электронная
90
печатная A5
388
16+
Кого мы ищем в «Фейсбуке»?

Бесплатный фрагмент - Кого мы ищем в «Фейсбуке»?

Объем:
210 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-0889-5
электронная
от 90
печатная A5
от 388

Кого мы ищем в фейсбуке?

Рассказ

***

Я привычно нажала на клавишу «f».

С фото на меня смотрела девушка.

Морской бриз играл ее длинными волосами. Платье, светлое, летящее, делало ее похожей на белую птицу, живописно вписанный самой природой в свежий акварельно-голубой пейзаж.

***

Я оторопела.

Сердце кулаками затарабанилось в грудную клетку, как человек, попавший в западню.

Не совладав с лавиной накативших чувств, я резко захлопнула ноутбук, встала из-за стола.

Мне требовалась передышка.

Я еще долго простояла у открытого окна, так и не решив, что дальше делать: налить себе чаю или сходить в магазин.

***

Ирина Федоровна…

Так зовут молодую смеющуюся женщину.

Некоторое время назад, наша семья покинула Пермь, и мне казалось, я безвозвратно потеряла в этом городе чьи — то знакомые лица, голоса, вечерние прогулки по привычным, пермским улицам… Казалось, что Ирину Федоровну я потеряла тоже.

Увиденное фото, вернуло меня в прошлое.

***

Тогда моей дочке было два.

Мы вместе тонули в омуте недуга под названием «дисфазия».

Врачи терпеливо мне твердили, что дочка не распознает человеческую речь. Что слова для нее, как шум морского прибоя: монотонны и однообразны.

Я не верила в приговор.

Мы с дочкой вместе барахтались в «дисфазийном топком болоте», отчаянно «гребя лапками». Я выталкивала ее над темной, застоявшейся водой. Девочка заглатывала воздух, потом мы снова камнем шли на дно.

И там много, много раз…

***

«А вы на море поезжайте. Дельфины таким детишкам помогают». — Сказала мне работница конного двора, куда я привезла дочку покататься на лошадке.

Дочка сидела в седле, а вид ее был отрешен и безучастен. Так что хозяйка лошади, по-видимому, разочаровалась в лечебной силе верховой езды, переложив сей груз, на терпеливые дельфиньи спины.

Но до дельфинария далеко, а до местного акватеррариума с зоопарком — рукой подать. Изо дня в день мы стали туда наведываться.

Милосердные бабульки-билетерши сочувственно вздыхали, завидев нас, украдкой поводили глазами в сторону открытых зоосадовых дверей.

Дескать, Бог с вами. Идите так. Билетов не надо.

***

Дочке исполнилось три.

Настала пора идти в детский сад.

— Женщина! Вы не понимаете! Вы же собственной дочке хуже делаете. — Комиссия умных тетенек, убеждала меня в том, чтобы отдать дочку в коррекционный садик. Зоологические уроки дали-таки результат. Но результат был хиленький, как колосок, в засушливую погоду. И под нажимом умных вопросов, дочка сползала под стол. — В коррекционном учреждении отличные специалисты работают. Психологи, дефектологи, логопеды!

— Нет. — Упрямилась я, едва сдерживая слезы под нажимом компетентной комиссии. — Дайте путевку в логопедический садик. Моя дочка справиться.

— Вы сами в свои слова верите? Да поймите же вы, наконец, никто в логопедическом садике с вашим ребенком возиться не будет. В логопедическом учреждении пребывают дети с легкими нарушениями речи. А у вашей девочки — тяжелое… Вас логопед обратно завернет. Снова сюда, на медико-педагогическую комиссию через месяц вернетесь. Вы этого ходите?

— Дайте путевку в логопедический садик. — В голос взревела я и промокнула бурные потоки слез в нашейный услужливый платок.

— Оформляйте путевку в логопедический. — Сдалась-таки самая главная педагогиня, повелительно кивнув секретарше.

***

Дочка пошла в детский сад.

Через несколько дней раздался телефонный звонок.

Звонившая женщина объяснила, что зовут ее Ирина Федоровна, что она логопед моей дочери, и что ей нужно со мной поговорить.

В садик я брела, как на каторгу, готовилась к худшему.

В крохотном кабинете, с детскими столами, стульчиками, с настенным зеркалом в уголке, меня встретила Ирина Федоровна, очень худенькая, голубоглазая, почти юная.

