электронная
252
печатная A5
550
18+
Зловещие забавы славянского бога

Бесплатный фрагмент - Зловещие забавы славянского бога

Объем:
364 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-8438-5
электронная
от 252
печатная A5
от 550

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Зловещие забавы славянского бога

1991 год

Ночь с 9 на 10 июля 1991 года

Юрий Александрович Громов ещё не знал, что видел свой последний сон в этой жизни. Он про­снулся среди ночи, в тот самый момент, когда кукушка настенных часов, висевших в коридоре, только-только «откуковала» положенные ей три раза. Сердце сжимала неизвестная доселе боль. Держась рукой за правую сторону груди, мужчина тихо вышел на кухню. Прикрыв за собой дверь, Юрий Александрович настежь отворил одну из больших оконных створок. В лицо пахнуло прохладой и сердце Громова, как будто, немного отпустило.

Там, за кухонным окном, в темноте улицы стрекотали сверчки, а со стороны железнодорожного вокзала, доносился шум уходящего вдаль поезда. Ночная тишина и лёгкий ветерок воздействовали на Громова лучше любого успокоительного.

Не включая свет, Юрий Александрович нащупал на подоконнике пачку сигарет и спички.

Присел на табурет. Закурил.

Сейчас, ему очень хотелось, хоть с кем-то поделиться своими впечатлениями, оставшимися от только что приснившегося, чрезвычайно реального, а потому и такого пугающего, кошмара.

Привиделось Громову, будто стоит он в длиннющей очереди за разливным пивом…

Люди постарше, наверняка припомнят лихие времена конца восьмидесятых — начала девяностых. То был период сухого, горбачёвского закона, когда водка отпускалась исключительно по талонам (точнее, в магазинах её вовсе не было), а очередь за пивом приходилось занимать с предыдущего вечера. Чуть позже, на смену периода алкогольных мафий, придёт эра финансовых пирамид, рэкета, Лёни Голубкова, спирта «Роял», Кашпировского и сумасшедшего роста цен. Но всё это, ещё впереди. А пока, Юрию Алек­сандровичу, ни с того, ни с сего, вдруг увидел себя, стоящего в очереди с бестолковой толкотнёй, матерными и недо­вольными ругательствами.

Вереница хмурых, обрюзгших мужиков с опухшими тёмно-красными лицами двигалась очень медленно. И всё же, сантиметр за сантиметром, Громов приближался-таки к заветному окошку. Предчувствуя свершение своих долгих ожиданий, Юрий Александрович уже начинает суетить­ся: пересчитывает зажатые в потной ладони деньги; принимается заранее доставать и открывать, припасённую для данного случая десятилитровую фляжку. Как вдруг слышит очень знакомый (будто из своего прошлого) окрик: «Юрка, помоги!». Оглядывается наш герой на тот голос и видит Виктора, своего друга и земляка, с которым восемнадцать лет назад служил на погранзаставе и который по­гиб в злополучном ночном дозоре.

Витька, как и прежде: молодой и одетый в ту же самую армейскую форму восьмидесятых годов, отчаянно отби­вался от пьяных отморозков. Тех самых хулиганов-алкашей, которых Юрий Александрович неоднократно видел здесь, близ этой самой стационарной «точки» розлива пива. Они «крутились» тут постоянно: вымогали деньги у мир­ных граждан и жестоко били всех тех, кто им в этом отказывал. Увы, но таковы были (в сугубо рабочем по­сёлке, некогда преуспевавшего, а ныне бедствующего крупного металлургического предприятия) порядки, таковой была суровая правда жизни. Воспитан­ная улицей и предоставленная сама себе, безработная молодёжь постепенно спивалась, наглела и, вот таким, примитивным способом пыталась выжить и утвердиться в по­сёлке.

Пьяная свара уже успели в кровь разбить другу нос и порвать армейский китель. Юрий, бро­сившийся было на помощь туда, в самую гущу событий, тут же осёкся. Заметив, что подошла его очередь, он не сдвинулся с места. Право, не мог же он, вот так запросто, бросить то заветное, ради чего отстоял здесь битых шесть часов. Выкрикнув: «Витёк, обожди немного, я сейчас!» — Громов скоренько сунул свою тару в чёрное окно непреступной пивной «амбразуры».

