацепиться и частично упасть на кумира российских кинозрителей. Он тут же удовлетворенно обхватил ее рукой, прижимая теснее к себе и освобождая больше места Ларе. Прикосновение кожи сиденья через тонкое платье было приятно прохладным. В огромной машине все четверо легко уместились на заднем сиденье, хотя Лена и оказалась ближе к своему соседу, чем рассчитывала. Троицкий мягким щелчком захлопнул за собой дверцу.

— Где я вас видел? — спросил Лену Решетинский, все еще посмеиваясь.

Она была уверена, что только меньшая часть его веселья была непосредственно связана с ней. У режиссера был вид человека, взаимодействующего со внешним миром только для отвода глаз, будучи на самом деле погруженным в закрытые для окружающих измерения.

— Вот здесь же и видели, — непринужденно ответила она. — Мы с вами вместе сюда ехали. — Ей казалось естественным, что он ее уже не помнил.

Решетинский благодушно, но нетерпеливо защелкал пальцами.

— Раньше, раньше, — потребовал он.

Лена обнаружила, что Лара зачем-то пихает ее в бок и одновременно едва слышно что-то шепчет ей в ухо. Лара повторяла одну и ту же фразу, которую Лена не могла разобрать. Она недоуменно повернула голову, собираясь переспросить, но вовремя прочитала по губам очередной повтор:

— Мы актрисы, — беззвучно выдохнула Лара, распахнув глаза шире, чем Лене до сих пор доводилось видеть.

— Ах да, — сказала Лена и нервно засмеялась. — Раньше. Может быть, в Милом друге у Зинченко?

— Не видал, — помотал головой Решетинский. — Он еще не вышел.

— Я много снималась у Зинченко, — небрежно сказала Лена. — У него был артхаусный фильм Смерть. И еще Глупышка.

Лара справа чем-то подавилась, но Лена проигнорировала ее.

— Позвольте, — озадаченно пробормотал Решетинский, — не помню таких. Мне казалось, Зинченко…

— Он их снял на собственные деньги, — перебила Лена. — А потом отказался выпускать в прокат. У него очень сложные отношения со зрителем. Когда фильм получается слишком личным, ему невыносима мысль, что его будут смотреть и критиковать походя, вне контекста.

Решетинский впервые сфокусировал взгляд на Лене и пристально в нее всмотрелся.

— Какого контекста? — спросил он.

— Режиссерского внутреннего мира, — пояснила она.

— Щенок, — сказал Решетинский. — У него на месте внутреннего мира еще ничего не выросло.

— Интересный случай анального удержания, — вмешался с другой стороны Троицкий. — Довольно экстремальный.

— Ходит слух, что он даже сжег негативы, — безмятежно сказала Лена. Краем глаза ей было видно, как Лара откинула голову на сиденье и закрыла глаза.

— Есть примеры писателей, уничтожавших свои произведения… — задумчиво проговорил Троицкий.

— Гоголь, — вставила Лена.

— … Или принципиально не печатавшихся…

— Сэл…

— Кстати, о Гоголе, — вмешался Решетинский. — Надежда Пешкова рассказывала моему отцу, что Гоголь был одним из первых обладателей надувной резиновой куклы для известных нужд.

— А! Это тоже крайне интересно, — тут же переключился Троицкий. — Одна моя аспирантка пишет диссертацию о психоаналитической интерпретации русской литературы. Гоголь, по всей видимости, боялся женщин. Как мы знаем, у него мало памятных женских образов. Разве что Коробочка, само имя которой — базовый фрейдистский символ. Кто-нибудь помнит еще?

Он подался вперед на сиденье и обвел вопросительным взглядом всю компанию.

— Панночка, — сказал шофер Решетинского, вполоборота повернув к ним лицо. Одновременно он затормозил посреди улицы, у ряда плотно припаркованных машин, и Лена посмотрела в окно. Улица была узкой, пустынной и прозрачной, как бывают прозрачными ночью ярко освещенные городские улицы. Эта прозрачность выглядела холодной, но, выбираясь из машины вслед за Решетинским, Лена почувствовала под платьем теплый ветерок. Платье снова пришлось придерживать рукой то в одном месте, то в другом. Великий режиссер с любопытством наблюдал за ней.

— Интересный фасон, — сказал он.

— Ночь такая теплая, — объяснила Лена.

— В двух шагах отсюда Гоголь жег второй том Мертвых душ, — неожиданно сообщила Лара, обходя машину и присоединяясь к ним.

— Как все русские, большой был охотник бросать ценные вещи в огонь, — заметил шофер через опущенное окно.

Лара наклонилась к нему, словно хотела всмотреться в его лицо.

— Гоголь как русский охотник, — сказала она. — На ящериц.

Лена осмотрелась. Они находились на Поварской — чуть ли не на расстоянии брошенного камня от Патриарших.

— Можно было и прогуляться, — сказала она.

Решетинский посмотрел на нее немного озадаченно.

— Что вам Зинченко говорил про мои фильмы? — спросил он, выставляя вперед подбородок.

Судя по формулировке вопроса, он не допускал мысли о том, что эта тема не поднималась между ними. Хотя бы во время совместных прогулок. Лена чуть было не погрузилась в глубокую задумчивость, но тут вмешалась Лара:

— Он говорит, что последние несколько фильмов его разочаровали, — небрежно сказала она, явно показывая всем своим тоном, что подобному мнению и значения-то придавать не стоит.

Решетинский в этот момент сердито тыкал в кнопки домофона. Лена подняла голову. Они стояли у единственного подъезда солидного каменного дома этажей в восемь, имевшего побитый и мрачный вид, не тронутого снаружи никакими реставрациями и неприветливого до степени прямо-таки отталкивающей. До революции это, без сомнения, был доходный дом какого-нибудь купца. Сейчас он создавал ощущение, что живущие в нем люди законсервировались в своей аутентичности и положительно не желали иметь ничего общего с посторонними. Окна первого этажа, абсолютно темные, начинались высоко у Лены над головой.

— Ты тоже снималась у Зинченко? — шепнула Лена, пока Решетинский возился с домофоном.

Лара серьезно насупила брови и покивала в ответ.

— Что касается панночки… — обратился к ним Троицкий, романтично поблескивая оправой очков в фонарном свете, но его тут же прервал громкий голос Решетинского:

— Несколько! — с мрачным, но контролируемым негодованием сказал режиссер. — Несколько — это сколько?

Лара равнодушно повернулась в сторону, глядя вверх по пустой улице.

— Однако ж несколько творений он из опалы исключил, — примирительно пробормотала она.

Домофон внезапно зашипел в лицо Решетинскому так реалистично и громко, что режиссер отдернулся, словно опасаясь брызгающей слюны.

— Последний этаж, — сказал сквозь шипение голос, показавшийся Лене глумливым. — Лифт не работает. — В двери защелкал замок.

Решетинский был и без этого так раздражен, что даже не прокомментировал информацию о лифте. Пропустив девушек вперед, он темпераментно поспешил за ними, предоставив Троицкому ловить тяжелую дверь, грозившую захлопнуться перед его носом.

Каменный подъезд встретил их застоявшимся холодом и невыветриваемым запахом советского быта, разлитым ядом эпохи. Нарочитая убогая чистота таких парадных только консервирует этот запах, переводя его, так сказать, в метафизическую плоскость.

Лена поежилась. Кожа по всему телу мгновенно покрылась мурашками.

Подъезд был тускло освещен парой ламп дневного света, одна из которых устало мерцала, как в плохом фильме ужасов.

Лара первой ступила на каменную лестницу, извлекая из нее каблуком шлифованный веками отзыв.

— И чем же они его разочаровали? — капризно настаивал Решетинский, огибая у Лены за спиной первый пролет перил. С этого места почему-то освещение заканчивалось, и дальше лестница уходила в неправдоподобную темноту, перемежавшуюся только лужицами жидкого фонарного света из узких окон на каждом изгибе каменного полотна.

— Бросьте, Геннадий Михалыч, — отозвалась впереди Лара, легко переступая со ступеньки на ступеньку. Лена не знала, чем больше восхищаться, любуясь одновременно ее силуэтом и ее голосом. — Зачем вам его мнение? Он на все трындит только, что вы продались «Интербесту».

Решетинский издал звук, по которому трудно было понять, мучает ли его уже одышка или он задыхается от злобы.

— Панночка, конечно, воплощает патологическое восприятие женской сексуальности, — гундел позади всех Троицкий, неизвестно к кому обращаясь. — И смерть ее, несомненно, является наказанием за эту сексуальность.

— Нищеброд сопливый, — пневматическим голосом просипел Решетинский. — Эта голытьба думает, что искусство можно создавать только в каморке при свете лучины.

— Может быть, завидует, Геннадий Михалыч, — ровно сказала из темноты Лара, словно шла прогулочным шагом по аллее парка. — Ему эта тема не дает покоя. Говорит, что вы без пилы из дома не выходите и что в бюджет у вас зашита таблица умножения на три.

Лена наступала на ступеньки одними носками, чтобы ничего не добавлять к окружающим ее звукам. Она думала о том, как она вырвана из реальности сегодняшней ночью и, в еще более узком смысле — этой лестницей, по которой Ларины каблуки ведут загадочный мерный отсчет отпущенного времени. Отпущенного для чего? Что бы ни ждало ее там, наверху, под крышей этого невосполнимого дома, даже если это будет так же странно, как все предшествовавшее, все равно эта ночь рано или поздно закончится, реальность восстановит свои рамки, и даже Лара — которая идет сейчас на расстоянии протянутой руки и с которой ей предстоит еще обменяться конечным количеством реплик до конца ночи, — даже Лара, возможно, никогда больше не будет принадлежать ей с такой полнотой, как сегодня, никогда не окажется так близко; или, еще хуже, окажется близко, но по другую сторону какого-нибудь непредугадываемого барьера, который может мгновенно сделать их чужими, пусть даже это кажется сейчас невозможным, и сколько бы Лена ни клялась себе в том, что всегда, что бы ни случилось, будет на Лариной стороне.

Лена попыталась отогнать эти мысли, чтобы не пропустить ни одного мгновения, ни одного удара каблуком о ступеньку, на каждый из которых приходилось, как выясняется, больше ударов сердца, чем можно было успеть сосчитать, и раздраженно махнула назад рукой, сгоняя со своей задницы руку Решетинского.

— … Собственно, и сам Вий, по хорошему счету, — трындел в хвосте процессии Троицкий, — представляет собой фаллическую фигуру, что подчеркивается его незрячестью…

— Женя, не свисти, — бесцеремонно сказал Решетинский. — Ты консультировал съемки Вия?

— Конечно, — отозвался Троицкий, покладисто переключаясь на новую тему. — Меня зовут, я консультирую.

— Ну и сколько, сколько, — заторопил его режиссер, — сколько они там спилили с бюджета?

Руки Решетинского жили как будто бы своей жизнью, отдельной от его голоса. Лена одернула платье и постаралась ускорить шаг, но так, чтобы не сбить Лару с ритма.

— Гена, голубчик, — укоризненно зажужжал Троицкий, — ну откуда я знаю? Мне же не говорят. Я расписался за тот гонорар, который получил. Приличнейшие люди. Я их финансовую отчетность не проверял.

— А мы что, не приличные люди? — возмутился Решетинский.

— Я этого не говорил! — поспешно заявил Троицкий.

— Женя, ты пойми, — жарко засопел режиссер, — это не вопрос приличия. Пилят не потому, что жулики. Жулики — воруют!

Решетинскому пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Было слышно, как Троицкий наткнулся на него в темноте и отскочил назад. Лена наткнулась на Лару, которая остановилась на площадке между пролетами лестницы и, повернув голову, смотрела в окно. Лена обвила ее сзади руками.

— Ты думаешь, Бестеров мне дает на кино честно заработанные деньги? — кипятился Решетинский, опираясь о перила. — Бестеров сифонит деньги со своих заводов через десять офшоров. Если жулик принесет скупщику краденные драгоценности, или фальшивомонетчик принесет посреднику малеванные купюры, сколько они получат от номинала? Хорошо, если десять процентов!

— Гена, говори тише, — посоветовал Троицкий.

— Все спят! — отмахнулся Решетинский. — Я даю Бестерову пятьдесят процентов возврата на инвестиции в том маловероятном случае, если мой фильм провалится! И это не считая налоговых льгот, которые он получает, инвестируя в российское кино. Я предоставляю свои услуги даром? Я брокер, Женя! Я бизнесмен. Я медиатор и катализатор! Без меня ничего не произойдет!

Лара откинула голову немного назад, так что ее волосы слегка касались Лениного лица. Одной ладонью она накрыла Ленины руки, обнимавшие ее за талию.

— Решетинский все время лапает меня за задницу, — шепнула Лена.

Лара чуть сильнее сжала ее руку и повернулась к ней щекой, потом губами.