Она долго разъясняла, расшифровывала мне свои заметки — записи.

Я ее почти не слышала. В голове стучало одно: предсказание педагогини из комиссии. «Завернет в коррекционный? — Мучительно думала я. — Завернет — не завернет? Завернет-не завернет?».

***

Не завернула.

Шло время, перелистывая уроки в логопедическом крохотном кабинетике.

Сидя перед зеркалом, рядом с дочкой, на детском, под хохлому расписанном стульчике, Ирина Федоровна терпеливо учила ее складывать губы в трубочку, дуть на ватный шарик и трогать нос языком.

Дочка полюбила Ирину Федоровну. Любовь проросла в ней первыми словами, слова сложились в кособокие сначала предложения, а предложения — в разговор.

Много было труда, и были моменты отчаянья, ибо нет той волшебной таблетки, которая излечивает ребенка от дисфазии.

Лечила ваша любовь, Ириночка Федоровна, ваше терпение и смелость.

Ваши молитвы — чистоговорки благословили дочку на поход в первый класс…

***

Прошло два года.

Осенью дочка пойдет уже в третий класс.

Наша теперешняя школа далеко — далеко от Перми, на маленьком острове. Согласно учебному плану — здесь ежедневно учат английскому; трижды в неделю — турецкому языку.

Но дочка справляется.

Она так и не избавилась от дребезжаще — раскатистого, французского «р». Но через пару, вроде бы, лет в школе начнутся еще и уроки французского языка. Стало быть, пригодится.

Все хорошо.

Вот и балетная новая пачка пошита для дочки, — в Лефкоше, на Кипре отчетный концерт.

…Но почему же так больно колотится сердце, при виде фото знакомой смеющейся девушки со светлыми волосами?

Письмо Лизе

Рассказ

***

Вчера написала письмо своей племяннице Лизе.

И уже занесла палец над клавиатурой ноутбука, чтобы нажать кнопку «энтер». Но вдруг, неожиданно для меня, моя же рука зависла в воздухе.

Замерла…

Я передумала отправлять письмо личным сообщением, отпустив лететь его в общей ленте.

Почему?

***

Сначала я и сама себе не могла этого объяснить.

Но все же попробовала.

И скажу так: очевидно, в людях живет неистребимое желание верить в сказки.

Дело в том, что я крестная мать своей племяннице Елизавете.

И поверьте мне, не только все Золушки мечтают стать принцессами; но и все крестные, рано или поздно, мечтают стать феями.

Каюсь, что фея-крестная из меня получилась так себе…

Но, не смотря на это, мне хочется созерцать свою «Золушку» в самом восхитительном облике.

Так сказать, на балу.

***

Только, пожалуйста, не подумайте, что я сейчас «взмахну волшебной палочкой» и Лиза предстанет перед вами в шике, в блеске, в кружевах и в хрустальных туфельках.

Нет, фурора не будет.

Я постараюсь, не написав о Лизе ничего, дать понять о ней очень многое.

***

Думаю, стоит пояснить разве что следующее: Лизе 20 лет и она балерина.

Пожалуй, этого достаточно.

Итак, письмо Лизе.

***

Здравствуй, Лиза!

Ты пишешь, что прочитала мою книгу.

Господи, тебе ли читать мои книги?!

Ты — такое воздушное, нежное, благородное создание, которому нужно читать романы исключительно про красивую любовь; слушать французские бесхитростные песенки; выискивать в витринах магазинов наряды и мечтать о долгих пеших прогулках по Риму.

Лиза, моя книга для взрослых, уже изрядно поживших, тётенек, как я сама…

Это эмоционально тяжелый роман.

Поэтому я вполне понимаю твое некоторое замешательство в подборе слов для выражения твоих чувств после его прочтения.

Оставь мой роман на потом.

А пока живи абсолютно другими переживаниями. Я желаю тебе легкости, волшебства, влюбленности и изящества!

А мой роман перечитай лет через 30.

Договорились?

***

Знаешь, Лиза, я недавно шла по берегу моря, берег был песчаным, и вдруг я увидела маленькое чудо.

Среди раскаленного солнцем песка (так что босой ногой было ступить невозможно) я заприметила цветок.

Это был очень красивый цветок!