Уже через минуту холодная фляжка, с поднимавшейся над самым горлышком пеной вернулась в руки Юрия Александровича. Захлопнув крышку и перепрыгнув через бордюр, он незамедлительно ринул­ся к товарищу. Да только тот, к которому так спешил Юрий Александрович уже недвижимый ле­жал в серо-красном месиве крови и пыли, лицом вниз, раскинув руки в стороны.

Громов растерянно присел на землю, опустившись над бесчувственным телом друга.

«Ты что, Витюха?» — он повернул на себя товарища. Однако, вместо знакомого с юности лица, Громов в ужасе вдруг увидел его истлевший череп, сквозь чёрные зубы которого послышал­ся укор, дескать: Юрка, как ты живёшь? В ту же секунду тело Виктора, превратившись в лёгкий пе­пел, ссыпалось сквозь пальцы Юрия Александровича на землю.

«Бессмысленное, а потому и дурное видение. Вот интересно: к чему оно? К чему может присниться, подобная хрень?»

Пока Громов задумавшись, смотрел вдаль, его сигарета успела истлеть наполовину. А собственно в чём мог упрекнуть его армейский товарищ? Жил Юрий Александрович как все живут. Как обычный, среднестатисти­ческий обыватель. Как и положено: отслужил в армии, устроился на завод, женился. Двое детей, своя квартира. Куда не кинь, повсюду, ну, самая рядовая, рабочая биография. Да, и на предприятии, хоть и был он несколько обособлен от трудового коллектива, всё равно пользовался доверием и уважением. Даже учеников ему доверяли. Особо конечно, не выде­лялся, на рожон не лез, но и среди отстающих никогда не значился. Он всегда старался быть мало­заметным и простым рабочим муравьём в бурлящем муравейнике завода.

Однако увидев во сне друга, какие-то непонятные, скорее тяжёлые мысли и воспоминания, в одночасье навалились на Громова. Возможно, Юрий Александрович вспомнил, что восем­надцать лет назад, Виктор, сражённый пулей нарушителей государственной границы и фактически скончавшийся на его руках, просил Юрия обязательно зайти к его матери и невесте. Рассказать им, как погиб их сын и жених. Что не струсил он в роковую минуту, ни смалодушничал. А так же о том, что ближе и роднее, этих дорогих ему женщин, у него никого и никогда не было.

Однако «гражданка» так закрутила Громова, что не до этих ему было скорбных визитов. А после, как-то всё само собой и подзабылось. Да и какой был смысл, спустя год или того более, приходить к чужим ему людям, и вновь бередить их, да и свою память не самыми приятными армейскими воспомина­ниями…

Не вставая с табурета, Юрий Александрович открыл холодильник, достал с верхней полки запо­тевшую бутылку пива и прямо из горлышка, двумя глубокими глотками опорожнил её до дна. Обте­рев мокрые губы, попытался раскурить уже потухшую сигарету. Но после нескольких «холостых» затяжек, бросил окурок в пепельницу. После чего, тяжело вздохнув, покинул кухню — перед гряду­щим рабочим днём, требовался нормальный отдых…

— Ты чего? — проснулась Лариса, супруга Громова, когда Юрий Александрович вернулся в спальню.

— Да так, ничего. Просто, перекурил… — залезая под лёгкое покрывало, шёпотом ответил муж.

Около четырёх часов утра, сердце Громова внезапно остановилось.

* * *

Такого знойного и невыносимого лета не могли припомнить даже видавшие всякое местные старожилы. Ну, а данная ночь выдалась в это лето наиболее жаркой и предельно душной.

Мужчина, постояв какое-то время на безлюдном станционном перроне, вытер со лба испарину и, ковыляя на левую ногу, прошёл в помещение вокзала.

Выглядел тот мужичок чрезвычайно скверно. Одет он был в разодранные, давно не стираные брюки и очень грязный, протёртый до дыр пиджачок, накинутый на голое тело. К этому нелицепри­ятному портрету, пожалуй, стоит добавить и видавшие виды сандалии, найденные на прошлой неделе в одном из мусор­ных баков; небритое лицо; воспалившиеся веки и то, что он не мылся в течение последних нескольких месяцев. Потому и источал вокруг себя невыносимый «аромат» мочи, помойки и блево­тины. Подобное, антисоциальное явление, в народе именуется просто и лаконично БОМЖ.

