электронная
Бесплатно
печатная A5
380
18+
Химера

Бесплатный фрагмент - Химера


Объем:
230 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-2626-3
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 380
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

— Выбор должен быть

даже если этот выбор…

— Всего лишь некое движение,

совершенное в темноте?

1725. Нашатырь

Яркие звезды покоились в черном небе — словно алмазы в ладони бархатной перчатки. Золотой сочельник, канун Рождества. В эту ночь девушки ворожат на женихов, и сходят на нет запреты, и размыкаются цепи, и темные гении пристально глядят — с небес ли? из бездны? — на грустную нашу землю. Одни из нас молят бога, чтоб пронесло, чтоб не заметило, не разглядело их черное око, другие же просят, ждут, жаждут замеченными быть — да только на них не смотрят…

Легкие санки, изящные, с причудливым прихотливым декором, сделанные будто по заказу капризной принцессы, беззвучно и стремительно летели по белому снегу. Так золотая лиса бежит по сугробам — от охотников ли, или навстречу чему-то, что дразнит ее любопытство. Санки остановились у бывшего дома казненного боярина Кикина (заговор о свержении монарха, квалифицированная казнь через четвертование). Ныне дом, конфискованный у семьи заговорщика, превращен был в музей, и в музее сем по приказу покойного государя Петра собраны были редкости и курьезы со всех сторон света, и стояли в банках заспиртованные уникумы.

Дверца у санного возка открылась, и на снег сошел господин в собольей шубе, великолепной шляпе и в маске — многие персоны носили такие маски, желая остаться неузнанными. Господин поднялся на обледеневшее музейное крыльцо, постучал сперва тихо и скромно, но, не дождавшись ответа, развернулся к двери спиной и несколько раз ударил каблуком — так, что массивные доски дрогнули и запели.

По ту сторону двери зародилась паника. Три сторожа, они же истопники, они же — дневные экспонаты музея, так называемые монстры, в меру своей фантазии отмечали приближение Рождества. По кружкам разлит был спирт, бережно и, как верилось сторожам, незаметно сцеженный из банок с мертвыми уродами — мутный медицинский раствор с беловатыми хлопьями. Сторожа — карлик, микроцефал и шестипалый мутант, все трое в солдатской зеленой форме — уже сдвинули праздничные чаши и готовились вкусить нектар, когда дверь затряслась и загрохотала.

— Он, — вздохнул сокрушенно двупалый карлик Фома, и поставил праздничную чашу обратно на столик — Фома обхватывал кружку своими двумя пальцами крепко, как клещами, — нет ему покоя.

— Так сочельник, вся нечисть на землю стремится, — шестипалый Яков спрятал кружку и поплелся открывать. Микроцефал Степан только хлопал глазами — в силу слабых умственных способностей он не осознавал, ни кто явился, ни зачем — понял только, что пить пока нельзя.

— Милости прошу, ваше благородие, — Яков распахнул дверь, и нарядный господин впорхнул в музей — словно легкая морозная фея, сопровождаемый поземкой и холодными сквозняками. Яков прикрыл за ним створку, господин оглядел сторожей и спросил тихим и отчетливым голосом, по-русски, но с сильным акцентом:

— А где ваш гермафродит?

— Убег, — отвечал общительный Фома, — или убегла. Скушно им с нами стало.

Четвертый сторож, гермафродит, и в самом деле, из музея недавно сбежал — то ли соскучился, то ли нашел свое счастье.

— Зажги мне свечи, карапет, — велел господин Фоме, — и проводи до двери.

Фома ловко возжег на подсвечнике три свечи и повел гостя за собою. Тот шел среди банок и чучел, не глядя на уродов, задевая полами пушистой шубы страшные экспонаты — словно было ему все равно. Фома посветил — и гость открыл своим ключом низкую потайную дверку, забрал у сторожа подсвечник и вошел. Дверка захлопнулась, и Фома поспешил к товарищам.

— Что, нашел? — Яков достал спрятанную кружку, — Будем, братцы.

Чаши наконец-то сдвинулись, звякнули, глупый Степан отхлебнул и спросил:

— А кто это был-то?

— Кавалер, — кратко ответствовал Яков.

— Это Демон, — пояснил дружелюбный Фома, — Кавалер казненный, Демон, как сочельник, или просто луна растет — он приходит, ищет свою голову.

— Так у него голова — на плечах, — не понял Степан.

— Значит, она — не его, — кратко отвечал Яков, — а ему своя надобна.

Вдали, из тайной комнатки, послышался грохот.

— Неужели приставил? — изумился Фома, и все трое отставили кружки, и наперегонки бросились — смотреть, как кавалер приставил себе свою настоящую голову.