— Я казино, — с жаром сипел режиссер, — в котором у него есть шанс немного проиграть или очень много выиграть.

— Гена, нас ждет Январский, — напомнил ему Троицкий. — Не говоря уже о прекрасных дамах, которым все это совсем неинтересно.

Решетинский развернулся и снова двинулся в путь, тяжело отдуваясь. Лена разочарованно разомкнула руки.

Этажом выше медленно приоткрылась дверь квартиры, бросив на лестницу клин экспрессионистского света.

— «Скорую» вызывать? — громко спросил развязный мужской голос. — Или вас там волки съели?

— Мы сами волки, — возразила Лара, ничуть как будто не обескураженная такой встречей. Она раньше Лены ступила на последний пролет лестницы и, остановившись на секунду, вскинула голову навстречу говорившему. Ее профиль, освещенный рассеянным ночным светом из окна, был холодным и застывшим, как профиль статуи.

— Волчица, судя по голосу, — отозвался негостеприимный насмешник. — Не та ль, которая всех восходящих убивает на своих путях?

Лара улыбнулась, втягивая щеки и опустив ресницы. Ее профиль стал еще тоньше.

— Царь горних высей, — сказала она, — возбраняя вход… тех не впускает, кто со мной идет.

За время этого странного обмена репликами Решетинский с Троицким не без труда ликвидировали свое отставание, и все четверо более или менее одновременно оказались на площадке перед приоткрытой дверью. Дверь распахнулась шире. В залитом светом проеме стоял худощавый, но мускулистый парень лет двадцати, с глумливым, как и следовало ожидать, выражением лица, которое, впрочем, не всем прибывшим бросилось в глаза в первую очередь, поскольку парень был абсолютно голым.

— Упс, простите, — сказал он, рассматривая гостей и поворачиваясь боком в дверях, чтобы пропустить их в квартиру. — Опять набедренная повязка свалилась.

Лара прошла мимо него, не выключая улыбки. Лена постаралась стереть с лица настороженность и легкий шок. Одно дело было лишиться в течение вечера всего нижнего белья, совсем другое — принимать в таком виде гостей, не потрудившись прикрыть хотя бы самые интимные части тела.

— Молодым везде у нас дорога, — пробормотал парень, без смущения разглядывая девушек и неожиданно меняя эпоху и поэтический стиль. — Старикам везде у нас почет, — добавил он, пропуская мимо себя подтянутого Троицкого и хрипящего Решетинского.

— Дай отдышаться, я тебе покажу, какие мы старики, — пробормотал режиссер, но без особого запала.

Рядом с ними между тем появился высокий, абсолютно лысый человек в заляпанном красками комбинезоне и турецких туфлях на босу ногу. Лена без колебаний узнала Январского.

— Гена! — воскликнул он, глядя, как Решетинский отдувается, уперев руки в колени. — Вы что, пешком поднимались?

— Кхм… — выдавил из себя режиссер. — Так ведь лифт…

Январский устремил укоризненный взгляд на голого сатира.

— Коля! — мягким голосом возмутился он. — Ты опять сказал, что лифт не работает? И почему ты не прикрываешься, как я тебя просил?

Как обычно, из двух вопросов запомнился последний. Коля стал с деланной серьезностью объяснять, что его набедренную повязку уволок кот. Январский отмахнулся.

— У нас нет никакого кота, — объяснил он, поворачиваясь к девушкам.

— Как жаль, — с грустной улыбкой отозвалась Лара.

Решетинский достаточно отдышался, чтобы совершить требуемые вежливостью интродукции. Лениного имени он не помнил, и она, не обидевшись, назвала его сама.

Большая прихожая, в которой они стояли, была почти пустой, за исключением пары тумбочек и казенного вида вешалки для одежды. Стены были выкрашены светлой матовой краской с бежевым оттенком. В глубине коридора, уходившего в тускло освещенную даль, угадывалась та же спартанская обстановка. Январский перехватил Ленин взгляд.

— Это моя студия, — объяснил он. — У меня есть квартира этажом ниже. Только ума не приложу, зачем она мне, если я все равно живу здесь. Коля, — повернулся он, — пойди же найди халат.

Коля удалился, слегка виляя узкими бедрами и ворча, как недовольная собака. Январский мотнул головой ему вслед.

— Я пишу с этого мерзавца святого Себастьяна, — пояснил он.

— А я приняла его за сатира, — сказала Лена.

— Вот именно! — обрадовался художник. — Я пишу святого Себастьяна в образе сатира. Я подумываю о том, чтобы перевернуть христианскую иконографию с ног на голову.

Под эту святотатственную реплику он провел гостей в коридор, откуда через стенную арку открывалось огромное пространство студии.

— Возможно, цикл картин, — говорил он, не обращая внимания на их впечатленные лица. — Большой, большой цикл. Пока не надоест.

Студия занимала, по-видимому, большую часть этажа. Шесть высоких окон по противоположной стене выходили во двор и смотрели поверх Никитского бульвара на север или северо-восток. За окнами пульсировала вызолоченная огнями ночная Москва, отмытая и облагороженная темнотой, обещавшая если не волшебные, то манящие открытия — и стоя здесь, на Ленином месте, кто мог сказать, что она лгала? Между аркой, в которой остановились гости, и ближайшим окном простирался огромный стол, вмещавший в относительном порядке или художественном беспорядке бесчисленное количество банок и флаконов с красками, маслом, растворителями, лаками и прочей алхимией, о назначении которой Лена могла по большей части лишь догадываться. Там же стояли высокие стаканы с кистями разнообразных форм и размеров, карандашами, ножами, кусачками, скребками, пинцетами и другими инструментами, не все из которых дилетант ожидал бы увидеть в студии художника. Рядом со столом в специальной стойке из светлого дерева были закреплены на весу несколько чистых холстов разного размера — вероятно, готовых к работе. Дальше на расстоянии нескольких метров друг от друга стояли, развернутые к окнам, три мольберта, каждый с закрепленным на нем холстом. В самом дальнем конце студии располагался, гротескным образом, массивный биллиардный стол и за ним, у стены, тяжелая рама с киями. Над столом низко висела большая зеленая лампа, лившая мягкий домашний свет из-под матерчатого — возможно, бархатного — абажура. Остальная часть студии была освещена только светом ночного города.

Январский провел гостей мимо мольбертов и просторного подиума, предназначенного, очевидно, для натурщиков, ближе к озеру света от зеленой лампы, где на границе между полумраком студии и клубной эксцентрикой биллиарда были расставлены вокруг низкого стеклянного кофейного столика несколько простых и не слишком комфортных старых кресел. У стены напротив окна стояла массивная тумбочка, крышка которой использовалась в качестве барной стойки и была уставлена бутылками, по большей части темного стекла. К тумбочке с обеих сторон примыкали два массивных стеллажа из мореного дерева, на полках которых был собран паноптикум самых разнообразных предметов, призванных, вероятно, придавать форму фантазии художника: от чучел животных до нескольких хтонически извитых древесных коряг, от пары смутно знакомых классических бюстов до конного разъезда оловянных уланов в ярких мундирах, от глиняной утвари и черепков до мелких сувениров, собранных, вероятно, в разных концах света.

Из всей компании только Лена осталась стоять возле одного из стеллажей, рассматривая его коллекцию, в то время как среди остальных, рассевшихся или повалившихся в кресла, появился сатир Коля, босой и в небрежно подвязанном халате, и произнес магические слова, выдавшие в нем по совместительству бармена. За одной из дверец тумбочки обнаружился холодильник, похожий на гостиничный мини-бар, но более солидных размеров. На поверхность были подняты лед и пиво, заструились джин и тоник, по прихоти хозяина дома запахло абсентом.

Январский махнул рукой в сторону одного из мольбертов.

— Меня навел на эту мысль Эль Греко, — сказал он небрежно, но с легкой ноткой эгоманиакальной погруженности в собственный мир, не допускающей и мысли о том, что его реплика в прихожей могла быть воспринята гостями как случайная. — Большинство канонических изображений показывают святого Себастьяна либо подрощенным херувимом, либо аутистом. Не могу себе представить менее живописной темы, чем христианское смирение. — Январский закинул голову назад и посмотрел в потолок, словно консультируясь с небесной инстанцией о допустимости такого взгляда.

— Если не ошибаюсь, Себастьян первоначально был солдатом, — вежливо пробормотал Троицкий достаточно громко, чтобы реплика была засчитана, и достаточно тихо, чтобы позволить художнику проигнорировать информацию, если она не вписывалась в его концепцию.

Январский, продолжая смотреть в потолок, повернул правую руку ладонью вверх, словно взвешивая поданную мысль.

— Меня не интересует исторический аспект, — сказал он. — Только символический.

— А! — тихо и глубокомысленно воскликнул Троицкий.

Николай подошел к Ларе, опустился на одно колено и подал ей высокий стакан с красноватой жидкостью. Лена немного ревниво наблюдала за ними вполоборота. Лара слегка наклонилась вперед, приняла стакан и поблагодарила юношу улыбкой достаточно нейтральной, чтобы вызвать у Лены легкую удовлетворенную усмешку. Лена уже успела подумать, что Лара не из тех, на кого производят впечатление театральные жесты, и была рада получить подтверждение своей правоты.

— Представьте себе ситуацию: римские легионеры используют безоружного и беззащитного юношу как мишень, для упражнения в стрельбе из лука. Юноша стоит перед ними безвольно, возведя очи горе, и принимает их стрелы как набитый соломой тюфяк.

Январский обвел аудиторию глазами.

— Вам эта ситуация кажется символически богатой? Вы постигаете внутреннее содержание образа?

Решетинский хмыкнул и сделал большой глоток из поднесенного Николаем стакана, в котором звенели и плескались кубики льда, бросая загадочные зеленоватые отблески в темную древесную глубину многолетнего напитка.

— Не хватает напряжения, — сказал он.

— Именно! — воодушевился художник. — Это незаряженный символ, как невзведенный курок! Римские легионеры на месте, но по другую сторону ситуации явно чего-то не хватает.

Николай подошел к Лене последней и подал ей стакан с небольшим поклоном. Возможно, он инстинктивно почувствовал ее место в этой компании. Никто не интересовался ее предпочтениями в напитках, и он просто налил ей то же, что и Ларе. Она приняла стакан, глядя ему в глаза, пытаясь отыскать в них святого Себастьяна.

— Эль Греко — единственный, кто дает Себастьяну неидеализированное, земное тело — тело, которому знакомы и сладострастие, и брутальность. И хотя он формально соблюдает христианскую условность обращенного к небу взгляда, в его Себастьяне нет ни покорности, ни смирения, ни даже надежды. Я не говорю о вере. Коля, принеси мне альбом.

Коля, по всей видимости не новичок в своей роли, сходил к дальней стене, где за биллиардным столом обнаружилась не замеченная ранее низкая книжная полка, уставленная художественными альбомами большого формата в ярких суперобложках. Январский положил альбом репродукций Эль Греко себе на колени и начал любовно его листать с аккуратностью, неожиданной в его огромных, как увидела теперь Лена, руках и в его очевидно эгоцентрическом темпераменте.

Найдя нужную страницу, он передал альбом Ларе, сидевшей от него по правую руку.

— Что вы видите у него во взгляде?

Лара несколько секунд изучала репродукцию непроницаемым взглядом.

— Вопрос, — сказала она и передала альбом Троицкому.

— Мммм, — сказал Троицкий и после приличествующего случаю краткого интервала передал альбом Решетинскому.

Тот бросил на картину мимолетный взгляд и вернул книгу хозяину.

— Непрочитываемое лицо, — задумчиво сказал Январский. — По крайней мере, не более близкое к святости, чем к пороку. Вопрос — возможно. Но не вопрос жизни и смерти. Взгляд, я бы сказал, не столько вопрошающий, сколько прикидывающий. Чувственные губы и подчеркнуто твердый подбородок, если вы обратили внимание. Голова непропорционально мала по отношению к телу. Его жизнь в мускулах, а не во взгляде.

Лена подошла к художнику сзади и стала рассматривать репродукцию поверх его плеча. Его анализ показался ей впечатляющим. Одновременно она с удивлением обнаружила, что среди крупных кубиков льда в ее стакане жидкости было не так уж много и вся она уже кончилась. Лена вернулась к импровизированной барной стойке и налила себе щедрую порцию в тот же стакан из первой попавшейся бутылки. Напиток оказался обжигающе крепким.

Январский между тем продолжал, задумчиво скребя седую щетину на щеке:

— Если вспомнить завершение истории святого Себастьяна, в ней можно обнаружить несколько подсказок о том, чего не хватает в каноническом образе. Или что было из него утеряно на протяжении Средних веков. Кто-нибудь помнит, что произошло с Себастьяном после казни?

Возможно, он читает где-нибудь лекции студентам, подумала Лена. Жаль, что я не знаю ответа. С другой стороны, он слишком погружен в себя, чтобы иметь любимчиков.