Здесь следует заметить, что привокзальное отрепье в большинстве случаев ведёт весьма сплочённый и воинственный образ своего существования. «Вокзальные», в некотором роде, это особая (привилегированная, что ли) каста, среди прочего бездомного сброда. Чужаков, случайно просочившихся на их территорию, здесь не то, что не признают, а воспринимают как злейших врагов и встречают во все оружия. Ведь вокзал для нищебродов, это некий оазис на огромной карте города, очень удобное в «стратегическом» плане место. Зимой здесь всегда можно обогреться; переночевать и подкормиться в любое время суток. Тут всегда многолюдно, а значит, есть реальная возможность затеряться в толпе, выпросить милостыню и, в конце концов, собрать стеклотару, оставленную спешащими пассажирами.

Однако и здесь, на вокзале, как впрочем, и в любом ином месте, опустившиеся субъекты вынуждены соблюдать некие правила и совмещать, казалось бы, несовместимое. А именно: выживать в одиночку, используя любые сподручные способы (вплоть, до убийства себе подобных, ради сохранения собственной жизни) и одновременно, подчиняться законам стаи, в которой они, во­лею случая, оказались.

Первая гроза Бомжей — это, естественно, сотрудник милиции. Нет, куда-либо их не забирают, не садят в тюрьму за тунеядство или бродяжничество. Нищеброды для «ментов» — вообще, бесперспек­тивны. Взять с них нечего, а вони, как от канализации. В лучшем случае, их про­гоняют из служеб­ных помещений; в худшем, вывозят в иной район, куда-нибудь на окраину. Бьют чем не попадя: ногами, дубинками или какой-нибудь арматурой, после чего, оставляют там же, зализывать раны. Через некоторое время попрошайки вновь возвращаются на привокзальную пло­щадь — ведь здесь всегда тепло, сытно и уютно.

Вот и наш «герой», только что проследовавший в помещение вокзала, как и его «коллеги» по бро­дяжьему промыслу, живёт одним днём: случайным прикормом, либо единовременной подачкой.

Кстати, зовут его Васьком, Хромым, Васькой, либо просто Угрюмым. Этот самый Вася — бомж, что называ­ется: со стажем.

Таковым Угрюмый, конечно же, не родился. Когда-то, очень давно, и у него был свой дом, се­мья, работа. В общем, всё то необходимое, что подпадает под определение «благополучная и счастливая жизнь». Да только та самая, нормаль­ная, человеческая жизнь, после нелепой случайности, вдруг рассыпалась на мелкие кусочки.

От завода (где ранее работал Василий) нарезались земельные участки под будущий дачный посёлок. Не сказать, чтоб Васю уж слишком тянуло к земле. Скорее напротив. Вырвавшись по молодости, из родной деревни, он, без какого-либо сожаления, предпочёл городской быт агропро­мышленному комплексу. Однако дача была тогда, чем-то вроде символа престижа и преуспевания. А прихвастнуть пе­ред друзьями и потешить своё самолюбие, Василий любил и делал это при любом удобном случае.

И вот, в один из воскресных весенних дней, с женой Людмилой, Василий Иванович отправился на своём трудяге «Москвиче» посмотреть место, где через год-другой обязательно будет возведён двухэтажный коттедж. Да-да, ни лёгкий временный домик, а именно капитальное, двухъярусное строение (ни больше, ни меньше), так решил глава семейства.

К сожалению, судьба распорядилась несколько иначе и своего перспективного дачного участка супруги Уг­рю­мовы так и не увидели. Гружёный навозом ЗИЛ, принадлежащий пригородному совхозу, с пьяным водителем за рулём, выскочив на полосу встречного движения, влетел в автомобиль Василия Ивановича.

Жену Людмилу похоронили через три дня, когда Вася всё ещё прибывал в реанимационном отде­лении, в бессознательном состоянии.

