электронная
135
печатная A5
621
18+
Кофе-брейк с Его Величеством

Бесплатный фрагмент - Кофе-брейк с Его Величеством


5
Объем:
346 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-3215-7
электронная
от 135
печатная A5
от 621

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Книга состоит из эссе, размышлений и цитат, своего рода дневник автора, или «заметки на полях». Одна из таких заметок — зарисовка с одноименным названием, написанная после рабочей встречи украинских бизнесменов с шейхом эмирата Рас-Аль-Хайм (ОАЭ). Это эссе является связующим звеном между трэвел-статьями автора, где описываются его наблюдения в многочисленных поездках и размышлениями на отвлеченные, а иногда и «вечные», темы. Но есть еще и второй план — когда человек берет тайм-брейк от постоянной беготни, заглядывает в себя любимого и пытается разобраться — в правильном ли направлении он вообще движется?!


Посвящается моему многострадальному еврейскому народу, всем невинным и безропотным жертвам его, а также, всем жертвам любого геноцида, репрессий, войн — всем тем, чья жизнь оборвалась помимо их воли. Если бы они продолжали жить, возможно, сегодняшний мир был бы светлее. Также посвящается светлой памяти моей матери Ирины Файн, моего дедушки Михаила Лехтера и моей тетушки Лилии Березовской.

Граница между светом и тенью — ты.

Ежи Лец

Часть первая

Кофе-брейк с Его Величеством

Женщина-офицер в кителе поверх черного хиджаба знаками попросила посмотреть одним глазом в зеркальце специального прибора, чтобы сделать сканирование радужной оболочки глаза.

…Нас принимал самый строгий (здесь можно угодить в тюрьму даже за перенос в сумке баночки пива) из всех семи Объединенных Арабских Эмиратов — эмират Шарджа. Чиновники — арабы, обслуживающий персонал — индусы. Здание аэропорта в виде гигантской мечети с высоким минаретом освещено зелеными фонариками, особо почитаемыми в исламе. На парковке стоят чистенькие невероятных размеров джипы.

Отель «Хилтон» — часть всемирно известной сети респектабельных отелей находится в соседнем эмирате Рас-Аль-Хейм. Огромный мраморный зал фойе: в центре торжественно стоит черный рояль, над стойкой рецепшн — портреты шейхов.

— Недавно умер старый шейх — вся страна неделю была в трауре, не работали ни школы, ни магазины, — жалуется пианистка, посматривая на часы: после 45 минут музицирования у нее есть 15 минут перерыва, — и я за неделю ни копейки не получила.

Приятная украинская девушка из Львова, она приехала сюда сразу после окончания консерватории три года назад. Живет и питается в отеле, получает 70 долларов за 4 четыре часа игры. Треть заработка отнимает русский агент, устроивший ее на работу. Но девушка не жалуется, дает еще частные уроки, мотается за 80 километров в Дубай. Ее муж — бас-гитарист и бывший сокурсник кочует в вагончике с цирком по Германии, так и живут. Раз в год встречаются в Украине. Говорит, что последний приезд домой оставил удручающее впечатление какой-то унылостью, апатией во всем, серостью и отсутствием перспектив…

В том мире, где она находится сейчас, каждый обязан сиять. Улыбка ни на минуту не сходит с приветливых лиц индусов и китайцев, которых здесь большинство. Маленькие тщедушные человечки, они работают по 16 часов в сутки за копейки, но счастливы и ничего не хотят менять в своей жизни.

Дубай

— Я живу уже здесь 10 лет, — рассказывает водитель-индус, которому поручили покатать нас по Дубаю. — У меня в Индии осталась семья, дети.

— Не скучаешь по дому?

— Скучаю, но могу себе позволить навещать семью только раз в год.

— А что, дома работы нет?

— Есть, но здесь мне хорошо, я привык.

— У тебя хорошие условия проживания?

— Да, отличные! Мы живем в общежитии по семь человек в комнате…


Дубай — это невероятный город из стекла и бетона, где каждый небоскреб соперничает с другим причудливой архитектурой или особым отливом своих тонированных стекол. Тут к небесам устремляются и надутые паруса в стекле, и перевернутые лодки, и дворцы халифов. Здесь же находится самое высокое здание в мире, и самый большой океанический аквариум. Ты чувствуешь себя, как в мультфильме «Немо», — прямо перед тобой акулы и гигантские скаты, и разделяет вас лишь огромное в несколько этажей стекло.

Припарковаться нигде нельзя — тебя отовсюду гонят.

— В этом городе всем дай только деньги-деньги! — жалуется наш водитель-индус, в сердцах захлопывая дверь своего авто. — Поедем в другое место…

Бензин стоит копейки (в четыре раза дешевле, чем у нас), но услуги — дорого. В таксопарке, в основном, «Тойоты-Камри», которые мчатся по городу со скоростью 160 километров в час. Подвесные магистрали, словно нити между небоскребами, еще выше, над головой — беспилотное метро на воздушной подушке. Людей нет. Только «Ягуары» и «Мазерати».

Много русских. Беспошлинная зона, отсутствие налогов, английский язык наравне с арабским является государственным, доступные всем кредиты — все это не может не притягивать наших. Правило простое: земля, на которой ты стоишь, всегда принадлежит шейху, но ты можешь арендовать ее за три доллара за квадратный метр в год и хоть на сто лет.

Шейх в этом заинтересован, и если у тебя не хватит средств, то выдаст кредит под 3% годовых. И о кризисе здесь никто не слышал. Да и дармовая нефть из всех семерых только у эмира Абу Даби. Но есть четкое государственное планирование инвестиций.

И пусть не летают дешевые самолеты арабских авиалиний прямо в Дубай, где гигантский аэропорт находится в самом центре города, не беда, на такси в соседнюю Шарджу рукой подать. А вылетая из страны, в dutyfree можно купить водку — арабские чиновники после прохождения контроля этого уже «не видят».

Это подтверждает удивительное качество восточных взаимоотношений. Напоминает детскую игру для малышей: закроешь глаза — и никого…

Люди очень приятные, добродушные, открытые. После экономического саммита я подал нашим бизнесменам идею пообщаться лично с шейхом во время кофе-брейка. Арабские чиновники были удивлены: им видеть такое было непривычно. Шейх, окруженный плотным кольцом из наших, с огромным удовольствием рассказывал о своей стране, подписывая каждому из нас в подарок книжечку о своем маленьком королевстве.

А я всматривался в его окружение и сам с собой играл в угадайку — кто из этих господ в белых сутанах, сандалиях на ногах и одинаковых красных арафатках на головах сотрудники спецслужб или хотя бы личной охраны монарха?


За много лет в своей стране я привык к бесконечным дотошным протокольным проверкам (несмотря на то, что ближайшее окружение Президента знало меня в лицо), разборкам-сборкам фотоаппарата, запретам на общение по мобильному телефону, вкопанными прямо в поле металлоискателям. И все это повторяется не только при появлении президента, но и любого из чиновников высшего эшелона власти.

Помню снайперов на холмах Черкащины пару лет назад, четыре бронированных «Мерседеса» с одинаковыми номерами и три группы вертолетов, причем даже начальник первого подразделения охраны не знал, из которого выйдет сам президент.

К слову, все это происходило в глухом селе, в котором чуть больше тысячи жителей. Что говорить, у нас богатая страна, и соблюдение безопасности гаранта Конституции стоит дорого. (Мне всегда интересно, есть ли в этих бронированных авто плазма соответствующей группы крови, как это принято в США?)


На берегу Персидского залива ничего подобного не было. Попрощавшись с гостями, Его Величество сел рядом с водителем в свой белоснежный «Мерседес» и спокойно уехал.

На Востоке даже шейх — равный среди равных. И я видел, сколько искренней теплоты и преданности было в глазах его подданных, которые долго еще стояли у ступенек респектабельного «Хилтона», провожая взглядом машину своего господина.


Я вернулся в отель, сел за рояль и выдал двадцатиминутный концерт — попурри из еврейских песен. Хоть как-то отыгрался за то, что из-за открытой израильской мультивизы, пришлось заказывать себе новый заграничный паспорт. И, что удивительно, мое попурри всем было по душе.

Еврейский цадик и Парижская Богоматерь в украинском Брацлаве

Местечко Брацлав живописно раскинулось на берегу Южного Буга в 60 км от Винницы. Здесь прошло мое детство, каждое лето я с родителями выезжал из душного города сюда, где, теряясь в прибрежных скалах, разбиваясь о каменистые пороги за старой мельницей Солитермана, мирно текла река. Здесь мы ловили с отцом рыбу и, пацанами, набирали у бабушек полные карманы семечек «на пробу».

На старом еврейском кладбище, на скале, над мельницей красуется новый кирпичный домик с красной черепицей — здесь покоится ребе Натан Штернгарц, один из учеников и последователей цадика ребе Нахмана. К нему, рядом с тропинкой, утоптанной ногами паломников, ведет новая лестница. Евреи (и не только) со всего света приезжают сюда для поклонения и молитвы.

Внутри домика — два белых надгробия, пустое кресло, скамейка и книжный шкаф. Больше ничего. Все книги на иврите, за исключением одной маленькой брошюрки — она называлась «Пустое кресло» и состояла из изречений и афоризмов ребе Нахмана.

«Странно!» — подумал я, бросив беглый взгляд на кресло и, усевшись поудобнее, начал читать… Почему «пустое»?

В книге я прочитал, что человек, пытающийся понять мироздание, осознает, что кресло, в котором он сидит изначально пустое, что он сам — малопривлекательное существо, и начинает просить мудрости у Создателя. И это — начало всего. В тайном учении иудаизма существует такое понятие как «кли» — «сосуд» (в отношении к человеку). Чтобы в сосуд что-либо положить (налить), сосуду необходимо быть, во-первых, пустым, во-вторых, чистым.

Сначала я подумал, что могила ребе Натана — самое высокое место в Брацлаве. Но я ошибся. Самая высокая точка городка — белая статуя Парижской Богоматери над входом в католический собор.

Брацлав. Вид на мельницу Солитермана

…Франция, холодный январь 1830-го. В монастыре женской монашеской конгрегации «Дочери милосердия» юной послушнице Катрин Лябуре является Пресвятая Дева и предсказывает революцию и многочисленные жертвы. Она просит отчеканить особый чудотворный медальон, который призван хранить от случайной смерти всех, кто будет с верой его носить.

На медальоне должна быть изображена Богоматерь со слегка разведенными в сторону руками — знак того, что через Нее будут изливаться особые милости.

Вначале послания Катрин воспринимаются в штыки духовенством. Но разворачивающиеся в стране события быстро отрезвляют, вскоре медальон отчеканен. После этого многие заговорили о чуде.


Однажды моя старенькая машина сломалась где-то под Торжком на трассе Москва–Санкт-Петербург. Автосервисом заправлял здоровенный детина с татуировками на мускулистом накаченном торсе. Под тройным подбородком, на шее — массивная золотая цепь. А на ней… (неужели?) — парижский медальон Пресвятой Девы.

— Ты в курсе, что это у тебя? — поинтересовался я.

— А как же! — Он подробно рассказал, что служил в Чечне, не раз бывал под обстрелом, медальон подарила сестра, провожая в армию. С тех пор он хранит его как зеницу ока.

Парень рассказал и историю самого медальона, да так живо, что я сразу вспомнил служителя из католического собора в Брацлаве, — тот и двух слов сказать по этому поводу не смог. И на мой вопрос, что это за статуя на крыше, только пожал плечами: Мадонна — и все тут!


В Париже меня ждало не меньшее разочарование. Часовня, где находятся мощи святой Катрин Лябуре, затеряна в глухом дворике со стороны улицы Бак в самом центре Парижа. В двух шагах от нее — магазин, торгующий католической литературой. Здесь продают и всякие погремушки, ангелочков и прочие украшения, красноречиво говорящие, что эпоха индульгенций еще не миновала, и всегда можно за соответствующее вознаграждение купить эксклюзивный билет в царство небесное.

Тыча пальцем в карту города, зная два-три слова по-французски, я просил показать место, которое искал. Увы, но никто не мог мне помочь.

Санктуариум я разыскал случайно, по наитию нырнув в нужную подворотню. Как раз началась служба. Священники с разных континентов служили мессу одновременно на нескольких языках, рядом молились люди разных национальностей и цвета кожи, и ничто им не мешало…


…Поэтому и приходится ребе Нахману из Брацлава, Леви Ицхаку из Бердичева и другим святым, независимо от вероисповедания, усиленно помогать нам из вечности. И тропа к их могилам не зарастет никогда, так как ищущих Бога, пылких и целеустремленных — много. Но все они остаются полусиротами, потому что живых светильников, способных по-настоящему возжечь в наших сердцах свечу веры, днем с огнем не сыщешь!

Путешествие по Святой Земле

Надо быть весьма самонадеянным, чтобы попытаться описать путешествие по библейским местам наравне с Генри Мортоном Стэнли или иными великими путешественниками и учеными, но личный опыт всегда неоценим.

Потому, чтобы не упустить ничего, все две недели путешествия по Израилю я не расставался, кроме своих фотоаппаратов, еще и с диктофоном.

Израиль оставил самое благоприятное, яркое впечатление. Подумать только — из упорствующей безводной пустыни, где кроме песка и камня изначально не было ничего, человек смог создать цветущую страну: разбить роскошные сады, проведя к каждому кустику и каждому деревцу воду, построить красивые города.

Это не эмираты бедуинов, где щедрые нефтедолларовые излишества также сотворили чудо покорения пустыни — здесь же сотни и тысячи энтузиастов «поднимали» ставшую им родной землю, не взирая ни на зной, ни на климат, резко отличающийся от привычных для них стран прежнего проживания.

Эта тенденция наметилась давно. Еще Ирод Великий строил свои неповторимые шедевры архитектурной и инженерной мысли в начале новой эры — высокогорная крепость Масада и город-порт Кесария, с акведуками, банями, бассейнами, театром и ипподромом свидетельствовали о высоком уровне правителя, любившего красоту и уединение. Правителя, который, несмотря на свои огромные достижения и верность поданных, в историю вошел как деспот и тиран, убивший новорожденных младенцев.

…Земля Обетованная — единственно описанный в священном писании земной плацдарм, где нужды живущих под солнцем обретали сакральный смысл (притчи), а воспетые места соприкосновения с Богом имеют вполне реальную географическую координату.

Окраина Иерусалима

Пожалуй, это самое сложное и трудноусвояемое из всего паломнического рациона, естественно, за исключением традиционно-культовых воздыханий широкой аудитории, для которой сама галочка с отметкой на святыне (или о святыне) и есть наивысшая цель посещения.

Так вот, попытаться пережить, например, на узкой улочке ВиаДолороза события двухтысячелетней истории становится практически невозможным в силу развитого праздного туризма, который повсеместно отвлекает и отнимает малейшую попытку сосредоточиться и проникнуть сквозь века, созерцая лишь камни — ровесников тех событий.

Мне пришлось буквально «за шиворот» согнать какого-то туриста, попытавшегося сесть на серебряную звезду в Вифлееме, чтобы сфотографироваться, вместо того, чтобы приложиться и поцеловать землю, ставшую святой. Многие, сойдя с самолета в аэропорту имени Бен-Гуриона, со слезами на глазах целуют землю Израиля, но где необходимо целовать землю, так это именно здесь, в Вифлееме, на нынешней территории Палестинской автономии.

Катастрофическая суматоха и перегруженность людьми. Представьте себе Москву, в которой не было бы метро, такое присутствие толпы не может не взвинчивать нервную систему. Причем толпы разношерстной, неугомонной. Здесь на вопрос: кто вы? вам не ответят «я еврей» или «я русский». Здесь все делятся по религиозным конфессиям: христиане, мусульмане и иудеи. Такое чувство, что в месте, где торчит «пуп земли» каждый мечтает «схватить Бога за бороду».