Вопрос был риторическим, либо Январский давно привык к неподготовленной аудитории.

— Его принесли в дом к святой Ирине, — терпеливо продолжил он, — которая была удивлена, обнаружив, что юноша жив, несмотря на смертельные раны. Среди ухаживавших за ним была слепая девушка, которой он вернул зрение. На какие мысли это нас наводит?

— Дефлорация, — скорбно откликнулся Троицкий.

— Как будто эти мысли когда-то бывают от нас далеки, — не по делу ввернул Решетинский.

Январский поощрительно кивнул.

— Разумеется. Очевидная метафора сексуальной инициации.

Лара слушала с легкой улыбкой, закинув ногу на ногу и слегка покачивая носком ноги, обвитым золотистыми кожаными ремешками. Засмотревшись на эту ногу, Лена вдруг почувствовала легкое головокружение, покачнулась и вынуждена была поспешно опереться одной рукой о полку стеллажа, уронив с нее несколько предметов — к счастью, мелких и небьющихся. Наклонившись, она попыталась их собрать, но для лучшей опоры ей пришлось сесть на корточки. Она украдкой посмотрела на остальную компанию. Ей показалось, что никто ничего не заметил.

— Итак, мы знаем, что Себастьян посвящает девственницу в таинства сексуальной любви, — говорил Январский. — Некоторое время спустя он вновь попадает в руки Диоклетиана, который на этот раз приказывает…

Он обвел своих слушателей многозначительным взглядом.

— Никто не помнит?

Лена аккуратно допила остатки обжигающей жидкости. Она была настолько увлечена попыткой впитать все происходящее до последней капли, не упустив ни единого взгляда, слова или движения, что ей даже не пришла в голову возможность связи между количеством выпитого и стабильностью вертикальной ориентации в пространстве. Поставив стакан на полку, она аккуратно обошла сидевшего Троицкого и подошла к биллиардному столу. На зеленом сукне лежал отложенный кем-то гладкий, полированный и невероятно длинный, как показалось Лене, кий, и было разбросано несколько шаров — вероятно, остатки чьей-то незавершенной партии. Расположение шаров показалось Лене невероятно глубокомысленным. Она оперлась руками о бортик стола и уставилась на композицию. Отсюда было прекрасно слышно каждое слово Январского, и при этом стол помогал удерживать ускользающее равновесие гораздо лучше, чем грубый, изобилующий острыми углами стеллаж.

— Диоклетиан приказывает бросить живучего святого в выгребную яму, — подытожил Январский. — Не самая гротескная смерть в христианском мартирологе, но одна из самых неприятных.

— У Тарковского или у Германа есть что-то похожее, — задумчиво протянул Решетинский.

— Без сомнения, — отрезал художник довольно раздраженно, как показалось Лене. — Суть в следующем: почему выгребная яма? Логично предположить, что наказание должно было соответствовать преступлению — или тому, что было преступлением в глазах цивилизованных римлян.

Лена взвесила в руке кий, наклонилась над столом и примерилась взглядом к двум легким шарам, по прямой смотревшим в лузу. Кий казался слишком длинным. Последний раз она играла в биллиард в ранней юности в подмосковном пансионате, где отдыхала с мамой посреди дождливого, туманного лета. Она вспомнила незнакомого мальчика, который учил ее правильно держать кий и деликатно обнимал за талию, но так и остался незнакомым. Может быть, тот кий был короче. Этот либо нужно было держать слишком близко к центру тяжести, либо неудобно отводить руку далеко назад. Платье, сохранявшее условную целостность на двух пуговицах и одной булавке, бесстыдно раскрывалось в трех местах, предательски саботируя свою самую базовую функцию. К счастью, никто не мог видеть Лену с этой стороны. Она последний раз тщательно примерилась и слишком резко двинула руку вперед. Шар подскочил, пролетел часть пути над сукном, но на излете нанес дробный удар по своему визави под требуемым углом, отправив того прямиком в лузу.

— А! Bella posizione, как говорят итальянцы, — произнес сзади голос Троицкого.

Лена обернулась, но даже раньше, чем встретила взгляд психолога, интуитивно поняла, что его реплика относилась именно к ней, или по крайней мере к той части ее тела, которая была обращена непосредственно к нему. Содержавшаяся в его фразе двусмысленность точнее попала в цель, чем если бы была сформулирована более вульгарно и на русском языке. Лена слегка покраснела. Все взгляды теперь были обращены на нее, включая загадочный Ларин. Лара как будто бы улыбалась одними глазами — или это была тень от качавшегося абажура зеленой лампы? Лена только сейчас поняла, что, поворачиваясь к зрителям, задела абажур кием. Непонятно было, как себя вести под этими четырьмя взглядами. Проклятое платье. Глаза Троицкого были немного масляными от выпитого. Лена прекрасно помнила, как он просил коньяка. Она поискала глазами Николая, но тот куда-то исчез.

Лена отложила кий, для большей устойчивости оперлась сзади обеими руками о бортик стола и посмотрела на троих мужчин немного вызывающе. Решетинский сидел к ней спиной и озадаченно рассматривал ее через плечо. Взгляд Январского был оценивающим, но в то же время как будто слегка отсутствующим — словно он мысленно пытался поместить ее образ в какую-то неизвестную ей композицию. Все это было очень странно. Ее щеки не то чтобы горели, но приятно теплились. Лене показалось, что с ее телом происходит какая-то метаморфоза: заостряются скулы; грудь поднимается и тяжелеет, еще бесстыднее раскрывая ворот; бедра округляются и становятся шире, живот наливается тонкой упругостью и острее начинает чувствовать прикосновение бессмысленного платья и особенно — то место едва ли много ниже живота, где платье начинает расходиться в стороны, слегка приподнятое чуть согнутой в колене ногой — ногой, которая приоткрыта, может быть, смелее, чем принято, судя по прищуренному Лариному взгляду и по трем остальным, причина которых внезапно стала понятна.

Лена поспешно выпрямилась и задернула полы платья.

Где-то недалеко излишне громко зазвонил телефон. Звук был резким и совершенно неуместным, несмотря даже на знакомую и в других обстоятельствах приятную мелодию. Определенно, это был ее телефон.

Лена нашла глазами сумочку, оставленную на одной из полок стеллажа, и, стараясь выглядеть невозмутимой — как самодостаточная современная женщина, которая может ожидать делового или личного звонка даже и в неурочное время, — направилась к ней на предательских каблуках. Она даже знала, кто звонит. Какое унижение.

— Да, мамочка, да, — зашептала она в телефон, прикрывая рот рукой и дрейфуя подальше от посторонних глаз. — Все в порядке. Я задержалась на премьере, потом на вечеринке… Я с Ларой… это подруга с работы… да, у нее… ну, как-нибудь… ничего… не волнуйся…

Какое унижение! Почему она сама не позвонила маме раньше, улучив для этого более удобный момент. Не то чтобы вечер изобиловал такими моментами. В любом случае, это не повод чувствовать себя провинившимся подростком, пусть даже она выглядит со стороны как подросток… Можно ли себе представить, чтобы Ларе среди ночи позвонила мама выяснять, где находится ее дочь? Если на то пошло, можно ли вообще представить себе Лариных родителей иначе, чем в образах Зевса и Леды? Хороший сюжет для Январского!

Экран телефона показывал пропущенную эсэмэску. Открыв ее, Лена прочла: В небе полная луна моя мысль тобой полна. Она пообещала себе заблокировать номер Боллинга в первую же свободную минуту.

Сердито выключив телефон, Лена искоса проверила, какое впечатление произвел ее разговор на всю полуночную компанию. Мужчины наполняли стаканы у импровизированной барной стойки, то ли забыв о Ленином существовании, то ли деликатно избегая ее смущать. Последнюю версию Лена тут же отвергла и горестно фыркнула себе под нос. Троицкий демонстрировал Ларе одну за другой несколько бутылок — возможно, искушая ее выдержкой, винтажом, купажом или чем там еще. Лара качала головой. У Лены было ощущение, что она смотрит на них в удаляющую линзу телескопа. Или же она просто успела отойти от них так далеко за время разговора. Ей пришлось сделать волевое усилие, чтобы сфокусировать зрение. Лара продолжала качать головой. Троицкий пожимал плечами.

Январский повернул голову к Лене и приподнял в правой руке стакан с золотистой жидкостью. Лена чуть было не покачала головой по Лариному примеру, но отвергать приятный в целом знак внимания тут же показалось ей мелочной демонстрацией дурного характера.

— Пойдемте, я вам покажу, — сказал Январский, вручая ей стакан.

Это было неожиданно. Насколько она могла видеть, у художника не было никаких особых причин выделять ее из остальной компании индивидуальным приглашением. Лена благодарно улыбнулась Январскому в спину, в то время как он уже направлялся к одному из мольбертов — дальнему от них — пружинистой походкой старого спортсмена. Лена заметила, что Решетинский с Троицким со стаканами в руках о чем-то перешептываются под взглядом Лары, оставшейся сидеть в кресле и не демонстрирующей желания присоединиться ни к той, ни к другой компании.

Январский подошел к стене и щелкнул выключателем. Светильники, расположенные по обе стороны от одного из окон, бросили направленный мягкий свет на высокий мольберт. Лена почему-то ожидала, что холст будет прикрыт завесой или покрывалом, которое художник сорвет торжественным жестом бенефицианта, словно открывая персональную выставку. В его движениях чувствовалась сжатая, наэлектризованная энергетика, иногда, несомненно, требовавшая выхода. Его легко было представить на теннисном корте, играющим с банкирами, олигархами, министрами и, может быть, даже их женами. Надо спросить, играет ли он в теннис, подумала Лена. Почему-то в тот момент это показалось ей необходимым и уместным вопросом, хотя важность такой информации для нее лично была сомнительна.

Картина между тем стояла открытой и не дала никакого времени подготовиться. Центральная фигура рвалась с холста навстречу зрителю с первобытной неистовостью. Лицо и формы натурщика были узнаваемы, но на картине в них бурлила ярость, не имевшая, казалось, ничего общего с расслабленным насмешливым юношей, встретившим их на пороге студии. Себастьян Январского полусидел на земле; одна нога была согнута в колене, другое колено упиралось в землю. Две стрелы поразили тело — одна в районе печени, другая пониже левого соска; третья застряла в расщелине скалы на заднем фоне. Все мускулы тела были агонизирующе напряжены в последней попытке подняться; лицо, обращенное навстречу убийцам, искажала гримаса боли, злобы и ярости; в уголке оскаленного рта пузырилась кровь. Лицо казалось несоразмерно большим; откинутые назад бронзовые кудри подчеркивали движение навстречу зрителю. Оскал напоминал ощетинившегося тигра, шипящего от страха и злобы, но лицо было узнаваемо как лицо сатира, с едва уловимыми признаками дегенерации в экзотических скулах и зауженных глазах. Вертикально под ним находился второй центр притяжения: темный треугольник обрамлял реалистично изображенные, но массивные на грани правдоподобия половые органы, гротескно угрожающие даже в момент бессилия.

Лена вздрогнула, когда Январский заговорил рядом с ней, внимательно рассматривая собственную картину.

— Есть традиция, отождествляющая Себастьяна с Аполлоном, — все тем же лекторским тоном сказал он. Его спокойствие решительно не вязалось с предметом изображения. — Но легионеры, служанка, клоака, позорная казнь — все это, конечно, никак не вяжется с образом Аполлона. Да и метафора гибели богов была бы здесь неуместной.

Фон вокруг центральной фигуры еще не был прорисован до конца. Возможно, это только усиливало шоковое впечатление. Сама фигура казалась завершенной, но Лена, конечно, не могла быть уверенной, обладая взглядом дилетанта. Она заметила, впрочем, ровную фактуру картины и тонкость линий, напомнившие ей полотна старых мастеров. Современная живопись ассоциировалась у нее с грубыми мазками.

— Что вы думаете? — спросил Январский, не поворачивая взгляда.

Лена непроизвольно посмотрела на него, проверяя, действительно ли ему может быть интересно ее мнение. Его профиль не выдавал ответа.

— Животная природа человека, — сказала она не слишком оригинально, но стараясь передать голосом, что картина произвела на нее сильное впечатление. Голос плохо слушался.

Она вспомнила про прижатый к груди стакан, поднесла его к губам и осушила залпом. Горло обожгло, но не так сильно, как водкой. Вкус был древесно-травяным, немного вяжущим — не слишком приятным, но неуловимо бодрящим.

— Животная природа, — хмуро повторил Январский и с недовольным видом поскреб щеку. — Словно есть какая-то другая!

Мог бы и согласиться из вежливости, сердито подумала Лена. С безотчетной надеждой на помощь она посмотрела в сторону Лары, но та беседовала о чем-то с Решетинским, который подвинулся в кресле ближе к ней и наклонялся вперед, словно боялся пропустить хоть слово. Возможно, она рассказывала ему, как снималась у Зинченко. Троицкий опять возился с бутылками.