Собственно, с этого самого момента и завершилось его «благо­получие». Беда, как известно, одна не приходит. После шести месяцев больничной койки, Васи­лий Иванович со второй группой инвалидности потерял и работу. Сами понимаете: во времена глобальных перемен (кои начались в стране в конце 80-х), немощных и убогих особо не жалуют. Детей забрала в деревню тёща и после аварии, он их так ни разу и не видел.

Не жил, а скорее существовал. Причём в рамках своего прошлого, своих воспоминаний о былом. Так наш ге­рой, как-то быстро и незаметно вдруг пристрастился к «зелёному змею». За каких-то полгода он пропил всё, что было в доме, что наживал в течение многих лет своей трудовой жизни. Постепенно, его «хибара» превратился в притон для поселковой алкашни. А на следующий год, во время январских праздников и студёных морозов, «благополучно» сгорела дотла.

Так Василий Иванович и оказался на улице, а потом и на вокзале. В деревню к родителям или к тёще, к детям — ехать ему было стыдно. Несколько раз пытался свести счёты с жизнью. И каждый раз, завершить начатое, он так и не решился, не хватало: то ли смелости, то ли воли.

Много воды утекло с того злополучного воскресенья. А Василий так привык к новому образу бытия, что ему уже начинало казаться, будто бы всю свою осознанную жизнь он провёл именно здесь, среди поездов, пассажиров и провожающих. О своём же прошлом, Угрюмов теперь вспоми­нал, не иначе, как о грустном сюжете из давно увиденного кинофильма.

Сегодняшний, очередной вольный день, был для Васи как никогда удачен. Можно сказать: нынче он несказанно разбогател. Мало того, что Угрюмый уже был пьян и сыт, так после всего прочего, у него за пазухой ещё и позвякивали две бутылки дешёвого самогона.

В данное время суток (в аккурат, после полуночи), «менты» обычно спали и бродяг не беспокоили. Потому, проходя в зал ожидания, Василий по-настоящему ощущал себя «королём пар­кета».

Осмотревшись и вновь смахнув капли пота с подбородка, Угрюмый нашёл-таки своим полупья­ным взглядом того, кого и искал. А именно Синюгу, при­таившуюся в углу зала.

Синюга — это грузная, оплывшая избыточным жиром женщина-бродяжка. Она частенько заглядывала на вокзал. Однако так и оставалась не признанной местными бомжами за «свою».

Поначалу, Синюгу бесцеремонно изгоняли с привокзаль­ных территорий, беспощадно били и пинали. А после, на её безобидные визиты (то ли из жалости; то ли оттого, что она, пусть и бомжиха, но всё же, женщина) перестали обращать какое-либо внимание.

В любую погоду и любое время года (как, собственно, и сегодня) Синюга была одета в зимнее, ядовито-зеленого цвета пальто, из которого: то там, то тут торчали ватные ошмётки. Кроме того, как и всегда, на ней были утеп­лённые штаны; пара-тройка кофт, одетых одна на другую; а так же, армейские кирзовые сапоги. Весь свой скарб, состоящий из нескольких огромных и замусоленных сумок, доверху набитых вся­кой дрянью, собранной из урн и помойных баков, она неизменно таскала с собой.

Её настоящего имени, никто не знал. Да она и сама, похоже, давно и основательно его подзабыла. Что же касаемо прозвища: Синюга.… Получила она его, за не сходящие с её лица синяки и побои, как результат ежедневных «разборок» с бомжами и сотрудниками правоохранительных органов в борьбе за место под солнцем. Её действительный возраст, так же оставался для окружающих под покровом тайны (а может и не тайны, а несмываемой, въевшейся грязи). С равновероятным успехом, Синюге можно было дать: как тридцать, так и семьдесят…

«А почему, собственно, и не провести нынешнюю ночь с дамой?» — подумалось в ту минуту Василию. Нет, о каком-либо ин­тиме не могло быть и речи. Этот природный инстинкт, вместе с иными желаниями подобного рода, у нашего ге­роя давно атрофировались, словно ненужный организму атавизм. В данном случае, подразумевалось разнообразие в выборе собутыльников.

Как ранее уже упоминалось: вокруг бродяжки было расставлено несколько тюков с тряпьём, гнилыми яблоками, пустыми бу­тылками и прочей дребеденью, от вида которой нормального человека могло и стошнить. Отодви­нув одну из таких авосек, Василий подсел к бомжихе.