Его стебелек казался невысоким, а нежно-белое соцветие изумляло своей чрезвычайной трепетностью «натянутых в струночку» — сначала, и элегантно изогнутых — после, узких лепестков.

Я не поверила своим глазам.

***

На минуту мне показалось, что какой-то человек, просто, походя, воткнул где-то сорванный раньше цветок, а, воткнув в раскаленный песок, оставил его умирать.

Я опустилась к цветку, тихонечко потянула за стебелек.

Цветок был живой!

Его корни уходили глубоко в зыбучую бездну.

Но это еще не все: растение источало тончайший ванильный запах.

На фоне наступившего вечера, когда небо и море, сливаясь друг с другом в едином вселенском танце, плетут фиолетово-алый узор, — ароматный белый цветок казался фантасмагорией.

***

Вдоволь налюбовавшись этим растением, и надышавшись его чарующим запахом, я пошла домой.

Жгучая жажда знать: что же за цветок я нашла на морском берегу, не давала мне жить спокойно. Волнение от его созерцания, не покидало меня.

Я «занырнула» в википедию.

***

Оказалось, что цветок называется «Лилия Шарона».

Это один из цветов, упомянутых в Библии.

Это библейский цветок.

Люди давным-давно заметили его чрезвычайную любовь к жизни.

Все «тельце» этого крохотного растения покрыто тончайшим слоем воска, который защищает его от соленого бриза.

А семена — закупорены в «сосуд» из пробки. Они способны плыть по морю (как письмо в бутылке) и месяц, и два, пока ветер не прибьет их ветром к берегу.

***

А потом случается волшебство.

На песчаном берегу, в самый разгар Средиземноморского лета, начинают цвести белые лилии.

Венчики цветов открываются ближе к вечеру. И наполняют ночь пьянящим ароматом.

Местные жители называют такую ночь «свадебной».

Лилии прекрасны, словно юные таинственные невесты.

***

Лиза, ты, конечно, поняла, почему я рассказала тебе эту историю?

Когда я в первый раз увидела лилию там, на берегу, я увидела тебя.

За твоей внешней красотой, легкостью и благородством, кроется необычайная сила и стойкость.

На сцене театра — ты трепетная балерина, от созерцания которой (как аура от духов) в душе еще долго таится не тающее теплое облачко; но, внутри ты — стойкий оловянный солдатик, прячущий латы под балетные тюлевые пачки.

***

Как жаль, что мы находимся в разных точках земного шарика (слишком далеко друг от друга расположенных) и я не могу теперь видеть тебя на сцене.

Знаешь, я теперь глубоко сожалею, что пропускала твои выступления. Надо было ходить на каждое!!!

Жаль, жаль… Но у меня есть воспоминания от того, что я видела. И они поистине драгоценны.

***

В конце письма, все же хочу сказать тебе «спасибо», что прочитала мою книгу.

Если не трудно, закинь, пожалуйста, свой отклик (тот, что ты мне написала) в отзывы издательства.

Это моя просьба.

А пожелание такое: хочу, чтобы в твоей жизни настала ночь, которую все вокруг назвали бы «свадебной».

А ты в ту ночь была бы похожа на белую лилию: юную, таинственную и волнующую.

Кафешка.

Рассказ.

В мае прошлого года один знакомый дал мне ключи от своей квартиры в Болгарии.

— Ты кастрюльку купи. Там кастрюли нет… Все остальное, вроде, есть. В общем — жить можно. — Сказал хозяин моего предполагаемого жилища и вложил мне в ладонь примитивный ключик с зеленой пластиковой биркой, на которой гелевой пастой, слегка расплывшейся от влажности рук, корявым почерком был выведен номер квартиры. — Счастливо тебе отдохнуть.

***

В пожелании хозяина жилища прозвучало слово «тебе», однако оно требует уточнения. В Болгарию я отправилась не одна, а с двумя детьми-погодками, младшеклассниками, которые заслышав радостную новость о поездке на родину Киркорова, в тайне от меня, раскрасили наш дорожный чемодан канцелярской гуашью в оптимистичные цвета Болгарского флага.

В пермском аэропорту пришлось чемодан запеленывать в пленку, дабы он не заляпал своих безмолвных натруженных собратьев по путешествию своим навязчивым кричащим настроением.