Я много путешествую, но нигде не встречал подобного места религиозной распри, где сочтут за честь размозжить тебе голову во имя чистоты своего фрагмента вечности. И даже не важно, что двое из трех великих пророков: Муса и Иса — те же Моисей и Иисус, неважно, что речь идет о едином Боге, вне противоречий чистота «блюдения» традиции превыше желания докопаться до эсхатологической истины.

Угораздило меня податься в Иерусалиме вглубь иудейского квартала, в маленьком магазинчике, единственном в Израиле, в самом конце улицы МеаШеарим, где я по интернету нашел нужную мне книжечку одного из мистиков хасидизма, земляка моего отца, ребе Нахмана из Брацлава.

Я с трудом втиснулся в автобус под номером один, который, проходя по нужной мне улице, идет прямо к Стене Плача.

— Я туда не поеду. Меня побьют камнями, — сказал водитель.

— Но ведь это же ваш маршрут?! — удивился я.

Пришлось идти пешком через весь довольно мирный внешне, но так напугавший еврейского водителя, еврейский квартал. Я шел и удивлялся. Это было в чистом виде настоящее гетто. То, что послужило началом Катастрофы XX века, сегодня, в современном мире вновь воссоздано с теми же заборами, с той же колючей проволокой, но с одной разницей– добровольно, сознательно отрезав себя от прочего социума. Ни о каком интегрировании и речи быть не может, хуже, чем на войне. Вот она настоящая Шоа, Катастрофа. Могли ли тысячи заточенных в Варшавском гетто, в лагерях — все те безвестные миллионы, так бережно собранные воспоминаниями в музее Яд ва-Шем, предположить, что спустя полвека, в свободном еврейском государстве евреи от евреев добровольно закроют заборами школы, заведения, религиозные институты, создадут свои «мирки», из которых и носа не пожелают высунуть?!

В этой стране каждый кого-то не признает. Имея столько общего для почитания, они живут в априорном размежевании: арабы-христиане знать не хотят арабов-мусульман, евреи-ортодоксы — евреев, менее чтящих традицию. По городу развешены дорожные знаки «Осторожно, ангелы!» точно такие же, как «Осторожно, люди!», только с крыльями за плечами…

Такое ощущение, что весь гомон мира слился в этом великом городе, вечном, как сама история, возвышенном и воспетом, разделенном и неделимом. В средневековой европейской литературе часто встречалось просто слово Город. Без названия. И всем было ясно, что, если это слово написано с большой литеры, речь идет об Иерусалиме. В этот город нельзя въехать, нельзя войти, в него можно только подняться. На иврите есть специальный термин, означающий «восхождение в Иерусалим». Белоснежный красавец высоко под облаками — 800 метров над уровнем моря — в прошлые века именно таким он открывался паломникам, прибывшим с моря и долго шедшим к нему пешком по пустынной равнине.

Его дома сложены из особого иерусалимского камня, бежевый песочный оттенок придает осанку его древним и современным постройкам, нивелируя разницу эпох. Будь-то новые районы Гило, куда еще совсем недавно долетали палестинские пули из соседнего Вифлеема, или грандиозные раскопки Вифезды — стройная геометрия его архитектуры не позволит спутать его ни с каким другим местом на планете.

Я долго размышлял, почему так значимы понятия «святой город», «рай на земле»? Даже его арабское название Аль-Кудс переводится, как «святой». Трудно представить, что здесь святости хоть на грамм больше, чем в любой другой точке земного шара. Почему рай олицетворяется не с какими-то садами, местами уединения и буйствующей природы, а именно с городом?

Потому, что в городе нужно еще научиться жить. В городе с заявкой на святость надо проявить себя в социуме среди равных, стремящихся к святости — речь идет о потенциальной возможности коллективно, соборно обрести святость. Это очень высокая планка для человечества. Пока что запредельно высокая… Именно поэтому, наряду с хвалебными эпитетами: «начало начал», «город городов», «светило всех светил» в последнее время все чаще говорится «конец всех концов»…

Об этом плачут и каббалисты. Каббала основана на книге Зоар — мистическом толковании к Торе, где каждая буква, каждый символ имеют свой зашифрованный смысл и задача — раскрыть внутренний мир текста. Даже графически, например, первая буква א (алеф), как бы «смотрящая» в разные стороны — символ хаоса, ב (бет) — символ порядка. Есть мнение, что с помощью этих двух букв и был создан мир. Основа каббалистического учения о десяти небесных сферах проста: Всевышний создал этот мир и сократился сам в себе, предоставив человеку свободу выбора и воли — ошибаться и даже совершать грехи. Он (человек) создан по образу и подобию Бога, но дальше должен сам решить, будет ли идти вверх к Нему или вниз от Него. По инерции человечество неразумно воспользовалось своей свободой выбора и «побило горшки» (мишбар килим — «разбитые сосуды»). Поэтому его ждет непростая задача: перейти к периоду тиконим — «исправления». Механизм прост — от разбитых сосудов крупицы истинного знания или света сохранились в сердцах людей. Очевидно, это и есть мост к соборной святости…

«…Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (136 Псалом).

Для многих верующих — это не просто святой город. Я бы сказал — при всей внешней вражде — это город земного покоя. Понятно и без того, что нет никому на этой земле покоя — мы пришли, мы страдаем. И мы находимся в рассеянии. Но не потому, что мы живем далеко и рассеяны по миру. Мы в рассеянии от самих себя, не можем собрать себя… Так вот, Иерусалим — живой эквивалент точки средоточия, нашей целостности. Когда я записал эти строки в своем дневнике, ветер сорвал пелену над городом, солнце ударило «окном», и это «окно» «проплыло» над головами…

И вспомнилось мне никогда не публиковавшееся в Советском Союзе стихотворение Самуила Яковлевича Маршака, которое он написал после посещения Иерусалима в 1918 году:

По горной царственной дороге

Вхожу в родной Иерусалим.

И на святом его пороге

Стою смущен и недвижим.


Меня встречает гул знакомый,

На площадях обычный торг

Ведет толпа. Она здесь дома,

И чужд ей путника восторг.


Шумят открытые харчевни,

Звучат напевы чуждых стран,

Идет, качаясь, в город древний

За караваном караван.


Но пусть виденья жизни бренной

Закрыли прошлое, как дым, —

Тысячелетья неизменны

Твои холмы, Иерусалим!


И будут склоны и долины

Хранить здесь память старины,

Когда последние руины

Падут, веками сметены.

Во все века, в любой одежде

Родной, святой Иерусалим

Пребудет тот же, что и прежде,

Как твердь небесная над ним!

…От запечатанных Золотых ворот (они открывались дважды в год: в Вербное воскресение и на праздник Воздвижения креста, в 1530 г. турки их наглухо замуровали) вниз по Храмовой горе и потом вверх, через Гефсиманский сад, на склоны Елеона бесконечной вереницей каменных надгробий протянулось кладбище. Здесь похоронены все те, кто при жизни боялся опоздать к своему воскресению. Места для первоочередных претендентов, ожидающих Мессию, стоят соответствующе. Известна одна любопытная история. В ХІХ веке тогдашний раввин Бердичева, раби Леви Ицхак, готовясь подписать брачный контракт своей внучки, прочитал, что свадьба должна состояться тогда-то в городе Бердичеве. На этих словах он разорвал документ и переписал заново: «Свадьба должна состояться в Иерусалиме. Но если к этому времени Машиах (Мессия) еще не придет — тогда свадьба состоится в Бердичеве».

…Поднявшись на вершину Масличной горы, как бы обернувшись невзначай, взору открывается неописуемой красоты панорама всего старого города: в центре, над стеной Плача, где стоял когда-то Храм Соломона, возвышается красавица-мечеть Омара. Иудеи не смеют упрекнуть за невоздержанность своего праотца Авраама, который, не дождавшись обетованного сына от Сары, жены своей, родил сына от ее служанки Агари. Сара выгнала служанку в пустыню. От нее и от сына ее, Измаила, и произошел многочисленный народ пустыни — арабы. И народ этот, как сказал Агаре спасший ее в пустыне ангел: «До конца дней будет костью в горле народа обетованного»…

Потому и высится на горе купол Аль-Аксы, одной из величайших святынь мусульманского мира, а глубоко внизу, под ним, чуть в стороне, в узкие расщелины между камнями иудеи со всего мира вкладывают записочки с прошениями. Эти записочки из Стены Плача несколько раз в год аккуратно вынимают и, не читая, хоронят в больших ящиках…

Пространство у Стены Плача разделено для молящихся мужчин и женщин. В мужской половине на меня наложили Тфилин, и я с чувством «надрезанного сердца» прошел к Стене и дальше в пещеру слева от нее. Со времен разрушения Храма у иудеев храмов больше нет. Синагога — это, увы, не церковь, это — дом-собрание, где можно помолиться, посоветоваться со старшим, изучить Писание (бейт-мидраш). Хотя отдельные синагоги очень напоминают христианские храмы (или наоборот?): горнее место, украшенное резьбой и позолотой, подобие Царских врат, а в центре — свитки Торы, обрамленные фигурами мифических существ.

После иносказательного пророчества Христа о разрушении Храма иудеи усвоили главную деталь: бессмысленно строить храмы на земле. Чего не скажешь о последующих веках христианства. Не могу не отметить, что в тексте Литургии, составленном Иоанном Златоустом, известным евреененавистником, целые страницы, даже без особых изменений, взяты из еврейского молитвенника Сидур.

Лет тринадцать назад я приехал в городок Лурд на юге Франции, где на месте городской свалки было одно из самых значимых явлений XIX века. Роскошь базилики, выросшей на этом месте впоследствии, впечатляет. А на месте Рождества в Вифлееме? Христос родился в хлеву, «ибо им не было места в гостинице». Но огромный, выстроенный еще при императоре Константине в 326 году и восстановленный Юстинианом и крестоносцами храм, мало напоминает хлев. Сегодня он поделен между греками, францисканцами и армянами. Вот и получается, что Господь приходит в пещеры и поля, открывается на задворках общества. Но, содрогаясь от собственного ничтожества при виде этих огромных построек, в маленьком человеке возникает вопрос о целесообразности вообще подобных взаимоотношений с Богом. И поэтому возникают блаженные секты, типа бахаистов (Иран, XIX в.), разбивающих роскошные сады на склоне горы Кармель в Хайфе. Они проповедуют всеобщую любовь, терпимость и личные, непосредственные и не отягощенные промежуточностью священства и пастырства взаимоотношения с Богом. Для них нет войн, страданий, они не ввязываются в политику — почти 6 миллионов человек живут в полной отрешенности от того мира, в котором поместил их Господь, призывая победить и себя в мире и этот мир, который вокруг, в себе.

…Оглядывая молящихся у Стены Плача, я увидел другую сторону соблазна — некий личностный мессианизм, богоизбранность в поведении, в молитвенных позах многих сквозило нескрываемое высокомерие, желание отличиться особым неповторимым и явно превалирующим над другими заветом с Богом. Христос в Гефсимании молился так, что «был пот Его, как капли крови, падающие на землю». «Гефсимания» — переводится, как место холодного отжима олив, где под гигантскими каменными прессами из плодов добывали масло. Его молитва была под таким чудовищным прессом людского непонимания, невежества, нежелания. Верные ученики и те не выдерживали такого накала, не могли и часа пободрствовать с Ним.

В то же время пространство у Стены Плача — очень намоленное место, и это чувствуется, со всего мира сюда стекаются люди с огромной болью и в последней надежде быть услышанными…


Выйдя из иудейского квартала, я отправился вверх, к храму Гроба Господня. Храм был построен в 335 году царицей Еленой, матерью императора Константина. Поделенный между шестью конфессиями, он сегодня является величайшей святыней христианского мира — неделимый, как 33 свечи в одной связке, символ Его земных лет и нашей внутренней целостности.

Добрая женщина подарила мне платок и просила приложить его к Голгофе. Мое внутреннее впечатление самое невероятное — чувство перевернутого с ног на голову мира. Точка пересечения миров и безумие всего, что мы в своей жизни делаем. Бессмысленное бытие в той форме, в которой мы его прожигаем…

В горнице Тайной вечери — наоборот, светлый арочный, устремленный в небо зал, он наполняет тебя своей «воздушностью», не чувствуешь усталости от восхождения сюда, на гору Сион. Место Евхаристии — новая возможность человечества обрести вторую природу, подобно Ему, светлый ключ от собственных дверей.

Здесь же, на Сионе, в склепе под современным аббатством Дормицион нашла последнее упокоение Пресвятая Дева — ее фигура, великолепно вырезанная из эбенового дерева, а лицо и руки — из мрамора, вызывает трепет и благоговение верующих. Трудно представить себе другую женщину, прожившую более скорбную, полную страданий жизнь, чем Она. Но Ее успенский лик светел, и слезы сами брызжут из глаз в присутствии Непорочной…

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,

спускается толпа, виясь между олив,

подобно медленному змию;

и матери глядят, как под гору, в туман

увещевающий уводит Иоанн

седую, страшную Марию.

Уложит спать ее и сам приляжет он,

и будет до утра подслушивать сквозь сон

ее рыданья и томленье.

Что если у нее остался бы Христос

и плотничал, и пел? Что если этих слез

не стоит наше искупленье?


Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;

у гроба, в третий день виденье встретит жен,

вотще куривших ароматы;

светящуюся плоть ощупает Фома;

от веянья чудес земля сойдет с ума,

и будут многие распяты.


Мария, что тебе до бреда рыбарей!

Неосязаемо над горестью твоей

дни проплывают, и ни в третий,

ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,

твой смуглый первенец, лепивший воробьев

на солнцепеке в Назарете.

Владимир Набоков. Мать. Берлин, 1925 г.

…Слово «паломники» — европейского происхождения. Возвращаясь со Святой Земли, странники приносили с собой в знак подтверждения ветвь пальмы. Отсюда и название. Славян же никогда паломниками не называли. Они не приходили сюда за индульгенциями, они приходили поклониться святым местам, потому их называли «поклонниками».

Этот особый «русский» дух буквально «разлит» на горе Елеоне, где русское православное подворье хранит дореволюционные традиции теплоты православной веры. Здесь, под стройными кипарисами, взирая сверху на суетливый город, я вдруг осознал, почему христианство живо все эти две тысячи лет, несмотря на многочисленные попытки и в древности, и в современном мире доказать его искусственное происхождение, якобы «списанное» с ранних мифических персонажей.

Года два назад я посмотрел жуткий фильм, где очень натянуто христианство называли копией египетской и прочих мифологий, доказывая свою правоту довольно внешне убедительно и ярко. Так в чем же секрет?

Причина проста. Все две тысячи лет своего существования христианство подчеркнуто подтверждается маленькими чудесами в сердцах людей. Не чудесами глобального характера, не явлениями во всю ширь неба, как это было, например, в Каире в 1961 году — Богоматерь с младенцем видели тысячи, но также быстро забыли, потому как внешнее чудо ничего, кроме рабского, смешанного со страхом, трепета, не приносит.

Но небесам не нужны рабы. Я о другом, о чуде веры, когда душа к чему-то стремится, о чем-то просит и приносит за это тайные обеты и свои маленькие жертвы. И когда она, душа, вдруг это получает, она понимает, что это ей дал Бог. Она хранит тайну и верность, потому что христианство — учение внутреннее по своей природе, а не внешнее.