— Знаешь?.. Когда я вошёл в зал, сразу понял, ты и есть моя судьба… — сходу заговорил Угрюмый. Сей­час, под парами выпитого ранее алкогольного суррогата, даже Синюга не казалась Василию, такой уж и страшной. — …Возможно, это и есть некое провидение или та самая любовь с первого взгляда.

Синюга с подозрением покосилась на незваного собеседника. Подсевший оборванец был ей как будто бы знаком. Причём, исключительно с негативной стороны. Од­нажды, он жестоко её избил за поднятую с пола мелочь. Потому, предчувствуя очередной мордобой, бродяжка с опаской придвинула к себе сумки. Но после того как Угрюмый распахнув пиджак, показал ей торчащий из-за брюк бу­тыль с мутной жидкостью, разулыбалась во весь свой беззубый рот.

— Да и ты мне, вроде, уже давно приглянулся… — как бы смущаясь, она придвинулась к Ваську и всем своим видом показала, что нынче она готова практически на всё.

Молодые люди, сидевшие поодаль и наблюдавшие с самого начала за столь необычной встречей, тихо засмеялись. Ну, а когда те ребята ещё и стали невольными свидетелями чрезвычайно «роман­тично­го» объяснения в любви, то «заржали» уже в полный голос.

— Пойдём-ка отсюда, дорогая… — подхватив с пола пару увесистых тюков, предложил Василий. — …Терпеть не могу свиней и хамов, готовых опошлить самое святое.

Источая вокруг себя смрадный дух, парочка нищебродов вышли на перрон и медленно направи­лись к небольшой тёмной рощице, притаившейся меж железнодорожных путей.

— Душновато сегодня, — подметила Синюга, расстёгивая верхнюю пуговицу своего зимнего пальто.

— Да уж. Не меньше тридцати семи градусов. И ни намёка на мало-мальски ветерок… — ответил вспотевший бомж и указал на импровизированную «обеденную зону», сложенную из старых дере­вянных ящиков. — …Прошу к столу.

По первому стакану выпили молча. Просто разговор как-то не складывался. Когда же самогон ударил в голову, Василия, в буквальном смысле, понесло.

— Эх, Синюга-Синюга.… Ведь я, не всю жизнь бродяжил, да побирался. Как-нибудь я отвезу тебя в Москву, покажу столицу. Увидишь, какой у меня шикарный дом. Двухэтажный коттедж в центре города. Внутри всё в коврах, в хрустале, в мраморе. В гараже новенькая «Волга»…

Договорить, точнее домечтать, он так и не успел. Его перебила бродяжка.

— Так почему ж ты из помоек кормишься? — искренне изумилась она.

— Сложная история.… Если в двух словах, то с женой я поссорился. Знала б ты, какая она у меня стерва. Да собственно, сам я её и разбаловал. Каждый день с цветами, с подарками, а ей всё мало. Вот и пришлось мне хлопнуть дверью. Наверняка, ждёт сейчас, переживает. А я из принципа не вернусь… — тут сообразив, что слегка переборщил, Угрюмов осёкся и продолжил менее эмоционально. — …Да приеду, приеду, конечно. Куда же я денусь. Ещё немного поброжу по бескрай­ним российским просторам и обязательно вернусь. Ни то колёса у машины заржавеют.

— Везёт тебе… — тяжело вздохнула Синюга. В отличие от Василия, подвыпившая бродяжка ударилась в меланхолию. — …Тебе есть, куда вернутся.

— Конечно. Уж кто-кто, а я успел позаботиться о своей старости. А как иначе? Ведь целым танковым полком, в своё время командовал. А как в ногу ранили, так и списали меня в запас. Сама пойми, ну какой я домосед, если всю свою созна­тельную жизнь по дивизиям и гарнизонам мотался? У меня и танк свой был. Кстати, забыл ска­зать, что я танкист.

— А дети? — прищурилась Синюга.

— Какие дети?

— Дети, спрашиваю, есть?