***

В Бургасе нас встретил Сталемир, управляющий комплексом, куда мы ехали селиться; крупный дородный болгарин, который ловко, и даже остроумно жонглировал фразами на русском и, Бог весть для чего, отрастил длинный некрасивый ноготь на правом мизинце.

Охо-хо… — Выруливая на трассу на расхлябанном красном автомобильчике, картинно вздохнул Сталемир. — Болгария из вас спартанцев сделает.

— Что так?

— А, сама увидишь, — Нажал на газ мой провожатый. Справа сине-серой тяжелой гладью блеснуло Черное море, и пускаться в докучливые объяснения Сталемиру, похоже, было лень.

***

— Ну вот. А я что говорил? — Управляющий распахнул передо мной двери квартиры с номером, указанным на пластиковой бирке. — Условия так себе.

Я огляделась вокруг. Комнатка оказалась совсем крохотной. Задумывалась она, вероятно, для какого-нибудь одинокого художника. Что еще делать в стране миллиона роз, как не очаровываться их красотой и писать натюрмортов?

Композитор, ищущий уединения, наверное, смог написать в этих стенах волнующий вальс.

Но нас-то трое!

Но да ладно…

***

Комнатка хоть и была очень маленькой, зато казалась, весьма уютной. Стены, нежно — салатовые, со вкусом украшенные незамысловатыми пейзажиками с рамках, очень освежающе действовали на нас, усталых путников. А бутылка дорогого шампанского, услужливо оставленная хозяином жилища на коротконогом журнальном столике, и вовсе придавала жилищу оттенок респектабельности.

— Нармально, Сталемир. — Распахнула я двери на балкончик. Снизу мне подмигнул бирюзовым глазом бассейн. — Здесь мило. Очень мило.

— Ладно. Я тогда вам телек и раскладушку приволоку. — Сказал Сталемир.

— Раскладушку волоките. А телек не надо.

***

Несколько часов спустя, когда мы с детьми вдоволь надышались бризом Черного моря и пришли домой, то увидели, что внутри комнатки, у стенки стоит раскладушка, а на журнальном столике по — циклопьи выпучив один гигантский квадратный стеклянный глаз, повелительно глядел на нас допотопный ламповый телевизор.

Циклоп возмутил ненужностью. Зрелищ в тот день хватило сполна. А вот о хлебе насущном следовало подумать.

***

Как ни странно, но кастрюлька, о которой так хлопотал в своем напутствии хозяин квартиры, имелась. В шкафу нашлась и сковородень, и чайник и даже спиральная плитка «Злата».

«Злата» на вид была совсем новенькой, ее алые змейки светились ярко, не подустав, не закоптившись в несщадной работе. Из чего я сделала вывод, что спиральные плитки еще не списаны с производства.

«Злата» служила нам верой и правдой, предоставляя к столу, столь же нехитрые кушанья, как и она сама: то яичницу с помидором, то гречку с большим кусочком сливочного масла, то кисель, то компот.

***

Когда я уставала от «Златы», а «Злата» от меня, мы с детьми отправлялись в кафе. Эту кафешку нам порекомендовал Сталемир, назвав ее «витриной с горячим».

По сути это была обычная столовка, где задешево можно было купить тарелку куриного супчика, гуляш с макаронами; в угоду русским в меню присутствовал «Зимний» салат и «Селедка под шубой».

Но самыми вкусными считались блюда, приготовленные на гриле: черноморская барабуля, жирная скумбрия, свиные ребрышки, разные колбасы и прочие вкусности. А чесночные горячие лепешки и вовсе считались хитом этого места.

Поэтому в любой час в кафе было полно народа.

***

Всю голодную туристическую ораву обслуживали трое девчонок-болгарок, вчерашних школьниц, очень бойких, изворотливых и проворных.

Моя дочка-первоклашка называла их «кафешницами».

Свою барабулю мы ели под треск шлепок о голые пятки. Это самая стремительная из троицы, девчонка, прям «огневушка-поскакушка» какая-то, сновала туда-сюда, разнося едокам горячие лепешки, сгребая со столов грязную посуду, рассаживая по местам зазевавшихся посетителей. О том, где находится ее тощее тельце, сновавшее то там, то сям, оповещал попеременный треск ее красных резиновых шлепок. Резкое мелькание красной обувки создавало впечатление, что пятки «кафешницы» горят в огне.