Это знала и Елизавета Феодоровна, сестра последней русской императрицы Александры, сброшенная в шахту в Алапаевске. Она мечтала быть похороненной здесь, на Елеоне, и ее останки через Китай вывез адмирал Колчак. Она похоронена в церкви Марии Магдалины, покровительницы великой княгини Марии. Церковь, построенная царем Александром III в 1885 году, является шедевром русского зодчества.

И вспомнил я русские церкви в Финляндии, где службу правят неспешно, а дамы в пенсне прячут слезинки под вуалью. Будто время остановилось…

У всего хорошего всегда есть обратная сторона медали. Сидя под ливанским кедром, созерцая весь Иерусалим как на ладони с подворья церкви Марии Магдалины, я записал в своем дневнике:

«Эпоха может перетечь в новую незаметно, но человек, олицетворяющий старую эпоху, без боя позиции не сдаст никогда и будет продолжать навязывать всем преимущества своей эпохи, на самом деле он просто не способен принять, что его время проходит и создается новое, увы, вне него».

Верность традиции — иная форма существования индивидуума. Неспособность внутренней реорганизации сообразно требованиям нового дня конформистски подменяется якобы сознательным желанием блюсти традицию. Потому и появился философ-вольнодумец, шлифовальщик стекол из Амстердама XVII века Барух Спиноза, который разорвал отношения с еврейской общиной, а после опубликования «Теолого-политического трактата» создал о себе прочное мнение как об атеисте.

…В небольшом городке ортодоксов Цфате, уютно расположенном у подножия Голанских высот, городе синагог, художников и клейзмеров, я вспомнил, как в средние века, подобно мейстерзингерам, гонимым от христианской Церкви, клейзмерам тоже «досталось на орехи» от раввинов, которые в уличных представлениях скрипачей услышали «пропаганду христианства». Раввины издали указ, читая который не знаешь, плакать или смеяться, разрешающий менестрелям при сопровождении свадебных торжеств использовать только флейты и барабаны. Вот, оказывается, что послужило прообразом «Турецкого марша» Моцарта. Несмотря на все происки церковников, и менестрели, и клейзмеры сыграли решающую роль в искусстве — именно они создали светскую музыку вне обряда, вне института церкви.

Дорога в центр страны пролегает мимо библейской горы Табор (Фавор), круглой, как перевернутый котелок. Ее трудно охватить взглядом целиком из-за усиливающегося ветра хамсина, приносящего мельчайшие песчинки из пустыни Негев. Нельзя проехать мимо Нацерета — древнего Назарета, где архангел Гавриил возвестил Деве благую весть. Сейчас на этом месте, над единственном в старой части города источником в глубине пещеры стоит православный храм, построенный греками в 1781 году. Я попал туда во время службы, пообещав сторожу, что спрячу фотоаппараты, и у меня появилась возможность насладиться тихим монашеским распевом в темноте храма при зажженных свечах, в паузах богослужения только шум воды из источника напоминал о быстротечности времени…

Здесь же проживало Святое Семейство до начала земного служения Христа. Недалеко от Назарета находится поселок Кфар-Кана — маленькая арабская деревушка, где по преданию и произошло первое чудо на свадьбе в Кане Галилейской.

Галилейское море, или озеро Кинерет — важнейший стратегический резервуар пресной воды в стране. Показатели его уровня всегда публикуют рядом с прогнозом погоды. На его берегу, в уютной кафешке, вам приготовят здешнюю рыбу семейства карповых — мушт. Рыбу, как вам скажут, самого апостола Петра. А Мертвое море, оно уникально еще и тем, что находится ниже нулевой отметки мирового океана, по нему проходит сирийско-африканский разлом.

Израиль — гостеприимная страна. Удивительно красивая и камерная: в средневековые улочки Яффо буквально врываются небоскребы Тель-Авива, хайтеки Хайфы гармонично соседствуют с садами религии Бахаи невероятной красоты и размеров. И нет особых контрастов. Все вплетено в общую канву довольно дорогостоящей жизни. И даже неважно, что тебя не только в аэропорту, но и просто на железнодорожной или автобусной станции могут обыскать до последней флешки и расспросить о личных знакомствах твоей бабушки — все это компенсируется полнотой жизни, которую испытывают живущие здесь люди. Им стало привычным старинное высказывание ребе Нахмана о том, что «не надо стремиться, чтобы мир изменился так, как вы то видите, даже в духовном смысле этого слова». Они знают, что после Бар-мицвы уже в 13 лет у мальчиков и чуть раньше у девочек наступает совершеннолетие. До этого момента за твои поступки отвечали родители, теперь вся ответственность за выбор пути лежит на тебе самом. Они помнят, что «любой спуск — всего лишь отдых перед подъемом»…


…Я устанавливал штатив в центре ночного Тель-Авива на окраине бензоколонки, единственном месте, где было возможно припарковаться, чтобы во всей красе отснять самый высокий небоскреб города. Ко мне подошел дворник с метлой в руке и с гримасой человека, откусившего кусок лимона, сказал: «Что вы делаете?! Разве можно снимать архитектуру, когда небо „потухло“?! Да еще так близко в упор?! У вас же должна быть перспектива — вы знаете, как она будет искажена?! А баланс белого?! Вы компенсировали эту зеленоватую засветку от фонарей?! Приезжайте завтра пораньше — картинка будет совсем другой!»

Ночь в Африке

…Теплая январская ночь. Тонкая колыбелька месяца появляется то там, то тут и в итоге непривычно повисает лодочкой над головой. Сижу на террасе, вслушиваясь в гул проходящего неподалеку шоссе, и жду, когда запоет мулла. Жду, когда остановится мир. А где-то с другого края ему завторит другой, потом — третий. Их голоса вроде диссонируют друг с другом, но в этой нестройной песне постепенно начинаешь слышать слаженность и красоту замысловатого мотива… Как порой не хватает там, дома, в наших снегах, этой жалобной монотонной речитации, без тени напряжения, грустной и надмирной. И кажется, что вся пустыня до горизонта вслушивается в эти непонятные звуки…

Пустыня здесь особая. Все вокруг — и стройная башенка минарета, и прижимающиеся к земле глинобитные домики несут в себе этот красноватый оттенок ее песков, как бы из уважения стремясь ничем внешне не выделяться от прототипов-барханов…

Привстав причудливыми формами восточной архитектуры из своего прообраза, город подставил свое молодое и беззащитное лицо ветру пустыни, ее особому посланнику, несущему ее дух, меняющему ее форму. Нигде на земле нет такого ветра, как здесь. Он не резок, но тверд, не холоден, но бодрит. Он как будто разговаривает с тобой, не только вдыхая силу, но и нашептывая забытые тайны, из которых сплетена твоя душа…

…Вечером пошел дождь. Бедуин окинул меня испуганным и одновременно зловещим взглядом, сверкнув, подобно нильскому крокодилу, зелеными широко посаженными глазами на обожженном солнцем лице. Дождя тут не было четырнадцать лет…

Охранник святынь

…В мечеть меня не пустили. Сколько я ни пытался объяснить, что и мой Учитель — один из пророков Корана, на настоятеля это не подействовало. Да и по-арабски я не говорю. Зато неожиданным сюрпризом было встретить праздник Крещения под звон медных тарелочек в древней первохристианской церкви коптов, с простым малярством на стенах, отсутствием иконостаса и с древнеиудейской завесой посреди, за которой все что ни происходит, показывают сидящим раздельно мужчинам и женщинам на допотопных телевизорах, прикрепленных к стенам и потолку.

Атмосфера сельской богадельни. Наивная и простая вера, как и просил ее скромный Основатель, и это вызывает умиление. Как-то в Рождественскую ночь нас с другом помпезно принимали в Почаевской Лавре. Выделили прекрасные апартаменты с золочеными иконами на стенах.

Кругом благолепие. Ночью, чтобы выбраться поснимать обледенелые деревья на фоне заснеженных куполов, пришлось перелезть через забор и прошмыгнуть мимо казачьей варты, а бдящему монаху сказать, что забыли в машине Псалтирь. Глянул бы он, во всем правильный монах, на этот дивный полуподвальный храмик на севере Африки, уверен, презрительно отвернувшись, отметил бы, что все, что здесь происходит — недействительно. И он считал бы себя правым. С его колокольни весь мир лавроцентричен, его святыня поставлена пупом во вселенной, и от важности и сопричастности к этому центру, куда тысячами, часто инерционно, стекаются паломники, он восторгается собственной сопричастности великому.

И только попав сюда, на другой материк, понимаешь, что, оказывается, и в маленькой коптской церквушке, где за чадрой спрятаны лица, а глаза всегда сужены от непрекращающегося ветра, также происходят Таинства…

Сюда бежало Святое семейство от царя Ирода. Здесь сын плотника провел детство. Здесь жили первые монахи, такие как Антоний Великий. Сюда волну благовестия принес апостол Марк. Христианство охватило всю страну. Потом пришел ислам– он предложил народу отказаться от христианского вероисповедания в обмен на освобождение от налогов. И большинство променяло божественного Иисуса (копты, как и армяне, — монофизиты, не признают человеческую составляющую природы Христа, но только божественную) на, вполне реального, человеческого Иса…

…Вспоминаю услышанную в детстве известную сказку Сельмы Лагерлеф, когда маленький Иешуа лепил со сверстниками из глины птичек. Все так делали — игра есть игра.

Только Его птички оживали и улетали…

Два Китая

Трудно представить себе две системы в одной стране и в одно и то же время. В нашей стране и в прожитом нами отрезке истории недостроенный социализм плавно перетек в мародерство с элементами монархического шоу. Оба строя с оглядкой на двадцать прошедших лет независимости одного от другого — лишь повод пофилософствовать за чайком о царе-батюшке. А гордость за то, что пролитая кровь отцов-дедов не пропала даром, ни в жисть не позволит признать неправоту бывших целеустремлений. То ли мы сильно развиты, то ли идеологию слишком близко к сердцу принимаем, только маленькая красная книжечка со словами великого Председателя, которую каждый китаец носил у груди, дала плодов больше, чем полные собрания сочинений всех наших вождей вместе взятых. Удивительное дело: китайцу, внутренне организованному, тонкому, живущему в гармонии с окружающим миром, вдруг стали созвучны слова Мао: «Революция — это не званый обед, не литературное творчество, не рисование или вышивание; она не может совершаться так изящно, так спокойно и деликатно, так чинно и учтиво».

Дальше идут призывы к борьбе. Дальше — лилась кровь… Жаль, братья из южных провинций не смогли разделить с живущими на севере эту всеобщую радость построения коммунизма. Они тогда находились под страшным империалистическим гнетом Англии (Гонконг) и Португалии (Макао). Да и с Тайванем не все так однозначно — удерживать военное положение в течение 38 лет редко кто осилит. А пролив в 150 км, отделяющий остров от материка, позволил буржуазному правительству отмежеваться от коммунистических собратьев.

Великобритания захватила небольшой островной архипелаг вокруг островов Гонконг и Коулун в середине XIX века. Это был лакомый кусочек, который чужеземцам никто так просто не отдал бы. Потому в 1898 году пришлось подписать «договор аренды» с Поднебесной на 99 лет, который в 1997-м благополучно закончился. Город-государство Гонконг, состоящий из 262 островов, был торжественно передан в состав Китайской Народной Республики. Правда, мудрые китайцы не стали выбрасывать рояли из окон и «переплавлять колокола», как мы в далеком семнадцатом. Они придумали новую государственную программу: «одна страна — две системы».

Вечерний Гонконг

Если попробовать объяснить на пальцах, это равносильно тому, что нам, особенно с учетом нашего нынешнего экономического состояния, вдруг «подарили» бы… Нью-Йорк. К слову, Гонконг мало чем ему уступает. Кроме того, здесь зона сейсмической безопасности, потому город-красавец раскинулся на 1100 квадратных километрах, его жилые небоскребы достигают 73 этажа в высоту, а офисные — 118. Крупнейшие в Азии порт и аэропорт, из которого в любую из азиатских столиц, максимум, четыре часа лету, раскинулся на огромном намытом острове, и беспилотное метро соединяет между собой его просторные терминалы. Когда здесь появился первый автомобиль, он был, как и подобает в Британии, с правым рулем. Сейчас шоссе без светофоров пронизывают насквозь небоскребы делового и банковского центра Острова Благовоний (так переводится с китайского слово «Гонконг»), ныряют в тоннель под бухтой Виктории, оставляя над головой океанские лайнеры, убегают дальше, на завоеванный позже полуостров Девяти Драконов (Коулун).

Свою недавнюю колонию, «одолженную» у Китая на 99 лет, британская корона «вернула» только 15 лет назад. После этого коммунистическое правительство дало еще 50 лет автономии, конец которой местные жители ожидают с глубоким смятением. Безвизовая система, свободная экономическая зона, своя валюта и паспорта, университеты и экспоцентр мирового уровня — перечислять можно до бесконечности отличия Гонконга от материковой части страны. Даже мэр города — не просто не член партии, а еще и католик! Местные жители продолжают с большим трепетом относиться к королеве Великобритании, иногда еще можно получить сдачу монеткой выпуска середины восьмидесятых годов с изображением Елизаветы Второй…

Пока весь материковый Китай строил социализм, здесь строили небоскребы и давали людям «путевку в жизнь». Ничего, что только начальная и средняя школы здесь бесплатны, а год в университете обходится около 10 тысяч американских долларов. По количеству дипломов о высшем образовании на душу населения Гонконг обошел крупнейшие мировые столицы.

Лица свободные, раскрепощенные… Ни тени шовинизма: на огромных сити-лайтах в метро красуются молодые и немолодые пары, явно связанные внутренними узами, но разных рас. Побывать в Гонконге и не прокатиться в метро, равно как и на канатной дороге, значит не почувствовать ритма жизни этих дисциплинированных умных людей, не прочувствовать личную ответственность каждого из них за общее благо.

Отдельная история о том, как в метро попасть. Нажимаешь на огромной схеме кнопку с нужной тебе станцией — высвечивается требуемая к оплате сумма. Мы ехали в Лантау, сумма была 24,50 гонконгских доллара. Первую двадцатидолларовую бумажку автомат принял, вторую отказался — ищите, типа, мельче. Девушка за стойкой в кафешке напротив, смеялась, наблюдая за нашей борьбой с ветряными мельницами, а потом протянула нам мелкие купюры.

Иногда на улицах встречаются люди с марлевыми масками на лицах. Помните, у нас во время эпидемии гриппа несколько лет назад вообще был на них бум?! А помните главный лозунг, почему нас убеждали их носить? Правильно — чтобы не заразиться!

Так вот, в Гонконге их носят те, кто чувствует недомогание — чтобы не заразить других.

Первое, что замечаешь на улицах, это разноцветные такси. Не пестрые, а строго разграниченные по цветам: красные, зеленые и голубые. Красным можно ездить везде, в частности, в деловой центр и Коулун. У зеленых ограниченный маршрут, им можно ездить далеко не на все острова. А голубые вообще могут передвигаться только в пределах небольшого архипелага Лантау возле аэропорта. И никогда, ни за какие деньги таксист не повезет вас за пределы дозволенного маршрута. Среди таксистов много пожилых людей. Однажды мы что-то громко обсуждали, сравнивали, галдели, возвращаясь в красненькой машинке после вечерней прогулки по Долине Счастья (HappyValley) — что-то типа Улицы красных фонарей. Водитель беззвучно ухмылялся, но его узкие глаза еще больше сужались в хитрой улыбке. Мы переглянулись и сразу перешли на украинский — ведь старшее поколение Китая поголовно учило русский язык в школе. Сама Долина Счастья — чистенькая и однообразная, такая же, как сотни других, только вульгарные мулатки за руки тащат тебя в бары, и без того переполненные пьяными англичанами. Не изысканная и грубая публика вызывает только отвращение.