— Ах, дети… Ну, конечно: имеются. Двое… Нет. Трое. Только они уже взрослые. Старшему… — на пару секунд Василий призадумался. — …Кажись, семнадцать. Точно, семнадцать. В ар­мию, скоро пойдёт. Собираюсь определить его в авиацию…

— Вот-вот и лето кончиться. Вновь наступит зима… — в очередной раз, тяжело вздохнула бомжиха. — …А я и не знаю, куда податься. Надоело мне по теплотрассам и колодцам лазить. Непутёвая я. Мужа из армии, так и не дождалась. Молодость прогуляла, ребёнка в детдом сдала и осталась одна одинёшенька. Ни кола, ни двора — короче, голь перекатная. Эх, кабы начать сейчас, всё с самого начала.

— Не переживай, подруга. Найдём мы и тебе счастье. — Вася попытался успокоить Синюгу.

— А какое оно, это самое счастье? И вообще, есть ли оно?

— Конечно, есть. Оно, не может, не есть… — не к месту пошутил Угрюмый.

— Рассказал бы. Как оно хоть выглядит?

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… — усмехнулся нищий. — …Давай-ка, прямо сейчас встанем на рельсы и пойдём по шпалам навстречу своей судьбе. Или побоишься?

— Побоюсь, — не задумываясь, ответила бродяжка.

— Прекращай. Ведь ты пойдёшь не одна. С тобой будет настоящий мужчина. Допьём бутылку по скорому и сразу двинем… — Василий передал стакан собеседнице. — …Держи, горемычная. Вмажь, и более не переживай. Даже не сомне­вайся, найдём мы своё счастье.

— В Москву, что ли, отправимся?

— А то, куда же? Только там, в столице нашего государства, все мечты и сбываются. Уж поверь мне, старому прожжённому вояке.

— И далеко, до неё?

— Да нет. Денька за два доберёмся. Если спать не будем.

— Нее… — замотала головой Синюга. — …Без отдыха я не смогу.

— Устанешь, так заночуем. Подумаешь, чуть задержимся. Своё счастье ты искала годы, а тут, каких-то пять-шесть дней. Уж как-нибудь перекантуемся.

* * *

Хоть и прожил Сашка совсем немного (каких-то, двадцать лет) однако повидать за эти годы он успел всякое. Пережил и перетерпел парень действительно много. И, тем не менее, так тоскливо на его душе, как нынешней ночью, ещё никогда не было.

С самого детства Саня мечтал быть военным. Свою жизненную цель стать офицером, он поставил перед собой ещё в школе, после того как потерял обеих своих родителей и, вместе с младшей сестрой, остался на бабушкином попечении. Окончив СПТУ, пытался поступить в танковое училище, но «прова­лил­ся» на первом же экзамене («на этом чёртовом сочинении»).

Справедливости ради здесь следует отметить: что, не поступив в «военку», наш Санёк особо не отчаялся. «Подумаешь… Не вышло в этот раз, получится в следующий…»

Осенью он ушёл на «сроч­ную», рассчитывая уже через год поступить в училище, используя льготы предос­тавленные военнослужащим, проходящим военную службу. Романтика армейской службы продолжала манить юношу, не дава­я ему покоя.

От природы Александр был физически крепок, вынослив и высок ростом. Потому и попал он в ВДВ — подобные качества в десантуры всегда были в цене. А после «учебки», парень очутился на Афгано-таджикской границе.

Та граница, скажу я вам, в начале 90-х прошлого века — это, вообще, особая тема.

Здесь, ощущением скорого развала Советского Союз была пропитана вся политическая обстановка некогда дружественной республики. Эти же настроения присутствовали и в войсках, дислоцированных на территории Таджикистане. Предчувствуя не самые радужные перспективы, связанные с неминуемым мас­штабным сокращением, а так же лишённая центрального управления армия, по сути, брошенная на произвол судьбы, медленно деградировала. Пьянство и воровство в среде офицеров стало, если не нормой, то уж точно, обыденностью. Само понятие «офицерская честь» перестало иметь какой-либо смысл. Глупые и необдуманные приказы, за которые никто не нёс никакой ответственности, отдавались практически ежедневно. Этим разбродом и шатанием не преминули воспользоваться и бандитст­вующие формирования с территории сопредельного государств.