Увы, если кавалер и пытался — попытки его не увенчались успехом. Подсвечник стоял на столе, озаряя банки с двумя заспиртованными головами — мужской и женской. Женская голова принадлежала когда-то красавице Машечке Гамильтон, казненной царем Петром в пароксизме презлобства в год смерти маленького наследника. А вторая голова была та самая, кавалерская. Странно, конечно, что гость ее хотел — кавалерская голова была без глаз, поклевана птицами, хоть и заметно было, конечно, что некогда — казненный был замечательный красавец.

Нарядный господин валялся на полу, перед столом с головами, в распахнутой шубе, с рассыпанными черными волосами — шляпа его откатилась далеко в угол — и пребывал в глубоком обмороке.

— Видишь, Степка, у него своя черная, а он — белую хочет, — поведал Фома товарищу секрет кавалерских голов, — Давайте, братцы, отнесем его.

Яков и Степан подхватили кавалера с пола, как сломанную куклу — он и был, как куколка, легкий и хрупкий, разве что шуба тяжеленная. Фома подобрал шляпу, взял подсвечник, и ловко своими клешнями закрыл потайную дверцу на ключик — а ключик вернул кавалеру в его карман. Пока гостя тащили среди банок и чучел — кровь пошла у него носом, запачкав белоснежный галстук — то ли ударился, когда падал, то ли просто был нездоров. Фома отворил двери на улицу — санный возок ждал хозяина, кучер распахнул дверцу и помог погрузить бесчувственную ношу, заодно подтер собственной варежкой и кровь из носа. Сердобольный Фома сунул обморочному кавалеру под нос тряпку, смоченную нашатырем — тот передернулся, и ресницы дрогнули, значит, жив — Фома надел на кавалера его шляпу, и нашатырь от носа убрал.

— Бывайте, ваше благородие! — прокричали сторожа вслед удаляющимся саням, и вернулись в тепло, к своим кружкам.

Сани катились по темным улицам. Звезды спрятались, набежали тучи, и из туч посыпался хлопьями нежный, сочельничий снег. Кавалер в санях открыл глаза, вытер перепачканное кровью лицо тонким кружевным платком, снял перчатку и приложил к стеклу теплую руку — чтобы протаяло, и можно было смотреть. Видно стало в проталинке — как сходят на землю белый снег, и бесконечный холод, и непонятные силы, таинственные и необъяснимые, верить в которые — позор для образованного человека.

1713. Крыло голубя

В Риге снега почти не было, а здесь его навалило по уши. Ледяным и слепяще-звездным выдался сочельник года одна тысяча семьсот тринадцатого. Ранним утром, на постоялом дворе, пока кучер «переобувал» карету, переставляя ее с колес на санные полозья, молодые господа сонно таращились с крыльца на утреннее звездное небо. Старший из них с удовольствием узнавал на своде небесном знакомые созвездия и тут же их называл по именам, а младший — только зевал, прикрывая узкой ладошкой розовый рот.

В карете ехали они втроем — юные бароны фон Левенвольде, средний и младший, и камердинер Кейтель, молодой еще человек, но уже вполне упитанный и степенный. Как только карета стартовала с постоялого двора, Кейтель завернулся в шубу, опустил на лицо до самого носа меховую шапку и в таком убранстве отправился на свидание к Морфею. Молодые господа отчаянно мерзли, тщились натянуть шерстяные гетры до бедер, и тоскливо зарывались носами в свои пушистые муфты.

— Едем, едем, из столицы славной и древней — в столицу новую и поганую, — капризно и сердито проговорил младший Левенвольд, — у себя дома мы были сыновья пленипотенциария, а здесь станем — выскочки лифляндские, одни из многих, они у себя, наверное, и слова такого не знают — uradel…

— Ну, ты мог бы и не ехать, — лениво возразил его брат, согревая дыханием тонкие, в перстнях, пальцы — и пар клубился из его рта, как у человека, курящего трубку.

— И что бы мне было делать — жениться? Сделаться первым в истории лифляндским султаном? — юноша произнес эти слова с таким комическим недоумением, что брат его рассмеялся.

Фридриху Казимиру, или Казику, как звали его дома, исполнился двадцать один год. Он был заметно выше двух своих, прямо скажем, невысоких братьев, и до недавнего времени считался самым красивым из всех троих. Два года назад оспа исклевала его лицо, словно жестокая птица. Если не подходить близко и не вглядываться — что там, под краской — он был все еще очень хорош собою, стройный, как Аполлон, обладатель римского профиля, чернейших локонов, оленьих глаз и безупречных манер. Казик знал четыре языка — французский, итальянский, греческий и латынь. В университете прочили ему великое будущее, и отец, обер-гофмейстер принцессы Софии-Шарлотты, супруги русского наследника Алексея, призвал одаренного юношу к себе, на придворную службу. В последнем отцовском письме содержалось несколько весьма прозрачных намеков — что за дерзкие планы строит почтенный Герхард Левенвольд в отношении своего среднего сына.