Вторая «кафешница» из ведерных кастрюль разливала по тарелкам борщи да рассольники. От быстрой стремительности девчоночьих движении, большой палец ее левой руки, придерживающей миску, бывало, окунался в суп. Поэтому суп я никогда не заказывала.

Третьей же девчонке-кассирше мы так примелькались, что она при виде нас, постоянных клиентов кафе, не особо усердно утруждалась в четкой ревизии блюд, стоящих на наших подносах, выкатывая счет на одно и то же количество лев (болгарских денег).

***

Я любила это кафе, чувствуя себя свободно среди этой кухонной, многоязычной, беспомповой суеты. Мне нравилось наблюдать, как люди едят, смеются, разговаривают. И чесночные лепешки нравились тоже.

***

Тем временем настал июль. Термометр уж неделю, как зациклился на цифре 36.

Однако в один из дней, хлипкое облачко, рано утром наметившееся на горизонте, к концу дня приволокло за собой целое полчище тяжелых туч, суля прохладу, дождь и желанное облегчение.

— Может, в кафе поужинаем? — спросила я у детей.

— Вроде бы, дождик капает. — Вглядываясь в водную гладь бассейна, заприметили ребятишки первые, пока что первые, редкие капли дождя.

— А…, не сахарные. Не растаем.

***

Мы преодолели большую половину пути, когда небо разверзлось. Упругие ливневые струи хлестали по голым плечам, щекам, наказывая нас за небрежное отношение к буйству природы. Обратного ходу не было. Мы ринулись в кафе.

У прилавка толпились люди. Мокрые, замерзшие, они поскорее желали заполучить горячих колбас, лепешек и чая. Девчонки — «кафешницы», как всегда, были в ударе: обслуживали, считали, разливали…

Но вот поток голодных туристов иссяк. Дождь пресек наплыв новой человеческой волны.

«Кафешницы» растерялись.

Внезапное безделье застало их врасплох. Вызвало недоумение. Сначала они молча поглядывали друг на друга. Потом «огневушка-поскакушка» нажала кнопку музыкального проигрывателя.

***

Зазвучали начальные аккорды хита прошлого лета «Despacito»…

И в этот момент случилось вот что. Дверь помещения, из которого так привычно глазу выплывали жареные сардинки, лежащие на подносе, в руках у «поскакушки», — эта дверь распахнулась!

Из — за двери, под дождь выпрыгнул парень.

Парень был очень хорош собой. Его красота могла бы посоперничать с красотой героя клипа «Despacito»…

А по нагрудному фартуку парня, я поняла, что это мангальщик.

«Так вот кто жарит колбасы в закрытой глухой комнате, в стабильные июльские 36!» — Осенило меня.

***

А парень тем временем пустился в танец под проливным дождем.

На мгновенье он приостановился, овел взглядом притихшую публику, потом сдернул фартук, зашвырнул в угол обувку и вытянул из-за стола горбатую бабульку в бело-голубых кудряшках. Бабка крякнула, но приняла приглашение. Засеменила короткими шажками вокруг мангальщика, стоящего в эпицентре дождя на одном колене.

***

Опомнились «кафешницы».

«Поскакушка» затрещала шлепками по направлению к танцору.

Двое остальных ринулись вслед за ней…

И вдруг людей как будто прорвало. Они выскакивали из-за столов, надежно накрытых зонтами, и, вырвавшись под дождь, пускались в пляс.

Плавно распустив в стороны руки, танцевала молодая длинноволосая индианка, и ее красное пятнышко, нарисованное хной, слегка расползлось.… Танцевала немоладая англичанка, в очках, в белых бриджах, выделывая движения, напоминающее «Макарену». Как мячик рядом подскакивал ее муж, совершенно лысый, но с пушистыми усами…

Танцевала я. Танцевали мои дети. Танцевали все!

И это было три минуты абсолютного счастья.

Танец закончился так же быстро, как начался.

«Despacito» озорно сверкнула заключительным аккордом и затихла.

Мангальщик ушел в мангальную.

Люди возбужденно рассаживались по местам. Еда остывала.

***

На следующий день дождь не закончился.

Я стояла под «козырьком» подъезда и смотрела, как люди передвигаются по улице с тяжелыми пляжными зонтами. Выглядело комично.

— Как тебе в Болгарии? — Завидев меня, спросил Сталемир.