— Но я не очень понимаю, при чем здесь христианство, — ввернула она, чтобы отвлечь художника на неконфронтационный путь.

— А ни при чем, — охотно объяснил Январский. — Считайте христианство более поздней интерпретацией. Христианство — то же язычество, подменившее своими святыми старых богов, олицетворявших силы природы и аспекты мироустройства. Смотрите на Себастьяна глазами казнивших его римлян.

Лена отвернулась от художника и сфокусировала взгляд на Ларе, которая в этот момент как раз закончила что-то говорить и устраивалась в кресле поудобнее, напоминая очень длинную кошку.

— Но тогда, — не успев даже обдумать невесть откуда взявшуюся мысль, сказала Лена, — римский взгляд — тоже лишь интерпретация, ничего не говорящая о настоящем Себастьяне. О нем. — Она указала на картину подбородком для полной ясности.

— Отчасти, — согласился Январский. — Но у нас есть легенда, и за неимением иного, мы должны делать выводы на основании тех фактов, которые содержатся в легенде. Мне кажется, они наводят на очевидную мысль.

— Не животная природа. — Лену озарило. — Просто животное.

— Конечно. — Художник поощрительно улыбнулся. — Легионеры, выпускающие свои стрелы — не хладнокровные убийцы, а охотники. Сам же сатир воплощает не животное в человеке, а бестиальное в природе. Вот откуда казнь в клоаке.

Лена шумно выпустила воздух через ноздри.

— Тогда как христианская иконография сосредоточена на аспектах благости, — продолжал Январский.

— Например, смирение, — сказала Лена.

— Вот именно, — удовлетворенно согласился он. — Святой олицетворяет смирение. Или его вариации.

— Какие вариации?

— Вера. Любовь.

— Вера — вариация смирения? А как же крестовые походы за веру?

— Все войны ведутся, в том или ином смысле, ради веры и по причине смирения. Если бы не смирение, разве могли бы мы мириться с жестокостью, глупостью, безумием толп?

— Но смирение не является непосредственной причиной войн.

— Солдаты идут под пушки, заранее смирившись со своим уделом — умереть за чужую идею. Подобного рода массовый акт самоуничтожения невозможен без предшествующего акта высшего смирения. Вся наша жизнь является таким актом.

— И виновато в этом христианство?

— Вовсе нет. Любая ошибочная концепция нашего места в мире искажает и наше предназначение.

Лене казалось, что аргументация художника сделала скачок в какую-то новую плоскость, куда она за ней не поспела.

— Но если солдат пламенно любит свою родину, — начала она, — и умирает за нее с готовностью… Я имею в виду, вы ведь не станете отрицать возможность осмысленного героизма, смерти в бою за собственный идеал?

— Суть не в этом, — хладнокровно сказал Январский. — Как только мы принимаем войну или поединок за способ отстоять свой идеал, мы вынужденно признаем этот идеал ложным, потому что любой поединок может быть проигран, и наш идеал умрет вместе с нами. Это ли не высшее смирение — смиренно умереть за ложный идеал? Очевидным образом, истинный идеал умереть не может.

— Но разве в античности, до прихода христианства, что-то было иначе?

— Вы опять упускаете из виду существенную часть аргумента. Мы говорим с вами об искусстве. В своем первозданном, чистом виде оно не оперировало абстракциями, точно так же, как солдат, отправлявшийся на войну, умирал за свой дом, или за военную добычу, или за социальный статус, суливший вполне осязаемые блага. Он воевал, потому что такова была его природа, не знавшая иного способа проявить себя. Античное искусство, как и мифология, видит в человеке первооснову, не замутненную навязанными извне абстрактными концепциями.

— Извне? — переспросила Лена. — Тогда рождение абстрактных концепций не является проявлением нашей человеческой природы?

Январский вскинул руки и засмеялся.

— Вы, очевидно, слишком сильный полемист для меня. Я признаю поражение.

— И я могу требовать с вас выкуп?

— À la guerre comme à la guerre, — вздохнул художник.

— Напишите мой портрет. Только не абстрактный, а так, чтобы раскрыл мою базовую природу.

Он посмотрел на нее, прищурившись.

— Я не пишу заказных портретов, — сказал он. Фраза повисла в воздухе, словно незаконченная.

— Жаль, — с легким разочарованием сказала Лена. Она произнесла свою просьбу едва ли серьезно, и не думала на самом деле, что ее исполнение реально. — Я видела фильм о вас по каналу «Культура». Там показывали ваш дом, и в одной комнате над камином висел портрет женщины…

Январский смотрел на нее с бесстрастным выражением лица.

Лена прикусила язык. Мало ли кто был на том портрете! Вдруг она допустила чудовищную бестактность?

— Я только хотела сказать… — пробормотала она и остановилась.

— Ну так говорите же, — потребовал Январский, не меняя выражения лица.

Сколько мне нужно выпить, подумала Лена, чтобы допиться до светской непринужденности?

— У этого портрета был очень странный фон. Вы помните?

— А вы? — спокойно, но без любезности парировал Январский. — Я помню все свои картины.

— Я бы не стала говорить, если бы не помнила, — с легкой досадой сказала Лена. — Лицо было изображено на фоне каменной стены. Кажется, очень старой. Камни были неровные, грубые, местами как будто острые, с отколотыми краями. Несколько камней совсем выпали из кладки. По стене вилась диагонально одна ветка плюща. Из левого нижнего угла в правый верхний.

Художник кивнул.

— Лицо было как будто сломано этой веткой. Она шла позади него, но как будто отбрасывала на лицо тень. Как если бы… лицо согнули по этой ветке, а потом не до конца распрямили…

Лене показалось, что Январский рассматривает ее немного внимательнее. Почему-то это ее рассердило, хотя не для того ли она завела этот сомнительный разговор, чтобы добиться его интереса? Быть может, мотив выглядел для художника слишком прозрачным. Лена вспыхнула. Вот дура!

— Это было красивое лицо… — сухо сказала она и закончила, почти бормоча себе под нос: — Но негармоничное. Интересно, была ли это ее базовая природа. И знали ли вы об этом, когда писали портрет.

Лена поставила пустой стакан на подоконник и сложила руки на груди, нервно зажимая одной рукой ворот платья. Это было невыносимо. Сейчас он спросит что-нибудь покровительственное — изучала ли она технику живописи, или историю искусства, или, не дай бог, кто ее любимый художник! После этого останется только пойти на панель и никогда, никогда больше не включать канал «Культура». С таким же успехом он мог бы сказать ей, что женский рот предназначен не для разговоров! Она вдруг отчетливо представила себе, сколько раздутых самомнений с пошлыми лицами и пустыми глазами пытаются заказать Январскому свой портрет. Как она могла такое ляпнуть? Ставя себя тем самым в один ряд с ничтожествами… неудивительно, что он так на нее смотрел!

Лена молча развернулась и, не чувствуя ног, побрела на голоса своих товарищей по катастрофической ночной авантюре. Зачем они вообще сюда приехали, если на то пошло? Возможно, оставить художника одного возле картины без всякого объяснения было не совсем вежливо. В конце концов, непоследний художник современности любезно показал ей свою незаконченную работу. Выделив ее из остальной компании. Удостоив ее не совсем бессодержательным разговором… сделав, по сути, незаслуженный комплимент ее интеллекту, если не красоте. Вполне уместно было хотя бы поблагодарить его за привилегированную демонстрацию!

Лене было все равно.

Она упала в кресло, забыв даже про дизайнерские особенности своего платья, требовавшие определенного внимания, особенно при резкой смене положения тела в пространстве. Весь круг кресел пустовал в полумраке на границе зеленоватого игорного оазиса. Троицкий с Решетинским гоняли шары по биллиардному столу — точнее, Решетинский гонял шары, в то время как Троицкий стоял напротив него, опираясь на упертый в пол кий и слегка пошатываясь. Лара стояла у самого дальнего углового окна спиной к студии. Ее правая рука была поднята к щеке — возможно, она говорила по телефону, но Лена не могла быть уверена. Ей был слышен только стук биллиардных шаров.

— Лена, идите к нам! — нетвердым голосом позвал Троицкий. — У нас некому вести счет.

— У тебя ноль, Женя, — тут же отозвался Решетинский, имплицитно как бы отзывая приглашение.

Лена сделала вид, что не слышала.

Троицкий сложил кружочком большой и указательный пальцы правой руки и стал внимательно рассматривать образовавшуюся фигуру.

Кто-то опустился в соседнее кресло. Лена нехотя покосилась туда и вновь обнаружила рядом с собой Январского, который опять держал в руках тяжелый альбом в потертой суперобложке. Лена успела заметить изображение Лувра и название на французском языке, прежде чем художник положил альбом на кофейный столик и начал листать.

— Хочу вам кое-что показать, — нейтрально сказал он, аккуратно переворачивая страницы репродукций, многие из которых были Лене знакомы.

Лена тихо вздохнула про себя. Конечно же, ему не было никакого дела до ее глупости. Учтивый художник, вероятно, видел в ней мимолетную гостью, пусть попавшую к нему случайно, но автоматически приобретающую право на его вежливое внимание. Человек другого социального круга и даже, по большому счету, другой эпохи, он поможет ей загладить ее неуклюжее поведение, даже не задумываясь о его причинах, — и, конечно же, забудет о ней через несколько минут, переключившись на других гостей.

Январский подвинул альбом ближе к Лене. В свете зеленоватой лампы видно было не очень хорошо, но Лена сразу узнала картину. Она не помнила ни названия, ни имени художника, но знала, что видела репродукцию раньше. Она подняла альбом и переложила к себе на колени — в основном для того, чтобы лучше рассмотреть изображение, но тут же кстати и заметив, что деликатность настоятельно требовала чем-то прикрыться именно в этом месте. Ларина последняя булавка демонстрировала признаки тревожной деформации. Одновременно Лена почувствовала и близость самой Лары, выданную земляничным ароматом парфюма. Лара наклонилась над ней сзади, опираясь рукой о спинку кресла.

Картина изображала по пояс двух обнаженных женщин, сидящих в ванне в окружении карминовых драпировок и вполоборота обращенных к зрителю. Пухлые молочно-белые тела средневековых матрон странно дисгармонировали с маленькими, почти детскими грудями и розовыми точками сосков. Было в такой дисгармонии что-то почти нездоровое, но ускользавшее от определения. Загадочнее этого, впрочем, был изображенный в самом центре и приковывающий к себе внимание жест одной из женщин, которая держала сосок другой, словно пинцетом, между большим и указательным пальцами левой руки. За минуту до того Лена видела, как точно такое же кольцо из пальцев рассматривал в пьяном увеселении Троицкий. По спине в очередной раз пробежал холодок. Она поняла, что заранее знала, какую картину покажет ей Январский.

Художник смотрел на нее, опустив голову набок, словно следя за ее реакцией, и теперь, подняв взгляд выше, он включил Лару в их разговор.

— Странная картина, — сказал он, — как вам кажется?

Лена опять почувствовала себя пьяной. В мыслях расползался какой-то туман, и хотя ей снова хотелось произвести впечатление на художника и ответить что-нибудь уместное, а лучше даже оригинальное, вся воля вдруг волной откатилась из тела, так что даже немного задрожали колени, на которых лежал альбом. Мало того, что язык не слушался, но и в мыслях наступила полная пустота. Отчасти, без сомнения, это могло быть следствием всего бессвязно выпитого. Но не только, не только. Было уже понятно, что вся неумолимая логика вечера вела к этому моменту, и теперь, когда он почти наступил, не осталось ни сил сопротивляться, ни решимости покориться неизбежному. Так — только в каком-то сотом приближении — обмякало тело перед трудным и важным экзаменом в университете.

— Загадочный жест, — прохладно, как ни в чем не бывало, сказала над ней Лара. — Надеюсь, у него есть символическое объяснение. В противном случае он выглядит довольно зловеще.

Январский кивнул, не поднимая глаз на Лару.

— Как святого Себастьяна можно вписать в несколько разных мифологий, так, боюсь, и здесь можно предложить несколько разных версий. Самая известная не обязательно является истинной. Или даже почти наверняка не является.

— Разве не всегда так? — ровно откликнулась Лара.

Январский как по щелчку переключился с задумчивой интонации на бегло-деловую.

— Мне давно хотелось написать свою версию этого сюжета, чтобы в нем разобраться. До сих пор не подворачивалось случая.

Он внимательно, но коротко посмотрел на Лену, встал и направился к центру комнаты. Там, не глядя, он щелкнул выключателем, и предназначенный для натурщиков подиум залило мягким, но ярким светом. В центре подиума стоял одинокий стул. Январский принес второй и поставил рядом. Затем, высоко подняв брови, он бросил на Лену новый взгляд. Взгляд, пожалуй, захватил обеих девушек, но Лене показалось, что он адресован прежде всего ей. Художник словно несколько удивлялся, что она еще не заняла предназначенное ей место.