В аэропорту Стамбула я поймал себя на мысли, что мир измельчал. Люди тусклые, озабоченные, личностей мало. Рядом со мной на скамейке сидел чернокожий господин в очках с тонкой оправой и в шикарном костюме, на рукаве которого с наружной стороны так никто и не отпорол огромный лейбл производителя. Впрочем, он его явно выставлял напоказ, жуя двухдолларовый бублик с кунжутом.

Кругом портреты Стива Джобса. Одинокий, пустой, страшный и холодный мир, даже Стив на фоне своей индустрии смотрится как иллюзионист, который понял, как сделать, чтобы этот мир, в стремлении выглядеть на высоте, отдавал последние деньги за все новые и новые примочки к его iPod, iPad и iPhone — настоящим iКонам эпохи.

Он поставил этот мир на колени, как никакой другой император, когда его игрушки стали символом достатка, престижа и даже роскоши.

Не забуду один филармонический концерт в Москве в начале 2011-го: бабушка с внуком оба отделения не могли уняться, пересылая друг другу какие-то картинки на двух белоснежных айпадах… Концертный зал и музыка… — они были уже вне всего этого…


Кстати, о музыке. Включил я в номере отеля телевизор. Центральный телеканал: тройной состав большого симфонического оркестра, все музыканты которого — дети, играли даже на тяжелой меди. Прекрасная многокамерная съемка с тремя кранами — за операторским пультом мастеринг звукозаписи проводит явно опытный оператор с хорошим музыкальным вкусом. Я замер. Никогда я не слышал ни в Москве на концертах, ни в ином месте, ни в грамзаписи такого чудесного проникновенного исполнения… Чайковского.

Через две недели после возвращения в Украину я стоял у закрытой двери музея Петра Ильича в доме фон Мекк в Браилове, где он создавал свои известные произведения. Двадцать лет назад мы с супругой участвовали в церемонии открытия этого музея. Сегодня здесь — ПТУ, от музея осталось лишь несколько комнат.

Подумайте, если сегодня китайские дети играют русскую музыку лучше русских взрослых, что будет завтра?!

Очень интересная телевизионная реклама. О чем бы ни говорилось, финал одинаков: все сотрудники фирмы выстраиваются в шеренгу и во главе с руководителем с общим поклоном скандируют на своем рыкающем языке подобие двустишия. Занавес. А за то, что строитель высыпал в недозволенном месте мусор из грузовика, этот рекламный сюжет закончился для него тюрьмой.


…На Пике Виктории дуют сквозные ветры. Местные перекупщики продают сувениры, среди них чудесные «картины маслом». Причем стоимость их смехотворная (в Эрмитаже продавали крохотные фотокопии по цене здешнего полуметрового полотна).

— Это там, в остальном Китае, вам надо письменное разрешение с красной правительственной печатью на вывоз картины или каллиграфии, а здесь в Гонконге — свободная зона, — смеется продавец.

Отсюда, с высоты 554 метров открывается прекрасный вид на город, который Объединенное Королевство воздвигло на другом конце света.

На тот момент стоимость жилья составляла здесь около 8000 долларов США за квадратный метр, а в престижных районах — 20—30 тысяч. Средняя зарплата — около 1400 американских долларов плюс премии и 13-я зарплата.

Что их точно объединяет с остальным Китаем — так это запрет на рождение второго ребенка. Причем четкой цифры штрафа за ослушание нет, в каждой провинции чиновник сам определяет «величину подношения», и зависит она от многих факторов, в том числе, от достатка семьи. В Гонконге шепотом рассказывают историю, как одного влиятельного бизнесмена заставили уплатить штраф около 100 тысяч американских долларов — это немыслимая для Китая сумма в подобной ситуации.

Так и остается загадкой, как эта власть, допускающая разврат, пьянки и общую вседозволенность, сумела найти рычаги, чтобы в миллиардном народе все были так похожи друг на друга! Да еще и с примесью конфуцианского воспитания. Да так, что когда группа китайцев приезжает на отдых, на всех до единого одинаковые безобразные желтые ситцевые рубашки, разрисованные безвкусными пальмами, выложенными «в елочку»…


Однажды я увидел нечто удивительное. Вдоль вечернего океана с высоко поднятой головой и чуть вздернутым к верху носиком, запахнувшись в черное, как ночь, кимоно, расшитое золотыми птицами, из-под которого были видны только белоснежные руки и шея, гордо шла стройная высокая китаянка, очевидно из северных провинций. За руку она вела мужчину, старшего вдвое, маленького и с проседью. Мужчина еле стоял на ногах, но покорно ковылял за ней, во всю горланя какие-то дикие песни.

— Это — муж… — шепнул наш китайский гид и спокойно провожая их взглядом, добавил: — У нас принято, что красивые девушки выходят замуж по расчету за таких, кто им в отцы годится. Разве у русских не так?!

Я промолчал, но про себя добавил: а еще китайцы, как и русские, безбожно пьют…


Пару раз я наблюдал за влюбленными парочками вдоль набережной. Правда, трудно было понять по отрывистости и жесткости их языка, что они говорят: объясняются ли в любви или выясняют друг с другом отношения.

Прямо вдоль берега снуют на маленьких мопедах старушки-торговки жемчугом. Они постоянно жуют какую-то противную красную кору (с наркотическими свойствами), отчего создается ощущение, что они жевали бритву и порезались. Кстати, за 50 граммов настоящего наркотика в стране — смертный приговор. Были случаи, когда ни просьбы послов, ни даже президентов, не спасали своих граждан.

Жемчуг у них красивый, крупный, но, естественно, не настолько отшлифованный, как на заводе, где цена в 50—100 раз дороже. Цифры выводим ногами здесь же, на песке. Китайцы очень любят торговаться, вплоть до того, что ради красивой торговли могут уступить товар ниже себестоимости. Как-то на рынке одна торговка лакированными расписными дощечками (сувенир, типа наших матрешек) настолько воодушевилась, что, когда мы «сбили» цену с четырехсот юаней, которые она просила, до семидесяти, не хотела нас отпускать: обнимала, жала нам руки, хлопала по нашим ладоням и просила сфотографироваться на память.

Огромный необъятный трехэтажный торговый центр полностью рассчитан на туристов, в первую очередь, русских. На Хайнань из Красноярска семь часов лету. Технику продают честно: вот оригинальный айпад за 900 долларов, вот китайская (улыбаются) подделка за 100 долларов, а вот наш фирменный китайский планшет, для вас он — «ноу нейм», но у нас таким пользуется вся страна — качественный продукт внутреннего рынка за 300 долларов.

Так смело называть цены в долларах больше себе не позволяют нигде. В отеле я пытался поменять деньги на карманные расходы — мне отказали, потому что в Китае менять деньги, можно только имея временную прописку. Мы же по закону могли быть прописаны лишь через день.

Горничные чаевых не берут, ну разве что один-два юаня. Метнув быстрый взгляд по сторонам, быстро засовывают их в карман передника. Однажды мы дали горничной оставшиеся у нас пять гонконгских долларов. Она, озираясь, выбросила их в углу коридора. С обменом выручали вездесущие русскоговорящие китайские гиды. Хитрюги редкие! Называясь русскими именами, они объегоривали русского брата почем зря и среди бела дня. Наши, понимая все это, только потешались: какая им разница, как уплывут все равно запланированные на растрату деньги? Так однажды гиды привезли нас пообедать, наварив на этом 300 процентов! Но иногда они проявляли и благородство, однако уверен, за такое жульничество им наверняка грозила бы потеря лицензии…

Везли нас однажды с острова обезьян на каком-то страшном облезлом битком набитом бусике. На полном ходу у него разрывает колесо. Неопытный водитель вместо того, чтобы плавно сбавить скорость, дал резко по тормозам. Чудом на соседних трех полосах, поперек которых нас со страшным креном начало носить, никого не оказалось…

Потом еще не один вечер наше маленькое тайное общество пассажиров этого рейса собиралось, чтобы выпить из чудесных маленьких коньячных бутылочек с нарисованным морским коньком ароматную настойку местного разлива, молча, не чокаясь, только обмениваясь многозначительными взглядами. И каждый в этот момент дорисовывал в воображении, где бы мы все сейчас могли быть…

Гиды с извинениями подарили каждому пострадавшему прекрасный чайный набор с редкими сортами зеленого чая…


Накупив жареных каштанов, садишься в городской автобус. Билеты недорогие, система оплаты напоминает Москву восьмидесятых. Кондукторша, перевязанная роскошной бордовой вышитой и расписанной иероглифами хоругвью с правого плеча под левую рученьку, деньги в руки не берет, только пристально смотрит, сколько ты положил в прозрачный пластиковый опечатанный ящик. И на свое усмотрение дает сдачу. Может и не дать. Даже если автобус будет совершенно пустой, девушка эта так и не присядет.

С умилением смотришь, как к двум пожилым русским дамам с вопросом: «Девушки, можно между вами сесть?» — подсаживается третья. Публика изысканная — путевки в Китай недешевые.


Здесь, в Санье, печать социализма на всем, хотя вокруг и дорогие отели. Как правило, государственные. Нам пытались на пальцах объяснить устройство экономики Поднебесной. Выглядит это примерно так: пятьдесят один процент любого предприятия всегда принадлежит государству. Оно принимает решения единолично, но честно выплачивает остальным участникам их долю по рыночной цене. Если снесут дом — дадут квартиру.

Удивительно видеть детей в пионерских галстуках, возвращающихся со школы. Рядом с галстуком красуется бейджик со штрих-кодом. Может быть, это для того, чтобы детей не перепутали? Дети в обоих частях Китая красивые, со счастливыми лицами, только в Санье одеты скромнее. Разглядывая прохожих, видишь, что хлеб им дается нелегко, лица удрученные, тяжело прожитая жизнь, много скорби, похожи на наши…

Глупое заблуждение, что все китайцы на одно лицо. Да, веки приспущены и глаза раскосые, но само расположение и глаз и бровей всегда различно. Горные и южные народности меньше ростом и смуглее, северяне — белокожие, стройные и очень красивые.

Вдоль всего побережья проходят свадебные фотосессии. Кажется невероятным, что каждый день столько пар вступают в законный брак. Приглядевшись, видишь среди них и русских. На самом деле это отлаженный сервис, в нашем отеле даже на ломанном русском было о нем объявление. Сервис красивый. Приезжает бусик с большим выбором платьев и костюмов, визажистом и парикмахером, фотографом с ассистентом-осветителем, и за 300—350 долларов вам проведут чудесную свадебную фотосъемку на фоне океана с развевающейся фатой, которую поддерживает спрятанная сзади маленькая китаянка. Правда, на тех фотографиях, что были вывешены в качестве образцов, вместо океана было большое пересвеченное пятно, но ценна ведь сама память о событии… и невероятно длинная фата…

Медицина бесплатная, антибиотики стоят копейки. Правда в амбулатории палата всего одна, врач принимает на ходу, капельницы взрослым и детям ставят прямо в коридоре. На лицах персонала — будь то больничного или гостиничного — всюду читается идеология со странной примесью некоего оцепенения. Лица уборщиков, рикш, солдатиков-пограничников не настолько тяжелые с хищными крокодильими взглядами, как, например, в Египте, но больше напоминают лица белорусских пограничников. Впрочем, там они более затравленные, усталые и потухшие, а здесь идеологически светятся особым непроницаемым холодом.

Страна мирового контрафакта для своего внутреннего потребителя весьма точная в расчетах. Даже минеральная вода разливается в бутылочки, емкостью 490, 570, а однажды мне попала в руки 596 мл!

На сигналы светофора никто не обращает внимания — вот бы нашим гаишникам раздолье было! Наоборот, перейти улицу или проехать на «зеленый» практически невозможно. Наши решили поискать экстрима и заказали велорикшу из центра до отеля. Стоило, как такси, 40 юаней, но вот впечатлений было… Мало того, что он на огромных перекрестках и не думал тормозить — еще и сигналил, чтобы автобусы с грузовиками расступились перед моськой.

Вечером после традиционного литра виски открывалась душа, и мы собирались у рояля в холле и давали понять всему острову, что красивее и протяжнее украинской песни на свете нет ничего!

Жаль только, что администрация отеля была не настолько чуткой, и уже после третьей нашей песни каждый раз грозила вызвать полицию…

Между Гете и Гоголем

Как я ни силился из окна своего дома на Невском проспекте разглядеть внизу, среди листвы, скромный памятник великому немецкому поэту — так и не смог. Заметил я его случайно, прогуливаясь перед костелом св. Петра, чтобы рассмотреть, как выглядит снизу величественный ангел с крестом — тот самый ангел, с которым я каждое утро по-братски здоровался из окна на шестом этаже.

Краткая ночь около пяти утра отступила. Прямо под бюстом Гете, на скамейке, мирно потягивали водку два колоритных петербуржца. Один из них протянул мне руку и о чем-то заговорил. Видя, что я поглощен неожиданным обнаружением великого поэта в таком укромном месте, он, ударив себя в грудь, выдал грустную тираду на чистейшем английском языке с мольбой о помощи. Причем для особой вежливости был использован глагол «couldn’t» вместо стандартного «can’t».

С противоположной стороны моего дома, прямо у парадного подъезда, слегка отвернувшись в сторону и представ в полупрофиль зрителям, стоял памятник другому великому литератору — Николаю Васильевичу Гоголю.

О том, к чьей национальной литературе его нужно отнести, выскажусь одним своим наблюдением. В 2005 году заглянул я в Киеве в книжный магазин. В разделе «украинская литература» на полке стояла книга, на обложке которой было написано: «Микола Гоголь. Вечори на хуторiбiля Диканьки. Переклад з російської».

Многих еще можно вспоминать, например, Тараса Шевченко. Если бы не академик Брюллов и художник Венецианов — столпы Петербургской академии художеств, как знать, поступился ли бы помещик Энгельгардт и дал бы своему крепостному вольную.

Фонтаны Петродворца

…Лодка едва вписывается в поворот с Крюкова канала на Мойку у Никольского собора — лодочник и не думает сбавить ход — и проходит в тридцати сантиметрах от стены. Я едва успеваю пригнуться: из-за высокой воды мост проходит прямо над головой. А над рубкой приклеено скромное объявление: «В Петербурге более 500 мостов, а голова у вас одна. Берегите ее!»

— Очередь в Эрмитаж часа на три с половиной, — прищурившись и окинув толпу наметанным взглядом, прикинул милиционер, отвечая на мой вопрос.

Ну что же, придется воспользоваться корочкой — времени катастрофически не хватает. Через десять минут я растворился в Рембрандте, Ван Дейке, Ренуаре…

Между «Данаей» и «Возвращением блудного сына» надо пройти несколько залов, в которых самая главная картина — «Снятие с Креста», невероятная по внутреннему напряжению и фотографической точности. Герои картины освещены только лишь одним слабым источником, в руке одного из них, находящегося в глубине изображения, факел, который и освещает все изнутри.

Мастерство Рембрандта еще выше. В «Портрете художника Деккера» глаза находятся в глубокой тени — это новое слово в создании психологического портрета. Портрета, повторюсь, созданного с фотографической точностью.

«Живопись — это сделанная рукой цветная фотография всех возможных, сверхизысканных, необычных, сверхэстетических образцов конкретной иррациональности» (Сальвадор Дали).

Что можно положить на другую чашу весов мировой культуры?! Разве что некоторые картины Казимира Малевича. Я видел, как преклонного возраста дама, проходя по залам Русского музея, случайно подняла голову, и взгляд ее остановился на картине «Черный квадрат». С возгласом: «Боже, как это все вульгарно!» — она поспешила удалиться. А я про себя отметил, что теперь уже не важно, что он хотел этим сказать — скоро будет сто лет, как о нем говорят. Что это? Смекалка или гений супрематизма?