— Хорошо. Очень хорошо.

— Еще приедешь?

— Да, приеду. Обязательно ещё приеду.

Прогулка

Рассказ

***

Сегодня я проспала.

Вышла из дома в 8.

Это слишком поздно для долгой утренней прогулки вдоль берега моря, на острове Кипр, в сентябре-месяце. Июль, август — самое горячее время года в здешнем, субтропическом поясе, уже схлынуло, но все же…

Через час солнце вскарабкается к зениту. Завладев островом, жара установит здесь свои жесткие правила. Киприоты и заезжие туристы начнут искать спасения в прозрачной бирюзе Средиземного моря; в насквозь прогретых бассейнах; в тени ветвистых садов; в прибрежных кафешках, одуваемых соленым бризом.

А те, островитяне, которым повезло чуть меньше — найдут свое утешение под кондиционерами.

***

Однако, пока только 8.

У меня впереди целый час. Но надо спешить.

Я живу за городом.

Селения такого типа местные называют «кёй».

Это что-то среднее между «поселком» и «деревней». Лапта (хоть и созвучна со словом Лапоть) на русскую деревню похожа разве только тем, что по утрам здесь горланят петухи, лают собаки и блеют овцы.

Никаких рубленых изб в Лапте нет.

Остров так заселен всякими жучками-червячками; букашками и таракашками, что им древесный дом — лишь на один зубок.

Типичный кипрский дом — это двухэтажное строение из бетонных плит, окрашенное в пастельную палитру: в голубоватый, нежно-розовый, салатовый цвета.

***

Вот я иду мимо богатого дома, забор которого увит вечно рубиновыми цветами бугенвилии.

Дверь в дом распахнута, а на просторной открытой веранде с полукруглыми сводами, в кресле-качалке восседает благородного возраста упитанная турецкая тётушка с романтичными бело-голубыми кудряшками. Возле ее ног вьется короткопалый пес.

Тоже упитанный. Тоже в кудряшках.

Для полного сходства с хозяйкой, ему не достает лишь синьки.

***

Завидев меня, пес, прытко протиснувшись сквозь железные прутья витиеватых ворот, весело скачет за мной.

«А ну, брысь! — Сержусь я на тетушкиного беглеца. — Иди домой, а то потеряешься»!

Но пес и ухом не ведет, семенит лапами вдоль дороги, щурит на меня плутоватый глаз.

«Ты че, русского языка не понимаешь?», — Снова берусь я воспитывать своего легкомысленного попутчика…

Оглядываюсь на кудрявчатую бабулю.

Ее полу — брезгливый, безучастный к происшествию взгляд сообщил мне примерно следущее: «А… пусть себе валит… Жрать захочет — вернется».

Дальше идем вдвоем.

***

А вот и море.

Всякий раз, когда я подхожу к его берегу в этом месте, я мысленно погружаюсь в котел с космическим месивом, в котором миллионы лет во Вселенском бульоне, варилась наша планета.

В Лапте нет бесконечных песчаных пляжей.

Морской берег здесь похож на пиршество великана, который, как будто бы, лакомясь гигантскими кусками халвы, разбросал их повсюду, надкушенными и несъеденными.

А, насытившись, прилег поспать тут же — воплотившись в гору.

Живописное зрелище!

«Да… — Говорю я псу. — Это море, которое себе цену знает. Оно открывает свои объятья. Но в особых местах, в назначенное время».

В Лапте — это уединенные бухты с прозрачной, залитой солнцем, водой.

Время работы — от рассвета до заката.

***

Мы с псом пошлёпали до мостика, перекинутого через бухточку, на берегу которого стоит ресторанчик, название которого переводится на русский язык, как «Серебряные скалы».

И неспроста.

Когда прибрежные глыбы, омываемые волнами, высыхают на солнце, они начинают искриться, словно драгоценность.

***

Гляжу на ресторан и вспоминаю о том, как сидела здесь однажды со своими русскими знакомыми.

В России, сидя в компаниях, люди обычно обсуждают: кто кого из общих приятелей недавно видел и какие у тех новости, — здесь об этом говорят, конечно, тоже. А еще говорят вот о чем…

— Я недавно в море видела кальмаров. — Расширив глаза, рассказываю я.

— Где? Где ты их видела? — Нетерпеливо перевивают рассказ мои собеседники.