Лена подняла глаза на Лару и встретила на ее лице немного загадочную, слегка отстраненную улыбку. Лена на секунду подумала, что это подобие вызова; что Лара хочет проверить, решится ли она. Но на что тут было решаться? Уж во всяком случае ничто не могло оказаться глупее, чем заявить теперь протест или даже мягко отказаться от предложения, которое Январский сделал имплицитным, но само собой разумеющимся. И во имя чего? Девичьей скромности? Очевидно, скромность не играла сколько-нибудь значимой роли в ее мотивациях; по крайней мере сегодня. Да и какая дура отказалась бы ради такой мелочи от шанса быть изображенной на настоящем холсте, способном прожить века? Нет, никакой вызов не мог быть причиной Лариной улыбки. Все было решено не позже, чем они вошли в эту студию.

Январский между тем снял с одного из мольбертов накрытый куском материи холст и заменил его новым, девственно чистым. Затем он ушел к рабочему столу, где начал возиться с материалами своего ремесла.

Лара провела кончиком пальца по Лениной шее. По позвоночнику тут же побежал холодок. Лена подняла глаза, и Лара уже поворачивалась к ней спиной.

— Расстегни, — попросила она, поднимая волосы.

Лена плавно потянула молнию вниз до конца, глядя, как половинки платья раскрываются, обнажая длинную голую спину. Лара повела плечами, скидывая с них золотистую чешую. Теперь Лену бил настоящий озноб. С ним нужно было срочно справиться, взять себя в руки, чтобы не выглядеть опять овцой. Лара невозмутимо качнула бедрами, стянула платье до пола и переступила каблуками, словно молодая ведьма, выходящая из магического круга.

Лена дрожащими пальцами нащупала верхнюю из двух пуговиц. Пуговица завертелась и заскользила, выворачиваясь. Да что за глупости, в конце концов. Чтобы как-то отвлечься, она посмотрела в сторону биллиарда. Сложившаяся там картина показалась ей очень смешной. Решетинский, видимо, только что заметил происходящее: в правой руке он вертикально держал кий, а указательным пальцем левой указывал на Лару — вероятно, чтобы привлечь внимание Троицкого. Рот его был приоткрыт, но дар речи пока как будто бы ускользал от него. Троицкий в это время стоял, низко наклонившись над столом, и пытался нацелиться кием в шар, но кий ерзал и соскакивал, все время норовя ткнуть не в ту сторону. Троицкий мотал головой, словно пытаясь разогнать туман перед глазами, и упрямо возвращал кий на исходный рубеж. Пуговица наконец поддалась.

— Женя, Женя, — выговорил Решетинский.

— Это не в счет, Гена, — пьяным голосом возразил Троицкий. — Кий соскочил.

Лена кое-что вспомнила.

— Лара, я без трусов, — шепнула она.

— Женя, — продолжал монотонно взывать Решетинский, слабо тыча вперед указательным пальцем.

Лара запустила тонкие пальцы под бретельки почти невидимых стрингов.

— Жеееееня! — взвыл режиссер.

Троицкий поднял тонкое лицо, бликующее очками, и укоризненно посмотрел на Решетинского:

— Гена, ну не надо под руку, — заныл он.

Лена тихо засмеялась, отворачиваясь и уже почти решительно борясь с Лариной булавкой. Лара смело наклонилась и еще раз переступила каблуками. Теперь кроме золотистых босоножек и крестика с бриллиантами на ней не было ничего. Она отбросила стринги вслед за платьем. Потом она посмотрела на Лену через плечо и на секунду показала зубы в улыбке, которая была бы ослепительной, если бы не была такой короткой. Такую Лару она еще не видела. Лена почувствовала, как у нее на лице тоже зарождается улыбка, непроизвольная и неуверенная, потому что она не решается представить, как далеко все это заведет. Лара сложила губы в еле заметном воздушном поцелуе. Затем, не дожидаясь ответа, она пошла к подиуму. Лена засмеялась ей в спину и поспешила за ней, на ходу отбрасывая платье, не заботясь, куда оно упадет. Было даже облегчение в том, что не нужно следить, как бы оно не распахнулось больше необходимого. Сзади послышался сдавленный возглас. Хорошо было бы видеть лицо Троицкого в этот момент, но не ради этого она сюда пришла!

Смотреть на Ларину спину было гораздо приятнее. Как и все в Ларе, это была исключительная спина — особенно в той части, где узкая талия головокружительно переходила в бедра, напоминая очертаниями инструмент музыкального гения — но не скрипку, а что-то более солидное: допустим, виолу. Лена была не слишком хорошо знакома с классической музыкой и потому удивилась, откуда ей в голову пришла виола. По каналу «Культура» время от времени показывали концерты симфонической или камерной музыки, но их как раз Лена никогда не смотрела — разве что оставляла звуковым фоном на кухне, когда готовила или мыла посуду, и то предпочитая в целом радио с более знакомыми мелодиями. Виола. Виола да гамба — полное название или вовсе отдельный инструмент? Странное название, если gamba по-итальянски нога, как ей смутно помнилось. Ноги, если на то пошло… Лена немного опустила взгляд, и у нее слегка засосало под ложечкой, как в скоростном лифте. Лара одним грациозным движением поднялась на подиум, подошла к стулу и, присев немного боком, в позе наездницы, тут же закинула ногу на ногу. В ее движении безупречно соединились раскованность и скромность.

Viol. Лена на секунду прикусила губу, вспомнив темный колодец двора и остроглазого ящера, наклоняющегося над ее лицом. Мадам де Виоль. Виола. Кажется, у Шекспира была Виола? Определенно была, но память, замутненная то ли алкоголем, то ли наплывом событий, отказывалась предоставить подробности.

Лена села рядом, стараясь держаться так же прямо, и так же скрестила ноги. Влет она поймала себя на том, что рассматривает Лару исподтишка. Она боялась, что прямой взгляд может показаться слишком откровенным. Вряд ли существовал общепринятый этикет на случай таких ситуаций. Разве что самой Ларе он был известен, потому что ни в ее лице, ни в манере не было заметно никакой неловкости. Почем знать — может быть, ей доводилось позировать знаменитым художникам так же часто, как Лене — пить шампанское. Или чаще, если на то пошло. Ощущения были в чем-то похожи. От шампанского покалывало язык, а сейчас покалывало все тело. Лена поднесла руку к горлу в тщетной попытке удержать приливающий румянец. Странными, фантастически странными были все прикосновения к собственной коже. Лена с удивлением заметила Ларины напрягшиеся, потемневшие соски. Трудно было думать о Ларе, подверженной объективным или субъективным воздействиям вроде возбуждения или холода. Ее грудь была той безупречной, идеальной формы, которая никак не взаимодействует с гравитацией. Возможно, следствие фанатичной приверженности фитнесу? Или просто общей безупречности, подумала Лена.

В поле зрения появились Троицкий с Решетинским. Психолог покачивался и глупо таращил глаза, постоянно поправляя очки; режиссер улыбался хитрой кошачьей улыбкой, но немного неуверенно, как если бы сомневался в достоверности и надежности увиденного, опасаясь розыгрыша. Вместе они были похожи на двух гаеров, забывших текст комического скетча. Глядя на них, Лена снова невольно рассмеялась.

— Бесподобно, — сказал Решетинский, ласково щурясь в ответ на Ленин смех и переводя взгляд с одной из них на другую. — Ослепительно. Не знаешь, кого выбрать.

Троицкий подошел поближе, осел на край подиума, чуть не съехав на пол, и уставился на Лару снизу вверх по-собачьи, поблескивая стеклышками очков. Лена подумала, что в пенсне он был бы немного похож на Чехова. Весь вид психолога показывал, что для него в этой ситуации выбор очевиден.

Решетинский перехватил его взгляд.

— Да. Кане-е-е-эшна, — задумчиво протянул он с интонацией кота Матроскина. — С одной стороны. Но с другой стороны, — он перевел взгляд на Лену, — тоже есть несомненные достоинства.

Лена вспыхнула. Ей еще не приходилось бывать в ситуации, где ее, как правило скрытые, достоинства становились объектом не только всеобщего обозрения, но и обсуждения. При этом она без ложной скромности и сама готова была признать, что достоинства эти непренебрежимы. Не в силах удержаться, она бросила искоса на Лару свой первый ревнивый взгляд. Да, Лара была выше ростом, и, может быть, ноги у нее в абсолютных измерениях были длиннее. И эта безупречная, редкостная, немного нереальная грудь. Но если говорить о пропорциях фигуры и о традиционно ценимом соотношении изгибов к ровным линиям, то Лена совсем не чувствовала себя в уязвимом положении. При всем при том, однако, Решетинский мог говорить и о менее очевидных достоинствах. Лене было бы интересно подробнее узнать, что он имел в виду.

— Такая красота не должна пропасть, — решительно заявил между тем режиссер.

— Не пропадет, Геннадий Михалыч, — ободряюще сказала Лара. — Глеб Викторович запечатлеет нас для вечности. Кто знает, может быть, мы будем висеть в Лувре.

Если Январский сможет поймать твою улыбку, подумала Лена, то даже на месте Джоконды.

— Глев Бик… Глеб Викторович? — переспросил режиссер. — Ну и имечко! — Он стал осматриваться, словно вспоминая, где находится и о ком идет речь. Его взгляд упал на Январского, который еще возился в отдалении с орудиями своего ремесла. — Подумаешь! — Решетинский экспансивно махнул рукой. — Картина! Холст! — театрально воскликнул он. — Сто на шестьдесят! Скажите еще, почтовая марка!

Он обернулся к Троицкому за поддержкой, но психолог мешком повалился на подиум и лежал к нему спиной — то ли лишившись чувств от увиденного, то ли в поисках нового запретного ракурса.

— У меня есть тысячи киноэкранов, каждый десятиметровой высоты! — не обращая внимания, продолжил Решетинский. — Вы будете выше Давида!

— Эротика — не монументальный жанр, Геннадий Михалыч, — трезво возразила Лара. — Как бы у вас не получился фильм ужасов.

Лена почему-то вспомнила Билла, который каких-то двенадцать часов назад клеймил позором еще незнакомого ей Решетинского, и у нее слегка сжалось сердце. Видел бы он сейчас свою героиню!

— Живопись — искусство позавчерашнего дня, — гнул свое режиссер, не обратив внимания на возражение Лары. — Почему современные художники собирают свои инсталляции из отходов и пишут полотна экскрементами? Это последний шанс привнести жизнь в отмирающие формы.

— Наши формы и без этого прекрасно себя чувствуют, — возразила Лара, глядя на Лену и этим взглядом включая ее в свой аргумент. Одновременно с видом спокойного удовлетворения она провела узкой ладонью по длинному смуглому бедру, дошла рукой до колена и слегка, без вызова, наклонилась вперед, словно демонстрируя Решетинскому наглядное подтверждение своих слов.

Режиссер, глаза которого благодаря высоте подиума были как раз на уровне Лариной груди, уставился на несколько мгновений, как завороженный, на предъявленное доказательство. Троицкий приподнял голову и тихонько заскулил. Решетинский с видимым усилием оторвал взгляд и предложил:

— А серьезно, девчонки, давайте ко мне в эротическую драму?

— Почему не комедию? — спросила Лена, глядя на Троицкого.

Решетинский поморщился.

— Я хочу серьезно говорить со зрителем о вечном. У меня уже не тот возраст, чтобы щекотать их низменные инстинкты. Химкинский гопник — не моя аудитория.

Троицкий перевернулся к нему лицом, опираясь о подиум локтем, и строго сказал:

— Твоя аудитория, Гена — домохозяйки с негативным анимусом. Вот этого, — он не глядя помахал пальцем в направлении двух обнаженных девушек, — они не примут.

— Много ты понимаешь, Женя, — снисходительно отозвался Решетинский. — Это будет кино для настоящих мужиков.

— Настоящие мужики не ходят в кино, — грустно возразил Троицкий. — Они либо вкалывают семь дней в неделю, зарабатывая свой первый миллион, либо умерли в сорок лет от инфаркта.

Решетинский скривился и махнул рукой.

— Не слушайте этого пораженца. Как вам такой сюжет: русский комбат в Берлине в сорок пятом разрывается между прекрасной, но холодной певичкой из немецкого кабаре и душевной, простой русской девушкой-медсестрой?

— И кого он выбирает? — поинтересовалась Лара.

— Ммм… — Режиссер вскинул глаза к потолку. — Выбирает он, конечно, свою, русскую девчонку. Но в финале трагически гибнет во время разминирования детского дома, спасая маленького немецкого мальчика, сына певицы.

— Очень экзистенциально, — кивнула Лара.

— Или он может быть русским разведчиком в сорок первом, — предложил Решетинский.