«Начинающего художника понимают лишь несколько человек. Знаменитого — еще меньше» (Пабло Пикассо).


Город Пушкина, город Петра…

От тебя без ума заграница.

Ты открыт всем на свете ветрам,

Стрелкой гордо подставил им грудь

А. Розенбаум

Повернув за стрелкой Васильевского острова, теплоход уходит в открытую Балтику. Мимо проносятся «Метеоры» в Петергоф, они подлетят прямо к главной аллее Петродворца. Когда-то, до постройки фонтана «Самсон», корабли могли подплывать даже к парадному подъезду, а Петр I стоял на балконе второго этажа Большого дворца и любовался прорубленным им окном в Европу. Город гордится своим царем-плотником. И то ли здесь, то ли в Меншиковском дворце — самом старом в городе — к его парадному подъезду также когда-то подплывали лодки, и впервые было произнесено ставшее устойчивым выражение «с корабля на бал».

В связи с этим выражением вспомнил о встрече с Эммануилом Виторганом перед самой поездкой. Человек-эпоха, несмотря на свои 72, «держал» зал крепко и непринужденно. После встречи — сразу на поезд. Супруга Ирина сидела рядом с нами в первом ряду. Каждую его фразу на сцене она вполголоса проговаривала вместе с ним. Не часто встретишь такое живое участие — она буквально «проживала» вместе с мужем его пребывание на сцене. Иногда он открыто обращался к ней за советом. Встреча прошла на ура. В самый разгар заключительных аплодисментов к Ирине подошла маленькая еврейская бабушка и вручила пакет: «Вы не успеете поесть, а тут все горячее и все разложено по коробочкам, это вам в дорогу».


…По дороге к Большому дворцу Петергофа неожиданно уловил легкое колокольное звучание. Колокольчики играли «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Оказалось — трио вибрафонистов на нехарактерных по фактуре инструментах играли сложнейшие классические произведения, наделяя ударные инструменты звучанием певучей кантилены. Я купил у них диск, и музыканты нехотя, отмахиваясь и говоря, что «все равно это никому не надо», после долгих уговоров оставили мне свои автографы на обложке.

«Аве Мария» Шуберта, Баха-Гуно, Каччини и Альбинони, Ария ре-мажор Баха и многое другое. Невероятно, что все это исполнено на ударных инструментах, ощущение такое, будто звучат, колеблясь, сами облака от хрустальных вибраций металлических трубок.

Набережные переполнены. Ночью у Невы невозможно подойти с камерой к парапету, чтоб поснимать поднимающиеся мосты. Сотни маленьких лодочек с туристами пытаются юркнуть впереди сухогрузов, чтобы, замерев на спокойной воде, дать возможность своим пассажирам насладиться зрелищем. Байкеры, рокеры — на Стрелке. Чуть поодаль, у Адмиралтейства — факиры развлекают молодежь огненным шоу. У входа в Русский музей пожилые люди под зонтиками, слегка повторяя движением головы свингованные ритмы, внимают роялю и саксофону на импровизированной сцене.


В этом городе каждому есть место. Самый большой северный город мира с населением пять миллионов человек одинаково радушен всем: от древних египетских сфинксов у входа в Академию художеств до героев нашего времени. И даже знаменитая коллекция Кунсткамеры, купленная Петром у голландского анатома Рюйша, состоящая из препарированных и заспиртованных младенцев-уродцев, не воспринимается, как вызов небу, но как живое свидетельство безграничности жизни и ответственности, которую каждый из нас несет самостоятельно.

О караванах и звездах, больших и маленьких

Кто такие караванеры? Это особый народец, легкий на подъем, почти кочевники. Подобно улиткам, они тащат за собой прицепы-вагоны. В которых царит тепло семейного очага. Более продвинутые ездят на кемперах. Это цельные дома-машины с кроватями, плитами, холодильниками и всем-всем прочим. В Украине периодически устраиваются слеты таких непосед. И тогда ты вживую знакомишься с теми, кого еще вчера на форумах знал только по никам в компьютере: Деффик — это Женя, Хоббит — это Олежка…

Один из самых незабываемых таких слетов прошел в Киеве. О нем есть что рассказать.


Многие путешественники с теплотой вспоминают, как попадая на средневековые узкие улочки, они с удовольствием бродят по ним, открывая для себя причудливые закоулки и тупики.

По такой же улочке из караванов я возвращался все три вечера нашего слета домой к себе на окраину кемпинга. Улочка была весьма извилистая, а над каждой входной дверью горел фонарик. Кое-где из полуприкрытых термоштор пробивался мягкий свет, выплескивая наружу домашний уют и спокойствие. Бывало, вдруг из-за какого-то каравана выскочат дети — и тут же умчатся в ночь, играя в свои детские игры. Мой домик с центральной площади не был виден. Зато за ним простирался чудесный сад, и парадные окна моего каравана выходили именно на него. Идти приходилось аккуратно — хоть и не льет на голову дерьмо, как в средние века, когда через отверстия в стене испражнения шлепались в сточную канаву тротуара. Но все-таки подкатные (на колесиках) баки для сточной воды стоят не у каждого домика, а значит, ненароком можно вступить и в мыльную лужу.

Поеживаясь от промозглой осенней погоды, я поднялся к себе по ступенькам и первым делом на полную мощность зажег Труму, специальный камин в караване. Огонек весело подмигнул, и с привычным гулом в трубе заработала вытяжка. Я присел на корточки у камина, потирая руки. Затем разулся и с удовольствием прошелся босиком по теплому полу в сторону кухни. Маленький караванерский чайник вскипает мгновенно, свистом требуя к себе внимания и обдавая паром стеклянную страховочную панель газовой плиты. А я еще даже не успел принять душ. От камина по всему домику расходятся каналы с горячим воздухом системы Трумавент. Открыв одну из заслонок в ванной комнате, чтобы нагнать туда теплый воздух, начал вывешивать огромный экран для вечернего кинотеатра.

В этот момент в караване напротив открылась дверь. На порог своего домика вышел Деффик. Деффик — это ник, которым пользуется на форуме председатель нашего клуба — Женя.

— Загляни ко мне, я собираюсь варить кофе, — позвал я его.

Я достал чугунную ручную мельницу и перемолол две добрые пригоршни особого сорта кофейных зерен, которые я привез из Китая и варю в исключительных случаях.

Попивая тягучий напиток из маленьких чашечек, со сливками и бисквитами, мы обменялись флешками — я дал Жене свои фотографии, чтоб он выложил их на форуме, а он раздобыл мне чудесный веселый французский фильмец о караванинге, который я и собирался посмотреть на ночь.

Собирался да передумал. На главной площади кемпинга зазвучала живая музыка. А ко мне заглянули мои друзья — Летчик и его жена Мила. «Летчиком» Сергея прозвали еще в армии — он мог из Белоруссии ночью мотнуться в Киев к любимой и обратно. Сейчас у них за плечами двадцать пять лет семейной жизни. Когда Сережа злится, он вспоминает, что за семьсот двадцать дней, проведенных в армии, отправил любимой восемьсот пятьдесят четыре письма, а она в ответ — примерно на сотню меньше. Мила только улыбается: «Скажи спасибо, что вообще дождалась!»

Летчик мне в подарок из-за тысячи верст привез книжку с картинками о Тарханкуте, крымском полуострове, где они с Милой проводят все свои отпуска. Они зовут меня с собой туда уже год. Только посмотрев книгу, я понял, сколько всего прекрасного я еще в жизни не видел.

На главной площади городка второй вечер подряд и до глубокой ночи посиневшими от холода пальцами играли музыканты. Два двухкиловаттных тепловентилятора, в простонародье — «жужика», грели воздух вокруг сцены, оставляя порой отдельные улицы лагеря без электричества. Когда в таких случаях говорят «без света», то я вспоминаю одну умную старушку — она всегда поправляла: «Свет с нами есть всегда, а вот электричество — отключили».

В первый вечер звучала музыка кантри, во второй — мелодии латинос. Клавишник меня очаровал. Я стоял и внимательно слушал его выступление в тени за одной из опорных павильонных колонн — благо, кто-то неумело повесил софиты так, что они освещали не артистов, а пространство перед сценой. В конце выступления я подошел и пожал ему руку. Ему было приятно, что его мастерство не осталось незамеченным.

Тут же всех награждали грамотами и дипломами. Заодно грамота перепала и мне, как сказано в ее содержании: «За волю к победе и яркую жизненную позицию» — в память о прошлом слете в Одессе, когда у меня на полном ходу на скоростной трассе от прицепа отлетело колесо…

Весь следующий дождливый день меня развлекал Дима — родная душа, выпускник Гнесинского училища по сольному пению. Его проникновенный голос под гитарный аккомпанемент брал за живое. А сильная школа сказывалась на грамотно законченных фразах и динамических оборотах. Мы просидели до вечера в его просторном двухосном дворце на колесах, который Дима в свое время получил в обмен на яхту и, забросив капитанское удостоверение, колесил теперь по дорогам от родного Херсона до Питера. Вечером мы попросили его продолжить выступление в шатре перед караваном Хоббита. Дима пел проникновенно, а я периодически рявкал на братию, чтоб не разговаривали под музыку — артиста ведь обидеть легко. Зрители стали молча передавать по кругу бутылку водки, беззвучно заполняя мензурки. Хотелось увековечить импровизированный концерт, поэтому маленькую видеокамеру я примостил вместо штатива прямо на крышку огромного котла. Как выяснилось впоследствии, в котле томился тушеный в сметане заяц, и все гости вынуждены были ждать окончания выступления, чтоб я позволил им до этого зайца добраться.

Во время обзорной экскурсии по Киеву я потерялся. У самого подножия Андреевской церкви. Я лишь перешел на мгновенье улицу, чтоб купить магнитик. Когда ровно через минуту я оглянулся, товарищей не было. Я поднял глаза к небу — там, наверху лестницы, у самого входа в храм стояла какая-то группа, и как убедительно заявил пробегающий мимо Вжик (имени не помню), группа, вроде, наша. Почти уверовав в скорое вознесение товарищей, я полетел наверх. Но это оказалась группа не моя — это была вторая рота караванеров, дальше пришлось ехать с ними. Чуда не случилось: мои, как выяснилось позже, просто свернули в переулок.

Субботнее утро выдалось морозным. Ночью датчики показывали плюс четыре, а утром на листве лежал иней. Удивили россияне. Удивили дважды. Сначала тем, что они не поленились после вечернего концерта встать в восемь утра, нарубить щепок и растопить огромный двухведерный медный самовар, как и полагается, сапогом поддерживая в нем жар. Дружной отдельной группкой они попивали обжигающий чай из походных кружек. Надо сказать, что вода в таком самоваре вскипает по-особенному, вдоль всей высоты нагревательного столба, и вкус у такого чая совершенно отличается от домашнего. Я прошел мимо них трижды. На четвертый раз предложил сфотографироваться на память. Их кольцо на мгновенье разомкнулось в улыбающийся фронт и так же молча сомкнулось после щелчка. Чая я так и не попробовал.

А вот украинцы меня не отпускали ни на минуту — кормили и поили как на убой. То жена Василия зовет на деруны, то Олег-Хоббит и насельники кемперов — на зайца, в другой компании жарился лосось на гриле, в следующей — домашние колбаски… Валя из Винницы вообще приготовила огромную миску селедки под шубой, и всюду шашлык, шашлык…

Две пожилые пары поляков тест на водку не прошли. В три часа ночи последнего дня осады они капитулировали, и наши судорожно искали нашатырный спирт, как говорится, что украинцу хорошо, то остальным…

Люблю я свой караван. Он напоминает мне о том, что все не вечно, все движется, а с другой стороны, ты можешь создать свой маленький мир даже посреди пустыни. Вот и подался я как-то колесить по неизведанным просторам родной Винницкой области.

с. Козинцы, Винницкая область

Расстояние от Чечельника до Крыжополя навигатор показал всего в 56 км. Наивный, я полз глухой ночью с тяжелым караваном за плечами джипа по выбоинам времен освоения асфальта. Накануне, Виталий Белоножко, знаменитый певец, жаловался со сцены, что с такими же муками он добирался и до самого Чечельника, а проклятый навигатор все время уводил его машину в поля. Поселок Чечельник оказался весьма уютным чистеньким городком, затерянном на юге области. В соседней Бершади живут мои родственники, у них я гостил в далеком детстве, но до Чечельника вообще добрался впервые.

Мы отрабатывали предвыборный концерт лучшим составом. Сцена была смонтирована с ночи, мой караван играл роль комнаты отдыха и переговоров: все-таки готовый чай или душ прямо за сценой приятно удивили звезд. За сценой ко мне подошел Олег Семко, известный винницкий телеведущий и сказал:

— Когда ты публикуешь свои новые снимки, я понимаю, что я так мир не вижу. Но понимаю это уже задним числом.

От таких слов, захотелось что-то приятное сделать в ответ. Я полез на сцену во время его конферанса, чтобы сделать пару портретов в работе. Я был поражен его львиной энергетике — перед ним на темнеющем стадионе под проливным дождем рукоплескал народ, по оценкам Саши Добровольского, заслуженного артиста республики, скромно бегающего по стадиону в шортах простого аниматора, тысяч восемь человек. Олег «держал» толпу в кулаке, и по его команде все как один хлопали, скандировали, визжали. Такая черта — «держать зал» — присуща в основном артистам, великим артистам. В плоскости конферанса таких могу пересчитать по пальцам.

Я сделал десятка три портретов, но, как мне показалось, характер ведущего так и не уловил до конца (один из них уже несколько лет стоит в качестве его основной аватарки на фейсбуке). Зато финальная сцена мероприятия меня просто сразила наповал. После всех прощальных песен со всеми артистами и детьми на сцене Виталий Белоножко вдруг a capello запел «Многая лета». Очевидно, в адрес кандидата. Но — браво артисту! Не за фонограммы он получает свои гонорары — пусть слышат все. Над стадионом повисла тишина, а над поселком разливался лишь низкий бархатный голос. Вдруг снизу, фундаментом, на грани профундо — чисто и стройно зазвучал второй бас. Откуда он взялся?! Включение звукооператором фонограммы? Исключено.

Я ринулся к рампе. Оказалось, на втором плане с микрофоном в руках скромно стоит Олежка и поет, я бы сказал, «держит строй» наравне с Народным артистом! У меня отнялся дар речи… Хотя собственно, чему удивляться? Его покойные родители были весьма выдающимися людьми. Ангелина Сергеевна — заведующая фортепианным циклом, гроза пианистов, ее отточенная мелкая техника — Лист и Шопен — ученикам как семечки для упражнений. После прослушивания у нее, лет в тринадцать, я понял, куда мне, цыпленку, на ее цикл с Вебером и Рахманиновым, благо был еще цикл Нины Павловны Шпетной, где романтикам давали снисхождения и концерт Грига.

С Романом Ивановичем Семко я пересекался только на концертах и в коридорах во время учебы. Этот вдумчивый глубокий виолончелист с детства ассоциировался у меня с Мстиславом Леопольдовичем Ростроповичем. А моя супруга осталась благодарной ему на всю жизнь за уроки камерного ансамбля — именно он научил ее тому, что у пианиста не всегда в жизни солирующая партия, и умение оставаться в тени ведущего инструмента — особый пилотаж плюс необходимое по жизни качество.