— Прямо с мостика! — Волнуясь от пережитого впечатления, тороплюсь я. — Кальмаров была целая стайка. Ярко-розовые, с черными точками на телах, они, как птицы в небе, медленно парили в толще вод. Неописуемое зрелище!

— Ой, а я черепаху видела!

Такую фразу может произнести только человек, надавно поселившийся на острове. Либо вовсе турист.

— Ну, черепахи это не диво! Черепах здесь «пруд пруди». Все их видели. — Сразу пресекается повествование неопытного киприота.

— А я дельфинов видел. — Сообщает киприот бывалый. — Бегу как-то утром вдоль моря, а дельфины к самому берегу подплыли. Будто поздоровались.

***

Завидев впереди корабельную пристань, мой кудлатый четвероногий друг, кубарем летит под откос. За ним спускаюсь и я.

Крохотная гавань наводнена небольшими рыболовецкими суденышками.

Есть среди них совсем современные, белоснежные, с красиво обтекаемыми корпусами.

Но есть и совсем утлые кораблики, заваленные сетями и ржавыми якорными цепями.

Мне по душе именно старые лодочки. От них так и веет историями об умных тунцах; русалках и морских чудовищах.

Усталые моряки вернулись с утренним уловом.

— Базда балык вар? (Свежая рыба есть?) — Спрашиваю я у пожилого усатого киприота, перебирающего сеть.

— Вар! — Охотно отвечает мне он и в знак доказательства, приподнимает сеть, в которой, трепеща серебром, блестят маленькие рыбешки.

***

Солнце уже высоко. А мы с псом и второго мостика не достигли (всего их три).

— Идем домой, — говорю я псу, разворачиваясь назад.

Мой спутник пялится на меня с недоверием и укоризной, дескать: «Как так?».

Меньше спать надо. — Объясняю я псу.

Псу ничего не остается, как обреченно семенить за мною следом.

Напоследок я вглядываюсь в толщу воды.

На дне, маскируюсь под камни, лежит камбала.

Я взяла маленькую гальку и пульнула ею в рыбу.

Галька легла камбале на голову, рядом с глазом.

Глаз округлился, как будто, удивившись, пару раз моргнул и закрылся.

Камешек так и остался лежать на прежнем месте.

«Утомленная солнцем. Истинная киприотка. — Говорю я своему мохнатому собеседнику. — У нас в России про таких говорят: не бей лежачего».

Пес меня внимательно слушает, но ничего не отвечает.

Видимо, по-русски он, все-таки, не понимает!

Я знаю, где ты.

Рассказ

***

— Мадам, пожалуйста, мадам… — Возле меня остановилась черная машина, серьезный внедорожник с открытым кузовом для разного мужского скарба, типа лодки.

— Мадам, пожалуйста… — По-английски заговорил со мной незнакомец. Глаза его, очень усталые, с лопнувшими прожилками на белках, смотрели на меня умоляюще. — Мадам, вы не видели мою собаку? Белую собаку с голубым ошейником?

***

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять его сбивчивую от волнения, чужую мне речь.

У пса голубой ошейник. — Чтобы помочь мне, прикоснулся к воротнику моей спортивной куртки мужчина. — Голубой, как твоя куртка.

— Нет, я не видела вашего пса. Извините. — Отрицательно мотнула я головой.

***

Внедорожник подался вперед, не поднимая пыль проселочной дороги, очень- очень медленно, чтобы окрестности оливковой рощицы, череда домиков поодаль и прибрежный скромный отельчик просматривались в деталях.

Волна отчаянья, исходившая от незнакомца, накрыла меня: даже чужое горе действует отравляюще.

Я прибавила шаг. Дома меня ждала семья и кошка.

***

Через пару дней мы с детьми пошли за мороженым.

Отчаянным стрекотом цикад звенела весна.

Оливковая роща благоухала.

В наших карманах звенела мелочь, которой с лихвой хватало на шоколадные пломбиры на палочке. Мы были счастливы.

И вдруг мы услышали за спиной протяжное надрывное кошачье: «Мяу-у».

Муся, куда ты? — Дочка, оглянувшись, первая откликнулась на зов. — Мама Муся бежит за нами.

***

Муську, благородную вислоухую кошку шотландских кровей, мы таскали за собой повсюду.

За тридевять земель таскали тоже.