— Это уже было, Геннадий Михалыч. Вы хотите снять патриотично или эротично? Мне кажется, лучше, когда котлеты отдельно, а мухи отдельно. — Лара на глазах теряла интерес к проекту, даже если он у нее был.

Решетинский не сдавался.

— Тогда давайте так: наше время… главный герой — летчик-испытатель…

— Вы, Геннадий Михалыч, мыслите советскими штампами, — решительно и даже строго прервала его Лара. — Вы хотите снять производственное кино про эротику. Замысел изначально обреченный. Давайте исходить из того, что главные героини — это мы. — Лара изящно изогнула бровь и бросила Лене одну из своих секретных улыбок; четверть улыбки. — Или хотя бы одна из нас. Кем вы нас видите?

— Ха! — горестно бросил в пространство Троицкий.

Лене не понравилось это ха!, и она мысленно поставила психологу большой жирный минус. Решетинский же, к ее удивлению, вместо того, чтобы возразить Ларе, зашагал напротив них из стороны в сторону, закинув правую руку к затылку, явно погруженный в раздумье над будущим сюжетом. Лена уже хотела было предложить свой вариант, но смелая мысль тут же выскочила у нее из головы, потому что в этот момент она увидела объяснение странной позы Троицкого. Психолог медленно выпрямлялся, возвращаясь в нормальное сидячее положение и держа в левой руке обращенный на Лару айфон.

Лена вытаращила глаза и, возможно, издала горлом непроизвольный звук, потому что Лара повернула к ней безмятежное лицо. Лена глазами показала ей на Троицкого и сложила губы в подобие возмущенного немого оскала. Лара на миллиметр опустила ресницы, вложив в это движение столько иронии, сколько Решетинский не смог бы вложить в целый фильм.

Троицкий между тем тоже успел заметить Ленину реакцию.

— Кинопроба, — пояснил он и резво повернулся к Лене вместе с айфоном. Ей показалось, что он заметно трезвее, чем выглядел несколько минут назад.

Устраивать сцену было невозможно, тем более на фоне Лариной невозмутимости. Лена, внутренне кипя от негодования, сердито подставила камере профиль, шире распахнула глаза, чтобы сохранить на лице спокойствие, которого не чувствовала, и неподвижно уставилась в пространство. Пожалуй, все это было чересчур для одного вечера.

— А если так, — снова приблизившись, забормотал Решетинский. — Олигарх… промышленник… очень богатый человек… встречает роковую женщину, безумно влюбляется, женится на ней, невзирая на то, что она практически одного возраста с его дочерью… Нет-нет-нет… — он смущенно замотал головой. — Подождите: дочь олигарха влюбляется в молодого, подающего надежды политика, жена которого…

Лена перестала слушать. Ей было немного лестно и одновременно досадно, что в фантазии режиссера ей, по всей видимости, отводится роль младшей, но в то же время имплицитно менее привлекательной из героинь. Затмить Лару было немыслимо, да она этого и не хотела. И все же легкое ощущение соперничества родилось в какой-то момент на протяжении этой ночи, и теперь отделаться от него тоже не представлялось возможным.

Подошел Январский с палитрой в руке.

— Господа, — вельможным баритоном сказал он. — Мне нужен ничем не заслоняемый вид на моих моделей.

Решетинский попятился, все еще бормоча что-то себе под нос и потирая подбородок. Троицкий выключил айфон и деловито сунул в карман пиджака.

— Глеб Викторович, — ласково заворковал он, подходя к художнику, — позвольте мне выступить меценатом. Сами назначьте цену.

Январский помахал руками, показывая, что девушкам нужно сесть ближе друг к другу.

— Цену? — переспросил он.

— Картины, — уточнил Троицкий.

— Какая может быть цена у ненаписанной картины? — без удивления спросил художник. Его прищуренный взгляд перебегал с девушек на холст и обратно. Лена представления не имела о том, как пишутся настоящие картины.

Троицкий, понизив голос, что-то зашептал.

— Не о чем говорить, — громко ответил художник. — Меня давно занимал этот сюжет. Пишу его для себя. Если надумаю расстаться с картиной, вам сообщу первому. — Ровный и глубокий голос Январского каким-то образом смягчил фразу, которая в другом тоне могла, вероятно, показаться довольно грубой. Симпатия Лены, в любом случае, была всецело на стороне художника. Январский перехватил ее взгляд. — На оригинале шестнадцатого века, — сказал он, — справа изображена Габриэль д’Эстре, любовница французского короля Генриха Четвертого.

Его рука уже делала широкие движения над холстом — вероятно, размечая композицию. Троицкий разочарованно отошел в сторону. Королевская любовница, подумала Лена, бросая украдкой взгляд на Ларины плечи и высоко поднятую голову. Еще бы! Она постаралась незаметно выпрямить осанку. Но не королева.

— Вторая женщина — шатенка, которая держит пальцами сосок Габриэль, — ее сестра Жюльена-Ипполита.

Январский направил на Лену пастелевый мелок и сделал им несколько коротких движений влево.

Лена чуть не задохнулась на вдохе. Мысль об этом до сих пор не приходила ей в голову. Но если что-то могло сделать эту бесконечную ночь еще неправдоподобнее, то, конечно, это была необходимость и возможность прикоснуться к обнаженной Ларе.

Лара сидела неподвижно и невозмутимо, как статуя, отличаясь от статуи только золотистым оттенком кожи.

Лена протянула левую руку и сомкнула большой и указательный пальцы на Ларином соске. Она постаралась сделать прикосновение почти неосязаемым, но все равно почувствовала неизбежную реакцию чужого тела.

— Жюльена-Ипполита, — ровным голосом повторила Лара вслед за художником. — Как ее в школе к доске вызывали.

Может быть, ремарка была для Лары немного нехарактерной, или, может быть, Ларина невозмутимость не всегда бывала искренней. У Лены в голове и перед глазами сгущался туман; ощущения приливали к животу. У этого дерзкого, фальшиво-непринужденного жеста могло быть несколько символических объяснений, но ни одно не могло отменить его странности. На первый же взгляд было в нем что-то неправильное. За любой символической реальностью стояла реальность тела, в которой Лена не видела ему оправдания, или же ее фантазия отказывалась туда следовать.

— Одновременно Габриэль показывает зрителю перстень с драгоценным камнем, — продолжал Январский. — Собственно, ее жест является почти зеркальным отображением жеста Жюльены, а кольцо и сосок находятся на одной вертикали. Это неизбежно предполагает связь между ними.

— Ежику понятно, — подтвердила Лара.

— Генрих долгое время обещал жениться на Габриэль, если она родит ему наследника. По общепринятой версии, перстень символизирует обещанный брак, а акцентированный сосок — беременность Габриэль.

Лара скептически хмыкнула.

— Да, — согласился художник, — версия не исчерпывает тайну картины.

Не прошло и минуты, но Лена уже чувствовала, как рука наливается усталостью. Это немного сконцентрировало ее мысли. Январский продолжал метать в их сторону колкие, цепкие взгляды, перенося их неподвижные тела в свою фантазию, где загадочным образом они будут жить. Его рассказ казался лишним. Было очевидно, что он пишет другой сюжет и других персонажей.

Она заранее ревновала картину ко всем будущим зрителям.

— Вполне понятно, что перед нами не портрет, а символический шифр, — говорил Январский. — Служанка на заднем фоне что-то шьет: якобы приданое для новорожденного. Но почему она шьет левой рукой?

— Потому что… — начала Лена и обнаружила, что голос ее совершенно сел. Ей пришлось откашляться. — Потому что ребенок Габриэль останется незаконнорожденным?

Ей не было никакого дела до Габриэль и ее ребенка.

Январский оторвался от холста и перевел взгляд на нее.

— Действительно, — подтвердил он. — Генрих так и не женился на Габриэль, несмотря на то, что она родила ему не одного, а троих детей. Но художник не мог знать об этом заранее. Если же он писал картину по следам свершившихся событий — то есть после смерти Габриэль в 1599 году, — то к чему намеки на предстоящие роды и символику королевского перстня?

Лена облизала губы.

— Я не знаю, сколько я смогу держать так руку, — сипло сказала она.

— Еще несколько минут, — рассеянно попросил Январский.

Ей сразу стало стыдно за проявление слабости. Украдкой она взглянула на Лару, которая сидела, застыв неподвижно, похожая на Снежную королеву, если бы не тепло ее груди, которое чувствовала одна Лена.

— Левая сторона акцентирована по всей картине. Каждая из сестер делает свой символический жест левой рукой. Левой же рукой шьет служанка. Внутри картины, над камином, изображен фрагмент еще одной картины, в центре которой — лежащий мужчина; у него видна только одна рука — тоже левая.

Январский говорил медленно, с большими паузами. И взгляды, и речь его, хотя были обращены к ним двоим, приобрели отстраненный характер. Лена почувствовала, что стала для него предметом, в каком-то смысле — объектом его внутреннего мира, фигурой на той картине, которую он видел в воображении. Это ощущение волновало ее примерно так же, как собственная нагота и прикосновение к Лариному телу. Ей было немного досадно, что ее индивидуальность не потребовалась, не заинтересовала художника достаточно, чтобы стать самостоятельным предметом изображения. Но с другой стороны, пока его внимательный взгляд ежесекундно возвращался к ней, пока линии ее тела были пищей для его фантазии, она чувствовала странную власть над ним, чувствовала его руку своим инструментом или, по крайней мере, своим проводником в иное измерение, где индивидуальность была подчинена чему-то более сильному, с чем, может быть, она еще никогда не сталкивалась так близко.

Ее подбородок дернулся вниз, и она тут же испуганно подняла голову и открыла глаза. Лара что-то говорила Январскому и искоса поглядывала на Лену с ироничной улыбкой. Лене показалось, что ее скулы заострились — то ли от этого освещения, то ли от позднего часа. Кажется, Январский снова спросил, о чем может говорить левосторонность всех движений на картине. Слова вдруг перестали складываться в цепочки значений. Лена не имела ни малейшего представления о времени, но знала, что должно быть очень поздно. Хорошо если не рано. Мысль о том, что утром предстоит идти на работу, казалась феерической аберрацией. Сон, подкравшийся предательски и в самый неподходящий момент, окутывал ее такой мягкостью, которой невозможно было сопротивляться.

Январский разрешил ей опустить руку.

Она мучительно старалась держать плечи прямо, но то и дело ловила себя на необходимости нового сознательного усилия. Веки пытались закрыться, отказываясь подчиняться ее воле. Лена до боли закусила губу, но тут же иррационально испугалась остаться такой на картине, и вместо этого попыталась незаметно прикусить язык. Она перестала следить за Ларой и за художником: все усилия уходили на то, чтобы сохранять позу хотя бы условно неизменной.

Январский больше не стоял у холста, а сидел перед ними на стуле, набрасывая что-то в альбоме длинным черным карандашом, время от времени откидывая страницы вверх. Время стало течь дискретными интервалами: одни куски проваливались в бездну, другие тянулись неправдоподобно долго и обрывались только тогда, когда не оставалось сил фиксировать эту длительность, — и тогда уж обрывались без следа и без остатка, и только начало нового интервала напоминало, что был предыдущий. Январский шуршал страницами и иногда опять что-то рассказывал, что не откладывалось у Лены в голове, иногда просил ее что-то сделать, придираясь к миллиметрам жеста: снова соединить два пальца на Ларином соске и сложить остальные в филигранно точную и неудобную фигуру; приподнять брови и не опускать их в течение бессвязного промежутка времени; смотреть неподвижно в центр его лба. Лена чувствовала только, как деревенеет тело, и потеряла способность к более глубокой рефлексии.

В какой-то момент поле ее зрения снова пересекли Решетинский и Троицкий, едва опознанные, похожие почему-то на двух гигантских летучих мышей. Что-то было сказано, в том числе ею, но она не осознавала значения слов и понимала только, что этих двоих сегодня больше не будет. Оба перед тем, как раствориться, наклонялись и шептали что-то на ухо Январскому, и тот отвечал, не поднимая головы от эскизов. Оба в самом конце сделали что-то неправдоподобное и гротескное — Лена не могла вспомнить, что именно. Ах да: целовали руки ей и Ларе — или это было частью какого-то сна, который время от времени начинал ей сниться, пока она не вскидывала голову от очередной любезной, но строгой команды художника, или от шелеста альбомной страницы, или от звука хлопающей двери, — и каждый раз встречал ее Ларин насмешливый взгляд, такой неестественно яркий, как будто сон не навещал ее даже в мыслях.

Была еще сильная вспышка, которая напугала ее, но почти не вывела из оцепенения. Откуда-то взялся опять парень в коротком халате, которого раньше она видела голым и от удивления плохо рассмотрела, хотя и стоило, — и которому не могла теперь вспомнить имени. Каким-то образом вспышка была связана с ним. Свет ударил прямо в глубину зрачка, так что на время залил все и слился с темнотой. Темнота долго не рассеивалась, и потом стала отдавать окружающие вещи неохотно, частями. За это время изменилось расположение предметов, теснее сомкнулись стены. Пропал куда-то художник. Потом пропало всё.