Неожиданным поворотом в концерте стало появление внука Белоножко — Виталика. Они пели с дедом дуэтом: «Ты — Виталик, я — Виталик, оба мы Виталики», про интернет и разные вкусы поколений. Но хитом был, в подражание Армстронгу, известный спиричуэлс «Let’sMyPeopleGo», где внук пел первую половину фразы, а дед подхватывал вторую.

Крыжополь. Разбуженный ночью по звонку сверху охранник пансионата припарковал меня прямо на берегу озера. Утро в «Зеленой Дуброве» выдалось солнечным. Связи нет. Даже не верится, что смогу поработать!

Полуторасуточный тайм-брейк без людей, интернета и практически без телефона оказался невероятно живительным для мозгов. Чтобы сделать звонок, я поднимался на пригорок, включал громкую связь и, держа телефон над головой на вытянутой руке, пытался что-то орать на всю округу. Мне это напомнило 2008-й год, когда позвонили из отдела наград при губернаторе и попросили срочно выслать трудовую биографию. В этот момент мы с другом застряли в Карпатах. Шли дожди, заливало целые области, дороги были размыты… Тогда, чтобы отправить-таки свою биографию, мне приходилось несколько раз подкидывать смартфон в воздух.

Непроходимый лес и страшноватое озеро — я трижды совершал попытку в него войти, но чудовищный вид зеленоватой жижи, держащей на плаву кусочки древесины, возвращал мне здравый смысл просто принять душ у себя в караване, тем более что я смастерил их два — зимний и летний варианты.

С утречка после второй ночи я надраил караван, как юнга палубу. Оказалось, не зря. Ирине Билык, знаменитой певице, народной артистке Украины, не нашлось места в провинциальной гостинице. Не знаю, по какой причине — то ли номеров не было, то ли гостиниц нужного уровня не было, только, когда я припарковался за сценой на раскаленном асфальте, мне сообщили, что мой домик станет на время для нее приютом. Это значит, мясо, припрятанное в морозильнике, сегодня так и не удастся пожарить.

Сцену для нее собирали долго и нудно. Вместо пяти утра фура пришла в семь, объясняя это тем, что в такой Крыжополь они вообще еле добрались. Я бы выставил неустойку, но Леша Некрасов как организатор весь гнев заказчиков погасил в себе. Я слегка переживал — все-таки мой вагончик хоть и в люкс-фарше, однако выдержан в стилистике конца 1980—начала 1990-х, даже занавески на окнах аутентичные. Но главное, он ведь «заточен» под «заслуженных», а вот как себя в нем почувствует «народная», я не знал. И в который раз я не ошибся — звезды первой величины от того и звезды, что могут порадоваться малому и найти несколько слов для комплимента в обыденном.

Мой караван действительно уютный. Главным критерием, когда я его покупал, было то, что зашел в него — и уже не хочется выходить. Это потом я выяснил, что переплатил, и что он почти рассыпался. Но я не пожалел ни сил, ни денег — полгода его приводили в чувство в лучшей мастерской страны, в Днепропетровске, так что в настоящий момент мне не было за него стыдно.

На фразу «в такой Крыжополь» я бы обиделся. Во-первых, за последние лет пять-семь городок не узнать: появились красивые, даже гламурные, дома, фонтан, пешеходная зона. Только на пятачке возле сцены я насчитал две библиотеки и детскую музыкальную школу. А какие красивые девчата! Смуглые, глазки-искорки, зубки-жемчужинки. Набираю номер старшего оператора областного телевидения Андрюши Кравченко:

— Привет! Я у тебя в Крыжополе!

— Да я-то из Немирова, а из Крыжополя — моя жена, — не без гордости прозвучало в ответ.

Что ж… Охотно верю…

Люблю быть аккредитованным фотографом на концерте — везде открыт доступ. К тому же я не поленился, привез с собой весь чемодан оптики: от 17 до 350 мм.

Ну, естественно, оторвался по полной… Какие типажи! Какие колоритные люди, взрослые, дети. Они-то меня со сцены не видят, пока я с моноподом выслеживаю их живую реакцию на артиста.

От зрителей я оставался сокрытым. Только вот сама Ирина Билык вывела меня из тени за руку прямо на авансцену, глупо я себя почувствовал: танцевать не умею, припевать — тоже. Зато устроил небольшой сценический фотосет, покружился с ней, хлопнули друг с другом в ладоши, и со сцены я испарился. Кажется, слова песни в этот момент были о том, что оставивший мужчина должен героиню хорошенько запомнить.

Билык как актриса мне нравится. Ее песни вне времени, они понятны и мне, и двадцатилетней девчушке, и пожилым людям — я видел одинаковый интерес на их лицах.

Они вроде бы простые — о вечных ценностях, но насколько они не банальны, настолько велик сам артист, сумевший не скатиться до обыденности и однодневности, сумевший стать красивым настоящим лицом эпохи.

Какой-то дедушка-ремесленник подарил ей поделку со словами: «Не нужна нам Мадонна, наш секс-символ — Ирина Билык».

В толпе, посреди моря голов, на постаменте со штативом возвышалась Таня, видеограф из соседней студии:

— Знаешь, — говорю, — ты со сцены так классно смотришься на своем подиуме, я думал, что буду тебя дразнить этими фотками, но теперь ответь на главный вопрос: ты меня на сцене во время танца сняла? Все-таки такая память останется!

Наутро, стадион в Ямполе заводил рок-музыкант Кузьма и его группа «Скрябин». На сцену он вышел в чем приехал — в шортах и домашних тапочках. Впрочем, плюс 36 по Цельсию — в этом регионе, спрятанном за холмами, всегда свой особый микроклимат. Съезжаешь с холма, уже и город виден, извилистый Днестр как на ладони, и домики молдавских Косоуц белеют по ту сторону.

— Могу сбросить вам сценическую съемку, я все равно отсниму вас подробно, — предложил Кузьме.

— Ні, дякую. Після того, як в мене накривсявінт, я спочаткусумував, а теперпринципово не збираюніякихфотографій. Ще раз дякую!

С первых нот он взял стадион в оборот и держал зрителя умело, разогревая его, называя себя «патлатой мавпой» («лохматой обезьяной»), до тех пор, пока его, стадион, не погасила Анжелика Рудницкая милыми добрыми песнями о главном, но увы, ее энергетика совершенно не для такой сцены и не для такой публики — она более камерна, уютна. Видя, что люди расходятся, она несколько раз сказала, что напишет об этом негативно на своей страничке в Фейсбуке. Она ни словом благодарности не обмолвилась о пригласившей ее кандидатке в депутаты. Зато Кузьма вывел кандидатку за руку на сцену, назвав ее «классной чувихой», отчего той потребовалось некоторое время прийти в себя и достойно ответить. Кандидатка честно призналась, что мало что смыслит в его шумной громкой музыке, но сообщила, что ее ребенок сказал: «Мама, ты не продвинутая». А еще поблагодарила Кузьму за то, что все двадцать с лишним лет на сцене он культивирует и пропагандирует украинскую культуру на украинском языке.

Я бы сюда поставил рядом еще и Олега Скрипку. Будучи носителем русскоязычной культуры, я понимаю, насколько важны эти слова — не просто выраженная самобытность, но и информационная составляющая живого, наполненного смыслом и вдохновляющего на творчество, языка.

Рудницкая переоделась в моем вагончике, но только один раз — в концертном ярко-красном платье она прямо со сцены села в свой серебристый «Ягуар» и укатила.

Кстати, об автомобилях. Безусловно, артисты должны передвигаться роскошными автомобилями — и гонорары позволяют, и удобства должны быть, когда приходится мотаться на дальние расстояния, на тот же край света Ямполь. Но когда при этом, как у одной из артисток, и в легковом «Мерседесе» под решеткой и в «Мерседесе-Спринтере», автобусе для шоу-балета, прямо на торпеде прикреплены синий и красный проблесковые маячки — спецсимволы спецслужб, я считаю такое не допустимым. В соседней России общественность борется с высокопоставленными (!) чиновниками, пользующимися маячками, тем, что крепят на крыши своих автомобилей синие детские ведерца. А у нас — скорая не доберется, если каждая звезда будет подмигивать на дороге подобным способом.

Выступала Рудницкая хорошо, энергично, открыто, красивую программу она и коллектив отработали честно, и балет у нее прекрасный, все организовано и слажено. Пространство для переодевания девушек из подтанцовки устроили так: бусикРудницкой уперли носом в мой караван, третью сторону равнобедренного треугольника закрыли тентом. Особо впечатлил приехавший с Рудницкой низкорослый накаченный паренек, носившийся повсюду с умным видом и постоянно сплевывающий на траву, перед самым выходом он вдруг преобразился, нарядившись в изящный костюмчик, выскочил на сцену и заорал, что выступит сейчас звезда, отмеченная самой Аллой Борисовной Пугачевой. После этого костюмчик был снят, и второй выход паренька был только в финале: внизу перед сценой с огромной хлопушкой, чтобы осыпать конфетти всю вставшую в фотопозу творческую группу. Я про себя отметил, что неплохо бы держать такого спецмальчика — уж очень он придавал антуражу всему коллективу. Личный визажист звезды фотографии у меня попросила сама, чем я охотно и поделился.

В заключение, об автомобилях с отметинами Аллы Борисовны: когда на дорогах страны появляется огромная пятиосная концертная фура с гигантской надписью на обоих бортах «Алла» — проблесковых маячков на ней нигде и в помине нет…

Крымский поход

…Мастер Бокудзю жил в пещере и часто говорил вслух: «Бокудзю?», а затем сам отвечал: «Я здесь!» Ученики тихонько посмеивались над ним. Но в последние годы своей жизни он уже не звал себя по имени. Ученики как-то спросили его: «Почему ты перестал это делать?«И он ответил: «Раньше я терял себя, поэтому спрашивал, но теперь в этом нет необходимости. Бокудзю всегда здесь».

Из притч мастеров Дзена

Многократно в эти дни я спрашивал себя: «Бокудзю?»… И не получал ответа.

Сегодня попытался примоститься с лаптопом на скамейке возле башни. Но подвыпившая молодежь, собиратели окурков, развеселенькийаккордеончик, из-за которого протягивалась девичья рука, просящая отцу на операцию, — весь этот ринувшийся теплым вечером в сквер «бомонд» быстро загнал меня обратно в авто, где скачанный давеча концерт КейкоМатсуи снова стал моим единственным лекарством.

Завтра едем во Львов. Мы усядемся с огромными рюкзаками в тесный автобусик — нас уже предупредили о весьма стесненных условиях.

Туристы — это другой народ… Несмотря ни на какие блага цивилизованного отдыха, из года в год я надеваю стоптанные кроссовки, складываю увесистую аппаратуру в 100-литровый рюкзак — и в дорогу… Наша компания разношерстная, но я люблю ее живой огонек, открытые лица, жажду приключений, суровый палаточный быт. Бывает, проводник с пути собьется, вот и кружим часами с неподъемными ношами по горам, а если еще туман или дождь…

Помню, прошагали однажды тридцать километров без воды и отдыха по кажущемуся лунным пейзажу горного Крыма — плато Караби-Яйла, где в небольших расщелинах только талый снег, где нет места для стоянки, а до ущелья Чигинитры — день пути. Показывает тебе провожатый на маленькую возвышенность на горизонте и уходит вперед. И ты из последних сил заставляешь себя дойти, а впереди, буквально на линии горизонта, новая возвышенность. И никуда не деться. За ней еще… и еще… Когда я подошел к Чигинитре, то увидел, что с другой стороны по тропе вышли люди искать меня. Я так был снова рад встретить друзей в этой жуткой продуваемой насквозь безлюдной местности! Но рюкзак им не отдал. Я должен был дойти сам. «Бокудзю?! — Я здесь!»

Как-то мы спускались по лесной тропе после дождя. Кроссовки «плыли» по несусветной грязи, увлекая за собой. Если мог, цеплялся за ветки. Наступили сумерки, группа ушла далеко вперед, и сколько я ни вслушивался, снизу не доносился ни один звук, подтверждающий близкую уже стоянку. Сгорела лампочка в фонарике. Ветки хлестали по лицу, сбивали с носа очки. Пришлось засунуть оба фотоаппарата поглубже в рюкзак, чтобы случайный удар о дерево не оказался для них фатальным. Ныло колено. Спасибо Кириллу — он отдал мне свою эластичную повязку и напоил чудесной маминой настойкой на бузине и орехах. И вспомнил я, как года три назад, в Партизанском ущелье это же колено впервые дало о себе знать. Тогда Маша отдала мне свою повязку, несмотря на то, что ей после сложной операции без этой повязки нельзя было и шагу ступить!

Крым. Вид на гору Аю-Даг из лагеря «Артек»

Туристы — это особые люди. Все идеализированные человеческие качества, которые воспеваются в песнях и практически невозможны в повседневной жизни, проявляются в походе и становятся единственным способом выживания. Потому и песни у костра такие живые, про тебя самого. И водка как лекарство от изнурительного перехода, как панацея от уныния, когда искры костра и песни затухают, и сырость наступившей ночи пытается забраться к тебе под одежду… Тогда я плотно задраиваю свою палатку, раздеваюсь догола и — в спальник, дешевый китайский спальник. И наплевать, что снаружи около нуля, и оставленный чай наутро покрывается корочкой изо льда… «Бокудзю?! — Я здесь!»

А с утра — дождь… И в обед — дождь… Лагерь остается на стоянке на второй день… Можно не вставать… Капель навевает грусть… Грызу карандаш:

Второй день затянувшийся дождь

Не дает нам выйти из леса.

От промокшей одежды — дрожь,

От ясного неба — завеса…

Я закутаюсь в спальник свой,

Догола обнажив тело,

И взгрустну — жаль, что ты не со мной! —

Ты, прижавшись, меня согрела б…

Ты в далекой чужой стране,

Где жара, где дышать нечем.

А я плачу листвой о тебе,

Каждой капелькой жду встречи!

…Годом раньше, выйдя уже в сумерки из Балаклавы в сторону мыса Айя, провожатая махнула мне рукой и свернула на ближайший луг, где наши уже начали разбивать палатки. А я прошел мимо луга и пошел дальше по тропе. Прямо на скалу.

Я шел долго. Практически на ощупь. Ветер рвал бандану, а парусность рюкзака была такая, что меня постоянно сносило с тропы вправо. Слева была гора. Включив фонарик, я с ужасом увидел справа от себя, в полутора метрах, пропасть. Где-то внизу поблескивало лунным светом море. Мобильной связи не было. Встречные сказали, что ближайшую группу видели в трех часах пути. Значит, надо поворачивать назад…

Помню, в тот вечер, со скалы я сделал несколько фотографий со штатива на длинной выдержке, подсвечивая фонариками передний план кадра, старинной Генуэзской крепости Чембало, и наутро вновь вернулся, чтобы посмотреть, как выглядит это зловещее место при свете солнца.


…Я люблю эти походы. В них я сильный, как лев — мне ничего не стоит встать под водопад и простоять так минут десять, изумляя туристов, всегда собирающихся у таких значительных мест. Всегда — хоть среди ночи — я могу крикнуть громко: «Бокудзю!!!» И всегда, как по команде, отдавая честь под козырек, душа вторит: «Я здесь!»