Вывод советских войск с территории Афганистана был завершён более двух лет назад. На гра­нице через реку Пянж воцарилось определённое спокойствие. Однако на смену воинствующих по идейным соображениям моджахедов, пришёл не менее жестокий и изощрённый враг — наркокар­тель, переправлявший на территорию Таджикистана сотни килограмм отборного героина, который и расползался по бескрайним просторам Союза.

Именно здесь юношеские иллюзии по поводу идеализации профессии военного, у Сашки и начали посте­пенно таять. Увидев изнанку армейской реальности, он уже не хотел куда-либо поступать. Желание было лишь одно: побыстрее выбраться из этой «жопы» и поскорей вер­нуться домой.

Ещё вчера Сашкина рота вступила в неравный бой с фактически регулярной армией афганского наркосиндиката, пытавшегося переправить через границу караван смертельного порошка. А уже се­годня, от этой роты остался лишь взвод, без офицерского командования, да ещё и плотно зажатый в горном ущелье. На помощь двум десяткам, оставшимся в живых солдат, особо никто не спешил. Нафиг надо было кому-то подставлять свою голову под пули и отдавать жизнь, фактически ни за что. «Не смогли, по-доброму, договориться с боевиками, сами ввязались в эту отчаянную и бессмысленную бойню — вот пусть сами из неё и выпутываются».

А караван с азиатской «дурью», тем временем, благополучно и беспрепятственно миновав гра­ни­цу, ушёл вглубь содружества. Час-другой и боевики, сопровождавшие груз, вернувшись назад. Они, про­сто на просто, закидают ущелье гранатами, и пиши: пропало.

Кто б только знал, как не хотелось Александру погибать на чужбине. Тем более тогда, когда до долгожданного «дембеля» оставались считанные месяцы и все его мысли потихоньку начинали ви­тать уже далеко на «гражданке»: с водкой, друзьями и порочными девицами. Однако и стушеваться, схаля­вить, прикрыться спинами сослуживцев, не говоря уже о добровольной сдаче в плен, он так же был не в праве.

— Саня, тебе не кажется, что пора бы нам что-то предпринять. Из оставшихся ребят, по званию ты старший. Тебе, сержант, и рулить. Тебе, и карты в руки. Пацаны устали ждать грамотного, командирского решения. С наступлением темноты, как пить дать, перережут нас, словно ягнят или, того хуже, живьём сжарят. Давай-ка поду­май: как нам, с наименьшими потерями выбраться из этого гребенного каменного мешка.

То, о чём так тягостно размышлял сейчас Сашка, взял да и озвучил рядовой Чернышев, по прозвищу Чёрт. Получил он эту кликуху, за свой не­уёмный характер, весёлый нрав и патологиче­ское свойство, вечно попадать в какие-либо неве­роятные переделки.

Андрей Чернышев, единственный (не считая самого Александра) из остатков роты, являлся «старослужа­щим» и был на год старше самого сержанта. Тем не менее, выше «рядового», из-за своих постоянных «залётов», в армейской иерархии он никогда не поднимался. Впрочем, и сам Андрей, не особо к этому стремился. Сашку, вообще, удивляло: как этот парень, до сих пор, не попал в дисбат или тюрьму.

Любому старшему по званию или должности, тяжело иметь в своём подчинении неформального лидера, беспрекословного авторитета, коим и являлся в подразделении Чернышев. Ох, и намучился Сашка с этим Чёртом. Ведь приказы и распоряжения сержанта, не редко исполнялись солдатами, лишь после одобрения рядовым Чернышевым.

И вот, кажется, настал для Александра тот самый час, когда Андрей потерял свойственный ему кураж и, похоже, был сейчас несколько растерян. Подобным благоприятным для сержанта случаем, грех было бы не воспользоваться.

— Мужики!.. — по-товарищески обратился Сашка к собравшимся вокруг него солдатам. — …Ни для кого не секрет, что мы по уши в дерьме. Чтоб прорываться с боем, у нас слишком мало сил. Двадцать бойцов — это ни армия, и даже не рота. Однако и ждать, ничего не делая, смерти подобно. Ведь помощи нам ждать, уже не откуда. Посему я принимаю, как мне кажется, единственно правильное решение. Два-три человека останутся здесь. Имитируя прорыв, они стянут на себя большую часть сил противника. Остальные, с наступлением сумерек и с первыми выстрелами, спустятся по верёвке вниз. После чего, двинутся вдоль обрыва по правому склону уже к своим. Итак. Здесь остаюсь я, и ещё кто-то. Естественно, по его же собственному желанию.