Муська — бывалая кошка.

Когда мы первый раз вывезли ее, молодую и сильную хищницу, на дачу в пригород Перми, она загуляла на несколько дней.

Я, выпив всю валерьянку в доме, сама потерянная и больная, искала ее по всем соседним усадьбам.

Но не находила.

***

Муся вернулась сама.

Сытая, утомленная долгим загулом, она уснула, завалившись на спину, на прогретый яркими солнечными лучами деревянный пол, безвольно раскинув в стороны задние лапы и скрестив крестиком передние.

А ее серебристо — белая шерсть отливала на солнце голубым и розовым.

***

Позже, с наступлением осенней поры, надев на кошку шлейку, мы подолгу гуляли с ней в сквере Опернго театра. Там Муся видела многое.

Она знает, как болят у балерин после спектакля ноги, а у оркестрантов — просят тишины утомленные уши…

***

Кошка бывала в Питере.

А полгода назад, в багажном отделения самолета турецких авиалиний, Муська прилетела с нами на Кипр.

Муся о многом могла бы рассказать. Но не умела. Зато она умела слушать.

Я часто рассказывала кошке то, чего живому человеку, навряд ли, расскажешь.

Муська внимательно слушала. Не осуждала, не рассуждала.

Моя привязанность к кошке являла собой почти зависимость.

Как у больного — к лекарству.

***

«Мя-у-у…», — надрывно кричала кошка, догоняя нас на проселочной пыльной кипрской дорожке.

«Муся, что ты так разволновалась? — Взяла я Муську на руки. — Мы купим мороженое и вернемся!».

Но кошка не унималась. Мяукала даже в руках.

«Мама, может она боится, что мы оставим ее навсегда?» — Спросила дочка.

***

Решено было вернуться назад. Какое тут мороженое?

Нас догнал автомобиль. Тот, черный, с открытым кузовом для лодки.

«Мадам, не видели пса»? — Снова спросил незнакомец.

«Нет, не видела». — Ответила я.

«Не знаю, где он». — Обреченно развел руками мужчина и слегка поднажал на газ.

***

Муськино мяуканье разбудило меня под утро.

Кошка просилась на улицу. Я открыла ей дверь, потом легла в кровать и уснула.

Пол — дня спустя, мы нашли ее в пыли, у дороги. Чей-то спешащий автомобиль откинул ее на обочину.

Кошка лежала, как будто живая.

Как будто бы только поела, и в сытой усталости завалилась на спину, безвольно раскинув задние лапы и скрестив на груди — передние.

Ее серебристо-белая шерсть, в лучах яркого солнца отливала голубым и розовым.

***

Муся, я знаю, где ты: твое тело покоится под двуствольным деревом «V»; а душа, конечно же, витает в облаках.

И, знаешь, Муся, о чем я хочу тебе рассказать?

Я тоскую.

Тыква сдохла.

Рассказ.

***

Дело было в Болгарии, прошлым летом.

Я жила тогда в комплексе, название которого на русский язык переводится как «Розовый сад».

«Сад» удобно располагался в неутомительной близости к Черному морю, а по сути, являлся обычным многоквартирным домом со стандартно-типовым бассейном.

Здесь было бы очень обычно. Однако, кусты роз, так по-царски роскошно цвели в угодиях «Сада», что волшебно превращали унылый комплекс в поистине райский уголок.

***

Розы здесь были повсюду.

Багровые розы мохнатыми шапками свисали с потолочных арок, окутывая их, подобно лианам. Робко, словно пугливые девушки, являли миру свои ясные лица белые розы, высаженные вдоль дорожек. Тягались красотой с самим солнцем, ярко-желтые розы.

***

— Ты садить чё-нибудь будешь? — С подобострастием уставился на меня Сталемир, управляющий комплексом в день моего приезда. Видимо, для придания словам пущей конкретики, Сталемир подбоченился, отчего его огромная нескладная фигура стала выглядеть даже несколько угрожающе.

— В смысле? Что садить? — Вопрос Сталемира, с интонацией легкого наезда, загнал меня в тупик.

— Ну вы, русские ба… женщины, любите в земле поковыряться! Вон, сама полюбуйся… — Сталемир ткнул пальцем в сторону розовых кущ. — Как у вас там говориться…? Море поет, волна зовет, а я такая в огороде!

***

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 388