И сколько еще башмаков нам надо истоптать, сколько смыть с себя грязи под чудовищно тяжелыми струями беспощадных водопадов, чтобы внутренний наш голос — не передернутый от резкой встряски, а сам, от малейшего шепота, от тихого дыхания, спокойно отвечал: «Не бойся… Я здесь…»

И ты уже не знаешь, чей голос слышишь — свой ли?! Или чувствуешь себя ребенком на теплых заботливых ладонях… Всхлипывающим сквозь сон, с покрасневшими от недавнего плача веками… Но все позади: сильные руки не отдадут тебя никому, и дождь, шелестя по мокрым листьям, каждой капелькой шепчет: «Я здесь… я здесь…»

Дождь в городе

…И никуда не спрячешься от него… Посеревшая ратуша через выпуклую очковую линзу, приставленную вместо объектива к фотоаппарату, напоминает вечно затуманенный лондонский Биг-Бен… Только красный огонек от повернувшего в подворотню между соборами то ли трамвая, то ли автомобиля говорит о том, что время все-таки не останавливается…

Как велики эти соборы, какой благоговейный трепет они внушают всякому входящему… Девизом готического стиля было показать величие божественного, чтобы душа маленького человечка попав в такое необъятное пространство, воочию увидела, прочувствовала те просторы, к которым она при жизни равнодушна. Тихая музыка органа в соборах западного обряда, как бы льющаяся отовсюду, только помогает душе настроиться на созерцательный лад.

Службу правят на польском. Жаль, что в восточном обряде нет такого тонкого акта покаяния, когда прежде чем просить милости у Бога, верующие трижды бьют себя в грудь со словами «Моя вина…» И тем самым напоминают себе, что между жизнью вне храма и трепетом внутри храма лежит пропасть…

…Зато сколько тепла и уюта в маленькой православной церквушке. Ты даже не подозреваешь, юркнув в подворотню, что слева за углом тебя встретит чудная, освещенная лампадами, спрятанная под козырьком жилого дома, Богоматерь. Запах ладана и раскаты находящегося под самым куполом хора…

Но, к сожалению, я не услышал тихого пения — пел агрессивный ансамбль неслаженных эгоистов, где каждый, перекрикивая другого, выпячивал свое усердие перед священником.

На секунду задумавшись, я понял, что на самом деле слаженный хор, как инструмент, должен превосходить по своим качествам орган, в трубы которого воздух подается механическим способом: в Средневековье рабочие надували меха, позже их заменили моторы. Поэтому хор, состоящий из множества голосов, где дыхание каждого сливается в общее, где первое правило: ты должен слышать рядом стоящего лучше, чем себя, — весь этот совокупный человеческий организм несравненно выше одного органа, тем более управляемого одним человеком.

Но это в идеале. На практике — легче механизировать процесс, чем объединить под одной крышей единомышленников…

Львов

…Мы спустились в тесный подвальчик кофейни «Золотой дукат», чтобы отведать чашечку знаменитого львовского фреш-кофе. Естественно, из всего многообразия предложенных вариантов, я остановился на «Горячей смоле», в описании которого сказано, что этот кофе — само «дыхание ада»… Вспомнил своего старинного друга, профессора Алабамского университета Чарльза М., родившегося на Мальте и воспитанного в стенах строгого иезуитского ордена, он любил часто повторять, что за свою долгую жизнь познал языки и Бога и дьявола, и теперь прекрасно понимает и того и другого… Я не смог отказаться от этого горького, посыпанного горящими синим пламенем орехами, напитка…

Через час, сидя под куполом оперного театра во время веселого трепака из «Щелкунчика», я буквально физически почувствовал, что пришел мой последний час… Поднялось давление, лицо побагровело, купленный в аптеке валидол и спазмалгон ни на йоту не утихомирили хлынувшую в голову кровь. Дыхание останавливалось…

Собрав остатки сил, я аплодировал замечательным артистам, размышляя о том, что недаром я всегда любил Чайковского — красочность его музыки, выраженная доступными средствами, право, восхищает! Например, танцы востока… Он ведь мог использовать лидийские, фригийские лады, но нет. Натуральный минор — томный виолончельный микс с гобоем, и только как мазок — не более того! — одноименный мажор светлым проблеском развеивал монотонную метрику восточного, вневременного образа…

На следующий день мы снова были здесь. В пяти метрах от входа в оперу, как всегда повернутая задней частью к вечным ценностям, ревя первобытными ударами палок о пивные бочки, стояла гигантская сцена. Здесь транслировали футбольный матч между Украиной и Великобританией. Мы всей дружной туристической толпой просились на «Аиду». Билетов в кассе уже не было, и невозмутимый, подтянутый пожилой швейцар в берете слегка набекрень с явным удовольствием от порученной ему высокой миссии, захлопнул перед нами и даже закрыл на засов стеклянную дверь театра.

Значит, не судьба, и мы пошли бродить по вечернему Львову. Через какое-то время на бульваре Шевченко к нам присоединилась толпа с матча, и мы с облегчением вздохнули: вандализма не будет — наши выиграли со счетом 1:0. Болельщики шли, гордо размахивая национальными флагами, дули в свои омерзительные свистульки, но на их одурманенных от пива лицах была гордость за свою страну. Кстати, нигде «не рекламируемая» пивная торговая марка и была организатором этого шоу вокруг матча. Я подумал, что, наверное, это чуть ли ни единственный способ развить у них патриотизм. Я стал их фотографировать, а моя компания дружно аплодировала им, стоя за моей спиной. Таким интуитивным действием, друзья защитили мою аппаратуру от непредсказуемости толпы…

…В армянском квартале, сразу за старинной армянской церковью, пройдя через маленький ресторанчик, попадаешь в тупик, где размещена небольшая галерея современного искусства. Я помалкивал, глядя на эту убогую и жалкую попытку самовыражения. Легче себя чувствовать непонятым, отверженным и невинно обиженным, ждущим признания через 100 лет после смерти, когда кто-нибудь сдует пыль со спрятанных на чердаке шедевров, вместо того, чтобы пойти и учиться хотя бы в художественную школу, чтобы зритель во всех этих безвкусных и бездарных, аляповатых сочетаниях красок смог хотя бы интуитивно уловить какую-то форму! Я недавно на лекции студентам долго пытался объяснить, что законы композиции, в частности, золотого сечения, не выдумка и не прихоть, а существуют потому, что являются своеобразным мостом, азбукой понимания между зрителем и автором. Зритель подсознательно воспринимает любое художественное произведение по строго определенной психологической схеме, и если автор не владеет ее законами, он обречен на непонимание. Если взять, например, картину, ограниченную плоскостью полотна, как передать на ней объем? А движение? А конфликт? Для всего этого есть теория и техника, определенный набор художественных инструментов. Но это уже другая тема.

…Кто-то из наших, не выдержав, назвал все это мазней и проявлением шизофрении… Я с ужасом оглянулся, и мои догадки оправдались: рядом на кушетке сидел автор… Милый добродушный, он только улыбнулся смущенной улыбкой… Художника ведь может обидеть каждый…

Война и мир

…Нет никакого смысла быть праведником после смерти. Потому что твой пример, весь жизненный опыт, даже если и останется для потомков, будет не больше, чем обычная хрестоматия. Только редкие, особо настроенные люди смогут черпать вдохновение в опыте ушедшего человека.

Гораздо более весомо, если твоя праведность, является живым примером для окружающих тебя современников. Это не значит, что уделом твоего творчества или идеологии становится понятный и принимаемый всеми китч. Речь идет о единицах последователей, которые, несмотря на уникальность и неповторимость твоего личного пути, усмотрели для себя саму возможность прожить жизнь иначе, чем принято. За саму эту возможность, которую ты не упустил, они уважают тебя и ценят твою исключительную позицию, удивляясь одновременно, что подобная практика вообще возможна в таком противоречивом мире.

Один из важных моментов — умение видеть. Не видеть вытекающее из поступков человека зло — принципиально. Частые встречи с лицемерием, на грани прожженного цинизма, безусловно, отнимают последнюю веру в человека.

Такой человек не понимает, что конец его пути вполне тривиален, и я бы сказал, печален. Потому что сильных личностей, умеющих в ответ на неприятность или откровенно творимое в их адрес зло, улыбнуться, погасив в себе и лавину гнева и отстранив желание поставить подпись под приговором одним росчерком пера, таких в его жизни встретится очень мало.

Однако тех, кто все-таки в хрестоматию попадут, причешут, отмоют, сделают паиньками с детства и законсервируют для потомков или даже для пришельцев…

Дождь в Кракове

…Так я рассуждал, прогуливаясь по ночному Львову. Неделю назад похожим образом я проделал многочасовой марш-бросок по ночной Москве, и когда в 5.30 открылась ближайшая станция метро «Савеловская», я был равный среди жаворонков и отличался от них, разве что, горящими и отекшими ногами. Здесь же, во Львове, путь от вокзала до находящейся в самом центре площади Рынок, гораздо короче, всего минут сорок. Но проделать его, как ни странно, было страшнее.

Москва светилась вся вдоль и поперек, ночные рабочие с удивлением разглядывали одинокого прохожего, разговаривающего с собою в рукав ветровки. На самом деле я держал в руке диктофон, и воспользовался моментом наговорить текст пока все спали. Раза два подъехала патрульная полицейская машина — поинтересовались, не нужна ли помощь? Служащие «Макдональдса» вежливо прекратили мыть столики из брандспойта, пока я дожевывал свои бутерброды. Так я прошагал все Дмитровское шоссе от самых от окраин. Можно, конечно было сесть в такси, но рублевая наличка у меня закончилась, а принимают ли таксисты в Москве к оплате кредитные карточки, я не знал.


Во Львове меня все раздражало: у того же «Макдональдса», в начале проспекта Шевченко, сложенные в горку столики — присесть негде, и куча мусора, через которую трудно было пробраться к окошку. В принципе, до «Евро-2012» оставалась почти неделя, может, потом скопом все расчистят?

Город неприветлив. Я сорвал со столба, стоящего рядом со скульптурой Пресвятой Девы, себе на память плакат, изображающий наказание за двуязычие: вырезанный ножницами изо рта окровавленный язык. Плакатов было так много, что можно было бы обклеить ими несколько микрорайонов. Те, кто их клеили, наверняка уже спали, а те, кому их предстояло срывать — еще не проснулись.

Образ Богоматери натолкнул меня на мысль, что Ее Непорочность, принятая как догмат еще при Папе Пие IX, постепенно смывается с лиц даже посвященных, — мы все незаметно лишаемся чистоты… Нормой становится нечистоплотность, особенно мотивов. Происходит на глазах странное размежевание на полярные круги — либо рясу надень, либо бери от жизни все. Среднее — это, как правило, неудачник, социально не проявленный. Высмеиваются добродетели простых граждан, элементарные проявления человеческих чувств вызывают в лучшем случае улыбку с оттенком упрека в старомодности.

Продвижением товаров занимается реклама, которая всегда ориентирована на наши удовольствия. А их «включить» можно простыми символами: еда-питье-секс. Женские тела на билбордах можно встретить и в малярных робах, и с банковской карточкой на ладони. Вот такая внешне безобидная подача и «выбивает» платформу чистоты из детей уже к подростковому возрасту…


Ночной Львов… Вокруг красивейшие готические и романские соборы, в отличие от соборов, предположим, Брюсселя, выглядят весьма зловеще — неосвещенные громадины неожиданно появляются из-за углов.

В редких кафешках, правда, были люди: не только запоздалые парочки, но и те, кому уже пора было завтракать. В наушниках звучит львовская группа «ManSound», одна из моих любимых. Наконец-то я раздобыл их выступление «вживую» с Оксаной Билозир. Лет семь назад я проводил фотосъемку их совместного концерта во дворце «Украина», и каждый из участников, лично обещал мне прислать фонограмму. Но этого так и не случилось.

Через сорок минут я был у памятника Шевченко. Светало. Еще одна ночь раздумий уходила. Я примостился у единственного столика, возле какой-то пивнушки. Столик был завален коробочками от соседствующего «Мак-экспресса». Кофе обжигал, было сыро. Пьяная, на вид тридцатипятилетняя женщина протянула ко мне руку с не зажженной сигаретой. У меня не было ничего, чтобы дать ей прикурить. Тогда она возмутилась: «Между прочим, я — еврейская жена!» И с этой фразой направилась к толпе у окошка. Получив огоньку, она вернулась и, посмотрев на меня в упор, сказала: «Господин грузин! А грузины очень гостеприимные люди! Я чувствую теплоту!»

Мне ничего не оставалось, как быстро глотнуть остатки кофе, взвалить свой предательски выдающий дороговизну вложенной в него фототехники огромный ловепровский рюкзак и уйти. Да что там рюкзак, я как-то удивился, увидев, как американский репортер Ассошиэйтед-пресс заклеил черным скотчем название бренда на своем фотоаппарате, «ноу нейм» — хоть какая-то надежда не остаться без оборудования в мире воров.

Начинался дождь. До назначенной встречи — часа полтора-два. У отеля «Жорж» двое парней о чем-то оживленно беседовали с прилично одетой молодой женщиной. Я сначала заинтересовался этим разговором, просто как сюжетом, но очень быстро он мне стал неинтересен. Мои бесконечные командировки в разные уголки света, дорогие отели, как правило, сети «Хилтон» или «Рэдиссон», научили смотреть на такие сцены проще. Последний из них, в Москве, особенно удивил. Предупредительный персонал, ведерко красной икры на утреннем шведском столе, даже в Эмиратах внутри сети было скромнее, русские всегда умели удивить, и бесконечные интрижки вокруг постоянных посетителей…

Нас поселили в уютном особнячке, девчонки, с трудом выбрав себе комнаты, распаковали девайсы и с головой ушли в привычный для них виртуальный мир. Я же порадовался своей новой привычке — «не приносить свои домашние тапочки в новое место», лишь впитывать то, что меня окружает. Ноутбука с собой я не брал, а мобильная связь будет только до завтрашнего утра, до польской границы.

Через несколько часов я сидел во дворе дворца Потоцкого на концерте Джаз Феста. Играла немецко-белорусская группа. Все фамилии музыкантов были специфические и совсем не немецкие. Много экзальтированной молодежи. И таких же молодящихся людей в возрасте. Люблю джаз, но терпеть не могу культ джаза. Я сидел весь концерт на краешке клумбы, так как стулья были не предусмотрены, многие зрители заблаговременно захватили маленькие табуреточки. Прямо передо мной, на земле, расстелив коврик, полулежа хлебали пиво парни с девушками. Глядя на них, я пытался понять, что слышат они: тему, импровизацию, очередность участников? Вряд ли. Скорее всего, архаический размеренный ритм ударника «вгонял» их тела в привычные, вторящие заданному ритму бессознательные колебания, и они, как принято говорить, «расслаблялись» и «отдавались музыке». Ну еще и «тусовались».

Интересно было наблюдать за фотографами. Они подходили вплотную к сцене и целились длиннофокусными объективами кому-то из музыкантов в глаза. Потом отходили в сторону и общались друг другом. Музыка им была до фени.

На площади Яворского в маленькой кафешке подали пирожное с шариком мороженного, и все это было полито подожженной самбукой. Хотел «услышать голоса» — ждать пришлось недолго: из-за угла главную сцену фестиваля перекрикивали призывами к молитве капелланы из ближайшего собора.


На следующий день мы уже были в Польше. Поместье графа Ластовецкого расположилось в небольшом парке. Самого графа убили в конце XIX века на террасе собственного дома, и кровавые следы на кафеле, даже если и смывались после тщательной уборки, вскоре проступали вновь. Новый хозяин дома пан Ян до ночи рассказывал, что никто не может справиться с привидением, в нижних покоях есть небольшая каплица, но экзорциста так и не приглашали. Надеются, что граф сам успокоится. В номере восемь на втором этаже однажды грохнулся шкаф среди ночи, после того, как поселившаяся там женщина попросила убрать со стены небольшое распятие. Именно эту, восьмую, комнату заселили самые мужественные наши девчонки-журналистки, у нас с ними была общая ванная на два входа — если что, зовите! В восемь утра я спустился в холл. Старинное пианино с вечера не успели закрыть на ключ. Мне захотелось сыграть что-то светлое и возвышенное, сообразно заведению и утреннему настрою в нем. Сразу за стеной была домашняя часовня, у входа — барельеф Папы Иоанна Павла II. Я заиграл католические гимны и песнопения, которые еще немного помнил. На музыку начал сходиться народ, пришлось прекратить. Накануне вечером мы устроили многочасовой праздничный концерт — до хрипоты перепели все советские, украинские, одесские и детские песни, шестилетний Миша, взятый в поездку родителями-журналистами, был главным запевалой.