— Сержант, можешь рассчитывать на меня… — выкрикнул один из военнослужащих.

Тут же, его примеру, последовали и остальные солдаты.

— Я, тоже останусь… И я… И я не подведу… Сержант, ведь ты, меня знаешь… — наперебой, заголо­сили солдаты.

— Стоп. Всем тихо… — рявкнул Сашка. — …Что за балаган? Повторяю ещё раз: здесь остаются двое.

— Тогда, давай бросим жребий… — вновь предложил кто-то.

— Ага. И ты, сержант, будешь участвовать в этой «лотереи», на равных со всеми условиях… — оживился Чернышев. В его руках уже был коробок спичек. — …Жуть, как люблю я всевозможные «русские рулетки».

— Обожди ты со своим жребием… — возмутился Александр. — …Быть может, кто-то и вовсе не имеет желания подставляться под пули.

— Да кто ж будет их спрашивать?.. — игнорируя возражения старшего по званию, Чернышев про­должал возиться со спичками. — …Мы в армии, или как?.. Не знаешь — научим; не хочешь — заста­вим.

— Раненые, в любом случае, уйдут… — Сашка, всё же попытался оставить за собой последнее слово. — …И хорош, пререкаться со старшими.

— Да какой ты, на хрен, «старший»?.. — усмехнулся Чёрт. Он быстро пришёл в себя и уже вновь был на коне. — …«Мужики, я тут, принял решение…» — писклявым голосом Андрей передразнил сержанта. — …Ты бы, Саня, ещё заплакал. Нет, чтоб гаркнуть. Дескать: ты, засранец; и ты, недоделок — останетесь здесь и будете прикрывать наши задницы. Остальные, мелкими перебежка­ми за мной. Короче, вот двадцать пять спичек. Так уж и быть, раненых мы отпустим.

Вмешиваться, дабы повлиять, каким бы то ни было способом на дальнейшее развитие событий, Александр был уже не в со­стоянии. В который уж раз, невероятным и в то же время наглым об­разом, рядовой Чернышев вырвал из его рук бразды правления. Сержанту оставалось лишь наблюдать и, наравне с ос­тальными солдатами уповать на «слепой» жребий.

«А быть может, этот самый Чёрт, именно сейчас, и спасает мне жизнь? Возможно, до гробовой доски я буду вспоминать его лишь добрым словом!» — совсем уж неожиданная мысль вдруг мелькнула в голове Сашки.

Андрей, тем временем, отвернулся. Закрывая своими телом руки, он быстренько перетасовал «колоду» спичек. А затем резко развернулся к военнослужащим, протягивая перед собой пучок спичечных го­ловок.

— Ну, смертнички.… Начнём, что ли? Игорёха, будешь первым… — Чернышев обратился к ближайшему от него солдатику. — …Тяни. Длинная. Везучий ты, Маслов… Теперь, Иван… Длинная. Тоже, счастливчик… Славка… Длинная… Поздравляю… Вован, теперь ты…

Беспрекословно подчиняясь Андрею, молодые люди по очереди тянули свою судьбу. О чём думал каждый из них в тот роковой момент; о чём молил Бога; что переживал — оставалось лишь догады­ваться. Однако поводов для грусти, ни у кого из участвующих в жребии пока что не было. Сего­дня им сопутствовала удача.

Наконец, очередь дошла и до сержанта.

— Санёк, тебе тянуть… — по-дружески, Чёрт подмигнул старшему.

Слегка прищурившись, Александр выдернул-таки из рук Андрея свою спичку.

— Короткая… — огласил «приговор» Чернышев. — …Вот видишь. А ты, Саня, волновался. Поехали дальше. Костя. Длинная. Миха…

Пока «разыгрывалась вторая путёвка в никуда», Александр был сам ни свой. Судорожно мусоля в своих руках обломок спички, с каменным лицом он молча размышлял о своём.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 252
печатная A5
от 550