5

An honest crew, disposèd to be merry,

Came to a tavern by, and called for wine.

— A Woman Killed with Kindness

O what a silly Fellow is a bashful young Lover!

— Shamela

Яркое солнце сквозь тонкую занавеску било в закрытые веки. Просыпаться не хотелось, но помимо солнца что-то еще буравило мозг — какая-то подспудная, но настойчивая мысль, пытавшаяся вырваться наружу. В погашенном сознании, в неведомых густых глубинах, потревоженных светом, шли какие-то загадочные расчеты, результатом которых каждый раз выходило слово «четверг», представлявшее собой, как и все другие слова, незнакомое и бессмысленное сочетание букв. Незнакомое, но смутно тревожное, как гудение назойливого насекомого.

С трудом управляя ватным телом, Лена перевернулась на другой бок, чтобы спрятаться от солнечного прожектора и, если повезет, от неприятного слова. Ее голая рука почувствовала под собой сквозь тонкое одеяло еще одно, чужое тело, а лицо уткнулось в густую копну мягких волос, тут же защекотавших нос, лоб и щеки.

Эти сенсорные стимулы были идентифицированы каким-то караульным, недремлющим отделом мозга как непривычные и потому опасные. Игнорировать наплыв тревожных сигналов было более невозможно, и Лена открыла испуганные глаза.

Одновременно Лара повернула к ней лицо и сонно улыбнулась.

Ленины глаза стали шире. Лара, словно в ответ на эту реакцию, повернулась к ней всем телом, обхватила теплой рукой и прижала к себе.

Мягкий взрыв тактильных ощущений тут же подтвердил Лене подозрения, которые она пыталась отвергнуть: да, обе они были под одеялом абсолютно голые, и да, судя по всему, по крайней мере часть событий прошлой ночи были скорее фактами, чем обрывками сновидений.

Самым нереальным казалось самое неоспоримое: прикосновение Лариного тела. Упругого в одних местах и пугающе нежного в других. Теплого и гладкого от сна. И неожиданно настойчивого.

Каким-то образом Ларина нога оказалась между ее ног, а мягкие Ларины губы медленными сонными поцелуями изучали ее шею.

Было в этом что-то не только естественное, но даже необходимое — чего, возможно, не хватало до сих пор всем ее утренним пробуждениям. Лена обхватила рукой Ларину талию, прижимаясь к ней теснее, и опустила ладонь ниже.

— Мммммм, — на мурлыкающей ноте произнесла Лара.

Следующие несколько минут пролетели очень приятно. После того, как они оторвались друг от друга, Лена подумала, что все это было похоже на один долгий, неторопливый поцелуй, но если бы люди целовались не губами, а всем телом. Еще ей пришло в голову, что ключ к удовольствию заключался в импровизации. Все их движения, все прикосновения были обусловлены только ленивой необязательностью. Произошло только то, что могло и не происходить. Малейшее проявление страсти заставило бы Лену выпрыгнуть из кровати быстрее напуганной кошки.

Лара лежала на боку, подперев голову рукой. Лена сидела рядом, обхватив колени руками. Одеяло было откинуто. Лена в последний раз наклонилась и поцеловала место, которое влекло ее больше всего: изгиб талии, за которым начиналась крутая линия бедра.

— Нас уволят, — тихо пробормотала она.

— Ммм? — переспросила Лара. Это был единственный звук, который Лена слышала от нее с момента пробуждения.

— Четверг, — лаконично пояснила Лена, все так же тихо и совершенно равнодушно.

Она пока не знала времени, но чувствовала, что на работу они опоздали непоправимо и навсегда — вызывающе, бравурно опоздали без малейшего намека на уважительную причину. Возможно, их пропуска уже были аннулированы, и охрана офиса предупреждена обращаться с ними как со злостными нарушителями рабочего режима, не заслуживающими снисхождения.

Лара вдруг засмеялась и, проворно перевернувшись, соскочила на пол. Лена проводила мечтательной полуулыбкой ее высокую, стройную фигуру, исчезающую в ванной.

— Не только не уволят, еще и зарплату поднимут, — пообещала Лара из-за стенки.

Она оставила дверь открытой, и вслед за ее словами Лена услышала бодрое журчание. Лена приподняла брови и слегка усмехнулась, проводя глазами по комнате.

Спальня, вероятно, была специально предназначена для гостей и, кроме большой кровати, не вмещала в себя почти никакой мебели — только кряжистый, очень старый дубовый комод, стоявший вдоль дальней от Лены стены. Над комодом висело круглое зеркало в кованой металлической раме со странным узором, а на крышке комода стояла лампа с круглым матерчатым абажуром и массивным основанием из металла, похожего на латунь или бронзу. Над окном висел тяжелый шторный карниз витого дизайна, цвет которого перекликался с основанием лампы. Стены комнаты были выкрашены в желтовато-кремовый цвет, напомнивший Лене крем-брюле.

Кровать, в которой она сидела, с высоким прямым деревянным изголовьем молочного цвета, казалась неожиданно новой и современной для старого дома и была застелена чистым на вид бельем. Лена заметила это с облегчением. У нее не было ни малейших воспоминаний о том, как она попала в постель.

Но она помнила, что находится в доме художника. Задрав голову, она обнаружила над изголовьем кровати картину в массивной раме. Лена встала во весь рост, покачнувшись на толстом матрасе. Картина была написана в академической манере и изображала группу людей в римских тогах. Неожиданно для Январского, сюжет — в чем бы он ни заключался — не содержал ни очевидного динамизма, ни визуального гротеска. Лена чуть наклонилась вперед, чтобы прочесть длинное название на табличке, прикрепленной к раме снизу: Луций Элий Сеян приносит лунулу новорожденной Юнилле. И рама, и холст отливали тонами бронзы и золота. Возможно, поэтому картина нашла себе место среди других элементов декора в этой спальне. Или у Январского просто не нашлось на нее покупателя.

Лена снова села, спустила одну ногу на прохладный деревянный пол и дотянулась до подоконника. За окном двумя чешуйчатыми гусеницами ползли в противоположные стороны две вереницы машин на Новом Арбате. Лена встала и, не желая упускать ни одной детали этого утра, полюбовалась немного на университет и Воробьевы горы, подумав мельком, возможно ли, что кто-то из обитателей уродливых высоток-стекляшек на Новом Арбате стоит сейчас у окна, вооруженный биноклем, направленным точно на нее. Подобное стечение обстоятельств поздним утром буднего дня показалось ей маловероятным. Если такого наблюдателя не было, то не было и причин стесняться наготы; а если он был, то, пожалуй, даже заслуживал за свое неправдоподобное существование маленького эротического подарка.

Из-за стенки доносился шум воды. Ванная, примыкавшая к спальне, вряд ли была предусмотрена старой планировкой и, скорее всего, была конвертирована из смежной комнаты или даже кладовки во время постсоветского ремонта. Лена подошла к двери и, оперевшись рукой о косяк, осторожно заглянула внутрь. Напротив нее над раковиной висело зеркало, в котором она увидела свое отражение и почти не нашла, к чему придраться, сделав себе самой благодушную утреннюю скидку на растрепанные волосы и еще немного припухшие от короткого сна глаза. Лара стояла в душевой кабинке под облаками пара, но из-за открытой двери в комнату стеклянные стены кабинки оставались полупрозрачными, и Ларин силуэт внутри казался сверхъестественно длинным и стройным. Лена почувствовала укол желания, нового и более сконцентрированного, чем несколько минут назад, когда они обе лежали в постели. Она удивилась сама себе, потому что никогда раньше не замечала за собой такого рода склонностей, но тут же поняла, что желание направлено не столько на Ларино тело, сколько на само ее присутствие и ассоциирующуюся с ним необычную — даже необычайную — обстановку этого утра, которое вряд ли повторится. С этим осознанием утро стало ломаться и крошиться на глазах. Ларино тело было скорее всего достижимо и удержимо, но хотелось единственно невозможного: вернуть ушедшую ночь, удержать взятый на несколько часов ошеломительный крен, не дать ему выправиться обратно в скучную повседневность — куда окунуться теперь равносильно смерти.

Лена подошла к раковине и стала умываться, смывая наворачивавшиеся на глаза слезы.

Причина для слез казалась настолько веской, что не было даже сил на себя сердиться. Когда рядом в кабинке оборвался шум струйных каскадов, Лена поспешно зашмыгала носом и с удвоенной энергией стала плескать водой в лицо. Лара шагнула на пол позади нее и начала вытираться.

— Вообще не помню, как вчера уснула, — с деланным спокойствием сказала Лена, потому что нужно уже было что-то сказать. — Последнее, что я помню, это какая-то вспышка.

Лара в зеркале погрузила мокрое лицо в большое, хрустящее вафельное полотенце.

— Это Коля нас фотографировал, — сказала она оттуда.

Лена уронила в раковину тюбик экзотической зубной пасты, обернулась и уставилась на Лару.

Из-за полотенца показался один глаз с приподнятой бровью.

— Какой Коля? — механически спросила она.

Тут же, впрочем, ей вспомнился и Коля в халате, и Троицкий с его айфоном.

— Зачем? — скорректировала она вопрос.

Лара смешно улыбнулась, растягивая закрытые губы, став на мгновение похожей на царевну-лягушку.

— Для картины, — напомнила она, растирая полотенцем спину.

Собирая обрывки мыслей, Лена отвернулась обратно к зеркалу, подняла тюбик и выдавила из него полоску пасты на указательный палец.

— Январский не закончил картину? — спросила она, засовывая палец в рот.

— Нет конечно, — терпеливо стала объяснять Лара. — Он сделал только набросок на холсте. И кучу эскизов карандашом. И потом они с Колей нас сфотографировали.

Лена почувствовала странное разочарование.

— И теперь он будет писать нас по фотографии, как на Арбате? — спросила она сквозь пузырящуюся зубную пасту.

Лара поставила длинную ногу на край ванны и стала водить полотенцем от внутренней стороны бедра до классически изящной ступни. Лена, как зачарованная, смотрела в зеркало.

— Он хотел, чтобы мы пришли еще, — сказала Лара, не поднимая головы. — Но я, наверное, не смогу.

Глаза опять защипало, словно в них брызнули луковым соком. Лена поспешно наклонилась к раковине и стала преувеличенно энергично смывать с губ пасту и полоскать рот.

— Жаль, — сказала она сквозь воду, так невнятно, что Лара вряд ли услышала.

— Ты собиралась уснуть в студии прямо на полу. И уснула бы, если бы Коля не отнес тебя в постель.

— Я, наверное, вела себя как последняя дура, — предположила Лена почти равнодушно.

— Смотри-ка, здесь есть халаты, — сказала Лара, заглядывая за дверь и доставая белый махровый халат, похожий на те, которые дежурно висят в ванных комнатах отелей.

— Я подозреваю, что эта комната у них всегда приготовлена для натурщиц, — с горечью откликнулась Лена.

— Но вряд ли все натурщицы имеют обыкновение у них ночевать, — предположила Лара. — Хотя кто знает?

За несколько минут приняв душ, который не развеял ее черной меланхолии, Лена вытерлась как попало и, тоже завернувшись в халат, мрачно отправилась на поиски своей одежды, если можно было так назвать обрывки вчерашнего платья. Но не успела она высунуть нос из комнаты, как услышала Ларин голос, зовущий откуда-то издалека. Лена прищурилась в дальний конец длинного, тусклого, телескопически сужавшегося коридора и отправилась на зов.

Весь верхний этаж дома, судя по всему, был продольно рассечен этим коридором, по одну сторону которого находилась студия Январского, а по другую — комнаты, подобные той, в которой они с Ларой провели ночь. Лена прошла мимо нескольких закрытых дверей. Кое-где пространство стен было заполнено грубыми и не очень ровно сколоченными книжными стеллажами, на которых книги были расставлены вразнобой, без всякого организующего принципа, насколько можно было заметить беглым взглядом. Тем не менее, библиотека не производила впечатления беспорядочно сваленного хлама. Лена на секунду остановилась и провела пальцем по полке. Палец остался чистым. Перед ней, на уровне глаз, стояло несколько словарей, третий том из собрания сочинений Хэмингуэя и сборники Ясунари Кавабаты и Мулка Раджа Ананда из старой серии «Мастера современной прозы». Лена хорошо знала оба имени: во всех домашних библиотеках, сохранившихся с советских времен, эта пара была неразлучна. Она встречала ее еще в детстве, в домах одноклассников или маминых подруг. Нет, стоп: раньше это был не дуэт, а трио. Не хватало Рабиндраната Тагора. Лена поискала его глазами, но не нашла. Вслед за Анандом на полке шел незнакомый скандинавский роман: Голос на ветру Андерса Бьорнсена.

— Лен, где ты там? Кофе остывает.