В приюте для людей, как теперь говорят, с ограниченными возможностями, нам подарили картины, нарисованные этими людьми. Картины очень яркие, наполненные смыслом. Теперь одна из них, с пестрым красочным букетом с черными пятнами ягод висит у меня в кабинете.

Везде образы Папы Иоанна Павла II. В образцовой сельской школе меня нечто осенило. Отчасти, думал я, КарольВойтыла — это его мирское имя — единственный поляк, наш современник, достигший одновременно высот и на престоле апостола Петра, и в призвании апостола Иоанна. В аккуратно подстриженном сквере, на бронзовом памятнике мне бросилась в глаза его цитата: «Иисус нуждается в тебе». Это было обращено к детям, собирающимся здесь на линейки. В общем-то ничего необычного в этой фразе, кроме одного. Традиционные институты веры навязывают стандарты, согласно которым, мы должны нуждаться в Боге, но мысль о том, что Бог нуждается в нас — принципиально иная!

Браво полякам, воспитывающим детей в таком благочестивом и благородном образе!


В католической Хорватии и православной Черногории, куда я попал через две недели, набожность выеденного яйца не стоит. Меджугорский образ Богоматери, такой же, как и на ограде в центре Львова, где она слезно просила о мире на Балканах накануне войны, размножили в Китае на пятиевровые сувенирчики. А ведь Она, Богоматерь Меджугорская, в своих откровениях предупреждала о предстоящей войне и просила молиться о мире. Не послушались…

Может, пролилось бы меньше крови. Ведь доказан факт, что французских солдат, носивших парижский медальон с Ее изображением, никакая пуля не брала.

Поляки горды и своей историей, и своим чистым образом веры. Может, оттого страну и не узнать?! Я был здесь пятнадцать лет назад — замухрыженные кочевники с баулами вывозили от нас все, что было можно. А сейчас — цветник, шляхта. С прозрачно работающей экономикой, где распределением средств занимается маленькая гмина, а не министры в Варшаве.


Сколько молодежи на улицах Кракова! В основном студенты. Лица спокойные, на девушках мало косметики. Вежливы. У автобуса английской сборной по футболу фотографируются с гиканьем только русские. Полиция и городские стражи не вмешиваются, и только отутюженный сотрудник британских спецслужб неспокоен — пытается оправдаться в рукав пиджака о ситуации на площади.

Не совсем, правда, понятно, почему англичан поселили именно в Кракове, не участвующем в текущих матчах чемпионата? Очевидно, отсюда лететь им на стадионы Донецка или Киева будет ближе… А вот Макдональдс удивил: булочки для сандвичей были выпечены в форме вдавленных шестиугольников футбольного мяча.

Мы жили в самом центре, на улице Коханивского. Навигатор давал сбой, и мы трижды проезжали нужное нам место. Наконец, все собрались, и как принято, за 15 минут до боя курантов начали разливать бренди в честь Дня журналиста. С праздником, коллеги! Дальше, естественно, потянуло на подвиги.

Ночной Королевский замок на холме Вавель мне, как по закону подлости, снова пришлось снимать в проливной дождь. Расставшись с удивленными коллегами, я двинул на мост через Вислу.

Друзья махали мне вслед. Некоторые мысленно крутили пальцем у виска. Однако никто не стал меня отговаривать. Все пошли греться, а я — мокнуть. Пришлось даже снять куртку и держать ее над фотоаппаратом, чтобы ураганный ветер не шатал штатив.

Наутро, как обычно, я застрял в книжном магазине, прикупив книг, а в обед была назначена съемка маленькой шоколадной мастерской и кафе. Подробностей не помню, так как шоколадом меня, сладкоежку, не угостили.


Через две недели, на горе Срдж над Дубровником, в Хорватии, в таком же «висящем» положении я безмерно благодарил Диму, своего брата — именно его тяжелый штатив с плавной манфроттовской головой «держал» на ветру 350-миллиметровый телевик. Как на ладони были заливы, яхты и старинный, словно игрушечный, город, обнесенный крепостной стеной, с его йогуртовым мороженным вкуса детства и великолепным пивом «Ожушко».

Здесь же, наверху, находится верхняя станция канатной дороги, уютные столики с зажженными свечами стоят на краю четырехсотметрового обрыва — волей-неволей парочки прижимаются друг к другу, так как от самого вида моментально кружится голова и без всякого вина. Чуть поодаль, на вершине, стоит освещенный мощным прожектором белый крест. Снизу его разглядеть непросто, но, думаю, с моря он должен быть виден хорошо. Еще днем я купил иллюстрированный путеводитель, но как часто бывает, фотографий именно с этой точки в нем не оказалось.

Прогуляться по крепостной стене — особое удовольствие. Уже на выходе вдруг обнаружилось, что у меня должен был быть входной билет. В храмах — интересные вещички: отлитые из серебра кисти рук, голеностопы, женские груди. Оказалось, у кого что болело, а потом вылечивалось, традиция обязывала одарить серебряной копией храм. За века собралась целая коллекция с огромными запасами серебра!

Особое внимание привлекли держатели лестничных перил в атриуме княжеского дворца — они имели форму сомкнутых рук. Лестница была крутая и уходила ввысь.

Каждый, наверное, ожидает, чтобы ему подали лестницу в небо. Только далеко не каждый понимает, что пройти по ней без опаски редко кто сможет. А все потому, что некому сопровождать, или хотя бы предложить перила, опору. Если они есть, тогда путь становится иным и главное — наполненным смыслом…

Я возвращался в старый город несколько раз, по мере освобождения от основных съемок. Но очень пожалел, что однажды заказал билет вместо круизного автобуса на шатл-боат от Сан Гардена. Маленькая утлая лодчонка на тридцать человек не справлялась с волной, как бы парнишка-рулевой ни пытался ее выровнять поперек волны. Все пассажиры были облиты с ног до головы и дружно держались за руки, парни прижимали к себе любимых, и всеобщая смесь ужаса и трогательного геройства весьма забавно сочетались на лицах пассажиров. Я же еще умудрялся при этом снимать в две камеры. Еще на причале, какая-то женщина с двумя маленькими детьми, завидев нешуточный шторм, сказала, что сдаст билет и поедет на такси. Теперь я ее вспоминал. Когда-то моя мама тоже в последнюю минуту отказалась от круиза на теплоходе «Адмирал Нахимов». Его последнего круиза.

Вечером мы с этой женщиной с детьми встретились снова, вместе возвращаясь в «Рэдиссон» на последнем шатл-бусе. Как же я рад был ее снова видеть, совершенно незнакомого человека!

Один день в Монтенегро (по-славянски Црна Гора) произвел неизгладимое впечатление. В этой стране нет ни своих денег (использовали по личной договоренности с Германией дойч-марки, а теперь их сменившие евро, но без права эмиссии), ни своих дорог, единственное вдоль побережья Адриатическое шоссе, проходящее через четыре страны из Италии в Албанию, через год северные соседи перекроют, вступив в Евросоюз.

Президент одной из самых молодых в мире республик (независимость провозглашена шесть лет назад) объявил строительство дорог национальным приоритетом страны. Две системы письменности — латиница и кириллица прекрасно сосуществуют, никому не мешая. Маленький город Пераст — типичный средневековый городок. Отсюда в центр Боко-Которского залива на два маленьких острова кораблики привозят толпы туристов. Вернее, на один — искусственный. Здесь есть церковь для молитв о мореплавателях. Второй же, природный, для сторонних глаз закрыт, строгий бенедиктинский монастырь издревле избрал это место в качестве летней резиденции и отдыха для уставших монахов.


Да, и еще… Несмотря на братоубийственную войну 1991—95 годов жители всех распавшихся стран бывшей Югославии живут в предельной вежливости и мире. Маленькая деревушка Меджугорье, затерянная где-то в горах Боснии и Герцеговины, с 1981 года принимает в год до миллиона паломников. Кроме того времени, когда шла война. Как Лурд или Фатима, где тоже были явления Божьей Матери. С одной лишь разницей — оба вселенских престола молчат и официально до сих пор не признают подлинность этих явлений. Или они просто не поняли слова Иоанна Павла II, напоминающего всем нам, что Бог, именно Бог, несмотря ни на что, всегда нуждается в нас…

Baltic alien (Балтийский чужак)

Рига

На автостанции меня никто не встретил. Мой экспресс пришел на час раньше, и я долго не решался по-русски спросить у прохожих, какой телефонный код Латвии, чтоб набрать нужный мне номер. На перрон с завидной регулярностью подходили новые и новые лайнеры: большие и маленькие, и от скуки я разглядывал мелькающие лица, пытаясь угадать про себя — кто они, эти люди, откуда и какими судьбами?

Автобус Киев-Рига оказался весьма уютным. Когда-то наши страны соединяла железная дорога. В принципе, дорога осталась. Но прямого поезда Одесса–Рига уже давно нет. Стюардесса прекрасно варила кофе. Остановка на белорусской границе не удивила — туалетный домик был на отшибе и лишен электричества, как и некоторые служебные помещения. Добраться до него среди ночи можно было и по звездам, но вот внутри пройти аккуратно мимо умывальника в кабинку было непросто.

Даугавпилс, или Двинск по-нашему, — единственная остановка, кроме Риги. Сонный город, большая часть населения которого и сегодня говорит по-русски, населенный и в прошлом преимущественно русскими (в том числе старообрядцами) и евреями, разил нищетой и убожеством. Последних тут уже почти нет. Бедные, давно не ремонтируемые машины, большие семьи в серых и неприглядных одеждах, цыгане, предлагающие сигареты дешевле, чем в магазине (в коих они по четыре доллара за пачку), — все это венчалось надписью на одном из домов сталинской постройки на берегу величественной Даугавы — надписью лаконичной, на русском: «Участь бомжей».

Может, это социальная реклама такая? Позже в Риге я видел на многих домах выведенное под трафарет по-русски: «Пей, кури, рожай уродов!»

Кто-то из моего рейса оставил в мусорном контейнере недопитую бутылку минералки «Миргородской». Сдержанный бомж отпил несколько глотков и, вернув её на место, пошел дальше заглядывать в соседние урны. За ним еще двое аккуратно достали бутылку, также сделали по несколько глотков, но, не допивая до конца, закрутили обратно крышечку и — положили бутылку в бак.

Я поерзал на скамейке — неизвестно, сколько еще придется ждать, и начал оглядываться: как бы избавиться от палящего полуденного солнца? Тень была рядом, но дотянуться до нее было невозможно. Прямо за мной, через старинный городской канал — в средневековье он отделял Старый город от предместья — стояли огромные ангары для дирижаблей. И маленькие прогулочные катера то ныряли, то выныривали из их огромных теней прямо на яркое солнце, отчего девушки-пассажиры с легким визгом жмурились, а кавалеры картинно, изящно, приставляли руки к козырьку, словно перед ними было открытое море. Дирижаблей давно уже нет, а в ангарах разместился огромный Рижский рынок.

Я все ждал, что как двадцать лет назад, ко мне подойдет полицейский и с характерным акцентом попросит предъявить документы: «Ка-а-кая це-ель ва-а-шеговизи-и-та в Ла-а-твию?!»

Рига

Как же я был приятно удивлен, что так упорно вытравливаемая из страны русская речь, а заодно и культура, так и осталась родной в этой маленькой, теперь уже европейской стране. Никто не скандирует, как двадцать лет назад: «Чемодан — вокзал — Россия» и не ставит круглые штампы в паспортах, в дальнейшем означающие невозможность приватизировать квартиру, или получить новую прописку, если закрывалось общежитие.

Круглый штамп фактически являлся отказом в получении вида на жительство. Пусть ты и прожил здесь всю жизнь, история твоей жизни зависела от настроения мелкого чиновника, и множество людей прошло через это унижение. Одна девушка рассказывала, что получив такой круглый штамп, потеряв прописку и не получив вид на жительство, она два года жила на нелегальном положении в каком-то общежитии с такими же как она «меченными». Не имея прописки, она не могла сходить к врачу, только к частнику, благо у нее тогда не было детей, она не смогла бы их отдать в школу. На таких нелегалов устраивали облавы — девушке этой дважды приходилось бежать среди ночи. Кого ловили, депортировали. Депортация из страны, где ты очень долго прожил на законных основаниях! А речь шла, между прочим, о тысячах людей! Даже если русскоязычная пресса заикалась об подобной проблеме, отовсюду раздавалось шипение: молодой демократии не дают встать на ноги.

Были и те, кому при регистрации повезло — чиновник вдруг мог проникнуться: «Родилась в Германии?! Отец служил?! — и со вздохом: Кто из нас не служил?» — ставил квадратный штамп в паспорт. Это было равносильно путевке в жизнь. По крайней мере, тебе разрешали оставаться жить в этой стране.

Тогда, в начале 90-х, люди не знали, что это только первый этап унижения. Потом им выдадут особые паспорта, действующие и поныне, не изменившиеся даже со вступлением Латвии в ЕС: паспорта «негражданина». Причем прямо в паспорте черным по белому написано: «ALIENS PASSPORT», что буквально означает «паспорт чужака», «пришельца»». И цвета они не такого, как у граждан. У граждан паспорта синие, у неграждан — фиолетовые. Не из Прибалтики ли пошла поговорка: «А мне фиолетово»?

«Да, такой паспорт — нарушение прав человека, но это и один из вариантов отстаивания права нации», — так ответил на мой вопрос в ходе подготовки материала один из высокопоставленных дипломатов, почетный член АН Латвии.

Но речь шла не только об отсутствии права голоса — многие еще и остались просто на улице без крыши над головой, выселенные из своих собственных квартир новыми хозяевами, когда правительство приняло решение вернуть собственность владельцам времен первой республики.

Сейчас редко вспоминают, что свой основной экономический подъем у Латвии был в составе Российской империи. В 1861 г. была проложена первая железная дорога между Ригой и Даугавпилсом, в 1862 г. основан Рижский политехникум. Рига постепенно превращалась в индустриальный центр, строились заводы (например, «Руссо-Балт»). И уж совсем не вспоминают о том, что именно Ленин дал дорогу независимости Прибалтике в первую очередь для того, чтобы дипломатически установить прецедент: признание Прибалтийскими странами — первыми, заметьте! — молодой советской республики и ее новой власти, от которой еще годы и годы после Октябрьского переворота отмежевывался весь мир.

Возвращаясь к домовладельцам. Часто доходило до серьезных разборок. В одном из домов на улице Элизабетес многие его жильцы знали: старушка, живущая в полуподвале — бывшая хозяйка всего здания. К ней относились с уважением, памятуя, что когда-то ей принадлежал весь дом. Старушку похоронили тихо, она была одинока. Как же были удивлены все жильцы, когда спустя много лет после ее смерти несколько наследников вдруг стали претендовать на владение зданием. Людей, по истечении установленного срока, могли выселить прямо на улицы. А могло и повезти. Как в этом доме, что на Элизабетес: назначенный от нового хозяина управляющий предлагал жильцам небольшие денежные компенсации, со словами: «Берите что дают, потом и этого не будет».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 135
печатная A5
от 621