Коридор упирался в большую кухню, обстановка которой лет двадцать назад была последним словом техники и дизайнерской моды. На кухне у окна, за большим, темного дерева столом без скатерти сидели под прямым углом друг к другу Лара и Коля, склонив головы и рассматривая что-то перед собой, так что их волосы соприкасались. На столе, но в стороне от них, стоял прозрачный пластиковый кофейник, масленка и плетеная корзинка с хлебом. Лене показалось, что ее желудок тоскливо сжимается, словно торопясь напомнить, как много времени прошло со вчерашнего невразумительного ужина.

— Лар, а сколько времени? — спросила Лена, заметив, что у Лары на запястье снова появился тонкий золотой браслет с часиками, которого не было с утра.

Лара на мгновение подняла голову и призывно махнула рукой.

— Иди-ка глянь, — весело сказала она.

Лена подошла и наклонилась над ее плечом, на мгновенье прикрыв глаза от запаха Лариной кожи и от вида нескольких тонких влажных прядей, липнущих к виску. Потом она взглянула туда, куда был устремлен Ларин взгляд, и тут же выпрямилась.

Коля взглянул на нее и оскалился в добродушной, но насмешливой улыбке.

— Чашки там, — махнул рукой он. — Наливай кофе, садись.

— Нет, ты видела, что он снимал? — жизнерадостно кипела Лара. — Я даже не знала, что бывают такие ракурсы.

Лена достала из висячего шкафчика большую кофейную кружку, села рядом с Ларой и потянулась к кофейнику.

— Настоящий американский кофе, — сказал Коля, следивший за ее действиями. — Фильтрованный. Январский привез кофеварку из Майами и каждый месяц заказывает к ней три ящика картриджей.

Лена машинально улыбнулась в ответ. La dolce vita, подумала она. У Коли явно не было необходимости никуда спешить, в особенности на работу. Запах кофе напомнил ей о Яне и Жанне. Лена потянулась к Лариной левой руке и деликатно чуть-чуть развернула к себе запястье, чтобы увидеть циферблат.

— Ой блин, — непроизвольно сказала она. Часы показывали начало двенадцатого.

Лена сделала большой глоток из кружки и собиралась встать и бежать, тянуть за собой Лару, ловить такси, лететь на работу, извиняться и оправдываться, — но кофе оказался таким божественным на вкус, что испуг и импульс к действию на время уступили место более базовой потребности.

— Ну как? — спросил довольный Коля, заметивший ее реакцию.

Она несколько раз покивала ему, закусив нижнюю губу. Кофе обладал всем своим традиционным ароматом без всякой кислоты или горечи в послевкусии.

Лара снова повернулась к ней, обняла ее одной рукой за плечо и притянула к себе, одновременно подставляя поближе экран айфона, который держала в другой руке.

Лене было неловко рассматривать собственную и Ларину вчерашнюю наготу, тем более в присутствии Коли.

— Лар, нам не пора на работу? — спросила она, стараясь не вложить в реплику критических ноток.

Возможно, Ларино поведение было вызвано склонностью к эксгибиционизму. Лене было досадно заметить в Ларе какую бы то ни было слабость. К тому же, призналась она сама себе, ей было досадно делить Лару с кем бы то ни было.

— На работу? — переспросила Лара, посмотрела внимательно на Лену и выключила айфон. Вполне вероятно, она заметила или почувствовала наконец ее смущение. — Почему?

Лена не нашла, что ответить, но широко распахнула глаза, всем видом показывая, что ответ должен быть очевиден.

Лара изящно подперла подбородок ладонью, словно собиралась уделить вопросу максимум заслуженного внимания.

— Какой-то мудрый человек, — задумчиво сказала она, — советовал, когда куда-то опаздываешь, немного замедлить шаг.

— Милый парадокс, — заметил Коля. — Но как совет идет вразрез с практическим целесообразием.

Лена взяла из корзинки булку, оказавшуюся абсолютно свежей и хрустнувшую поджаристой корочкой. По логике этого места хлеб, вероятно, доставляли из какого-нибудь дорогого ресторана.

— Ничего подобного, — плавно возразила Лара. — Совет абсолютно здравый и как минимум на двух разных уровнях.

— Ну если это уровни твоего дзэнского просветления… — начал было Коля.

— На двух практических уровнях, — продолжала Лара. — Во-первых, в спешке человек не оптимизирует своих движений, и его КПД драматически падает.

— КПД, — хмыкнул Коля.

— Во-вторых, лучше опоздать на три часа, чем на пятнадцать минут.

— Почему? — вмешалась Лена, намазывая булку маслом.

Лара одобрительно посмотрела на ее завтрак и тоже потянулась за булкой.

— У короткого опоздания всегда мелкая причина, — объяснила она. — Нельзя опоздать на пятнадцать минут и сослаться на высадку инопланетян или оползень в тоннеле метро. Мелкие причины для мелких людей. Мелкие люди раздражают. Опоздание же на три часа не требует оправданий. К тебе относятся так, как ты себя поставишь. Веские причины вызывают уважение — тем более, если остаются тайными.

— Билл обвинил бы тебя в ницшеанстве, — сказала Лена и тут же немного смутилась, неуверенная, как Лара отнесется к упоминаю Билла. Лара, разумеется, и бровью не повела, но Лена на всякий случай сменила тему: — Представляю, как меня зауважают Яна с Жанной.

— Надо будет запомнить не назначать тебе свиданий, — вклинился Коля, обращаясь к Ларе.

Лене показалось, что перебивать таким образом было не совсем вежливо с его стороны, но Коля с первой встречи не зарекомендовал себя человеком с обостренным чувством деликатности.

Лара поставила одну ногу на стул и небрежно поправила полу халата, слетевшую с колена. Халат, не будучи закреплен ничем, кроме пояса, снова поехал вниз. Лара не обратила внимания.

— Кто не назначает мне свиданий, — сказала она, чуть наклонившись к Коле, — определенно имеет больше шансов меня встретить.

Затем она повернулась к Лене.

— Кто такие Яна с Жанной?

Лена в двух словах рассказала про Яну с Жанной.

— Я предвижу для них желчную старость, — прокомментировала Лара. — Если, конечно, они не умрут в расцвете молодости и красоты от зависти к тебе.

Лену встревожила эта мысль, и она поспешила перевести разговор в новое русло.

— Как он к вам попал? — спросила она, кивая на айфон Троицкого.

Если Лара была способна хихикнуть, то именно такой звук она издала в ответ.

— Коля вытащил у него из кармана в дверях. Когда провожал.

Коля сидел, довольно улыбаясь. Сознательно или нет, он повторил Ларину позу и тоже подтянул одно колено под подбородок. Лена деликатно отвела взгляд, хотя угол стола скрывал от нее самые нескромные элементы Колиной утренней экипировки.

— Уходили пьяные в хлам, — радостно сказал Коля. — Иначе бы не ушли, конечно. — Он обвел взглядом обеих девушек, и Лена покраснела, распознав во фразе завуалированный комплимент. — Решетинский долго орал, что лифт не работает, и отказывался на нем ехать. Если бы я их туда не впихнул, сломали бы себе шеи на лестнице.

— Но Троицкий же хватится своего телефона, — полувопросительно сказала Лена.

— Пока не хватился, — деловито ответила Лара.

— Отсыпается, — предположил Коля.

Лена медленно откусила кусок булки. Почему-то направления мысли, которые казались ей очевидными, часто не были очевидны другим. Или люди по какой-то причине притворялись.

— Я имею в виду, — осторожно продолжила она, — он, наверное, догадается, где его оставил.

— Если вспомнит, где был ночью, — безучастно отозвался Коля.

Лара теперь отстраненным взглядом смотрела в окно и прихлебывала кофе.

— Будет жа-а-алко, — задумчиво протянула она между глотками. — Мы планировали загнать телефон на Савеловском рынке.

Лена улыбнулась, на мгновение представив себе Лару в торговом ряду.

— У него работает помощницей моя подруга, — бодро сказала она. — Я могу вернуть через нее. Скажу, что он сам его здесь оставил.

— Эй, это мой айфон, — напомнил Коля. — Я его украл.

— Давай я сама верну, — предложила Лара, глядя в кружку. — Лишний повод встретиться с интересным человеком.

Лена смутилась. Возможно, ее предложение было бестактным.

— Коля, продай айфон, — попросила Лара.

Коля милостиво кивнул.

— За поцелуй, — предложил он.

Лара встала, наклонилась над Колей и тем самым заслонила от Лены происходящее. Лена побледнела от нахлынувшего приступа ревности. Коля обхватил Лару одной рукой; ей показалось, что другая рука шарит под халатом, и так почти распахнутым. Лена отвернулась.

Была ли вся история с телефоном каким-то образом спланирована, чтобы дать Ларе предлог для новой встречи с Троицким? Быть может, человеку деликатному и светскому это было бы очевидно с самого начала. Но каким образом следовало об этом догадаться? С Лениной точки зрения, если кто-то и должен был стремиться к продолжению знакомства, то скорее сам Троицкий! При этом лично ей возможность новой встречи с ним вовсе не казалась однозначно заманчивой. Если разбираться в собственных чувствах, то ее отношение к психологу было сложным. С одной стороны, он не производил на нее физически отталкивающего впечатления. И — по крайней мере, в некоторой степени, — именно ему она была обязана опытом минувшей ночи. Опытом, от которого, в общем и целом, она, пожалуй, не отказалась бы ни за что на свете. С другой стороны, его вкус к определенным ракурсам любительской видеосъемки не отличался джентльменской утонченностью. Но можно ли в наше время предъявлять к людям требования прошлых эпох? И почему, в конце концов, детализированный интерес к анатомии непременно должен характеризовать человека с отрицательной стороны? Если вдуматься, для этого не было ни малейших оснований.

Не выйдя до конца из задумчивости, Лена спросила:

— А что если… стереть… то, что он вчера наснимал?

Лара, которая уже опять сидела на стуле, как ни в чем не бывало, бросила на нее взгляд, который показался Лене насмешливым, но мог быть просто загадочным или даже нейтральным. Иногда нужно очень хорошо знать человека, чтобы расшифровать значение его взгляда. Особенно такого человека, как Лара, подумала Лена.

— Слушаю и повинуюсь, — сказала Лара, снова включила айфон и затыкала пальцами в экран.

Лене оставалось надеяться, что Лара не заподозрит ее в ханжестве.

— Дядька расстроится, — отметил Коля.

— Расстроится, потом утешится, — философски отозвалась Лара, выключая телефон.

После завтрака девушки отправились в студию подбирать свою одежду. При дневном свете студия казалась еще огромнее, но также и холоднее. Биллиардный стол в дальнем конце выглядел чужеродной деталью и не создавал уюта без круга зеленого света над ним. Тут и там бросались в глаза следы ночных возлияний: стаканы и бокалы, оставленные где придется, незакупоренные бутылки, миска с водой от растаявшего льда, несколько засыхающих долек лимона, лежавшие почему-то на стуле.

Холст, над которым начал работать Январский, был накрыт большим куском грубой синей материи. Лена бросила взгляд в его сторону, но не подошла ближе. Ей не хотелось сейчас видеть незаконченную картину.

Одежда лежала там, где они побросали ее ночью. Лара, как будто ничуть не стесняясь, скинула халат в кресло и, грациозно выгибаясь, натянула на себя золотистую чешую. Лена в это время горестно рассматривала остатки своего платья. Как альтернатива наготе оно выглядело до крайности сомнительно. Присев на корточки, Лена стала искать вокруг Ларину булавку, но той нигде не было видно.

Лена опустила колени на пол и подняла глаза на Лару.

— Надеюсь, твоя булавка не была семейной реликвией, — сказала она.

Лара тоже что-то искала между кресел.

— Ты последняя, кому бы я доверила свои семейные реликвии, — без иронии сказала она.

— Что ты ищешь? — спросила Лена.

— Стринги, — коротко откликнулась Лара. — Не то что они дороги мне, как память, просто хочу удостовериться в их отсутствии.

— Может быть, здесь прошла уборщица с пылесосом, — предположила Лена.

Лара остановилась и бросила взгляд на ее платье.

— Чувство юмора и кромешная темнота, — сказала она, — могли бы тебя выручить.

Ларина суховатая манера действовала на Лену бодряще. Ее озарила идея.

— Я могу вызвать «скорую помощь» и попросить, чтобы меня вынесли под простыней на носилках.

— Нужно открыть в «Интербесте» клуб веселых и находчивых, — через плечо предложила Лара, удаляясь в сторону арки, ведущей в коридор. — Избрать тебя почетным председателем. — Дойдя до арки, она позвала в пространство: — Коля! Придумай, во что девушку одеть!

Через минуту появился Коля, неся в охапке какое-то тряпье.

— Для натурщиц держат, — пояснил он.

— А мы думали, наша проблема уникальна, — прокомментировала Лара выражение Лениного лица.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.