Младшему, Густаву Рейнгольду, вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Родные звали его Рене, а рижские дамы и девицы дали мальчишке прозвище — фреттхен, хоречек — за вкрадчивую проникновенность. Узкий в плечах и тонкий в талии, он и в самом деле походил на этого гибкого, хищного зверька. Рене из Риги бежал, вернее — был эвакуирован. Он рано утратил цветок своей невинности, и предпочитал женщин замужних и постарше, но отчего-то вышло так, что сразу три девицы из мещанок нежданно оказались от Рене брюхаты. Для него нашлось место рядом с братом в карете до Санкт-Петербурга — и проказник Рене удрал, оставив мать и сестру улаживать его дела. Рене тоже был брюнет, с глубокими глазами ночного зверя и узким белым личиком, которое несколько портила постоянная злая гримаска. Тонкие усики и серьги, по замыслу Рене, должны были делать его старше, но выходило — черт знает что. Бездарный Рене не знал толком ничего, кроме французских романов и французских же стихов, и старший брат их, Карл Густав, Гасси, говорил о нем, жестоко смеясь: «Если бы ты был костяшкой домино — ты был бы — пусто-пусто».

Карета остановилось, и в переднее окошко видно стало — как сорвался со своего места кучер и сиганул за сугроб.

— Забавно было бы, если бы он совсем от нас убежал, — мечтательно произнес Рене.

— Наверное, съел за ужином что-нибудь не то, — предположил разумный Кейтель. Он привстал, подышал на круглое, как иллюминатор на корабле, переднее окно, вгляделся и успокоил, — Вон, сидит, шапка видна.

Рене тоже подышал на свое окно, приложил к заиндевевшему стеклу теплую ладонь — и ладонь отпечаталась на стекле. Стал виден высокий, до середины кареты, ледяной сугроб, и на вершине сугроба, на корке ледяного наста — крошечная огненная лисичка. Лисичка с любопытством смотрела на Рене и даже сделала по направлению к карете несколько несмелых шажков.

— Казик, смотри, — Рене толкнул в бок сонного брата, по уши завернутого в волчью шубу. Казик глянул в ледяную проталинку и тут же машинально потянулся — к пистолету на поясе.

— Не надо, Казик, зачем? — остановил его Рене, — Она нам все тут провоняет.

Кучер вернулся на облучок, лисичка прыснула прочь — огненным росчерком по белому снегу — и сани помчались.

В новую столицу, город Петера, сани вкатились уже на ночь глядя. Братья-бароны и Кейтель не без страха смотрели на недостроенные дома и неизбежно сопровождающие строительство разрушения, в темноте еле видные в оконные проталинки, и оттого еще более страшные.

— Чаша горькая нас ожидает, — смиренно проговорил Казик. Рене и камердинер не ответили — по пути их растрясло так, что отнялся язык.

Кучер немного поплутал по темным, разрытым улицам и наконец отыскал дом, что арендовал Герхард Левенвольд — дом был купеческий, деревянный, но большой и приличный. Не чета, конечно, их рижскому каменному дому… Карета въехала во двор, взлаяли собаки, слуги с фонарями побежали с крыльца — встречать. Казик выбрался из кареты, пошатываясь от усталости. Отец спустился к нему от дверей и раскрыл объятия — круглый и крепенький, как грибок, он был на полголовы ниже сына. Кейтель выполз из кареты, держась за бока и причитая, и сел бы в снег — не подхвати его под руки дворня.

Рене, завернутый в пушистую шубу, сидел в карете и смотрел злобными глазищами, словно пойманный волчонок — идти он не мог, в пути у него онемели ноги. Из дома вышел еще один человек — беловолосый детина роста и сложения поистине богатырского, оглядел приехавших, и в три шага оказался возле кареты.

— Вот и ты, моя Смерть! — обрадовался Рене, и весь устремился к нему, и белокурый гигант подхватил его на руки, словно пушинку, и внес в дом — а Рене обнимал его за шею и что-то шептал на ухо. Имя гувернера молодых Левенвольдов и в самом деле было Deses, что по-французски и значит — Смерть.

Десэ уложил своего воспитанника на козетку в гостиной, ловко стащил с него обледеневшие гетры и негнущиеся ботфорты, и с самым невозмутимым лицом принялся массировать юноше ноги. Мимо них тащили в комнаты дорожную поклажу, порозовевший в тепле Казик взволнованно рассказывал отцу, как они ехали, и как доехали, и доносил последние рижские сплетни.

— Десэ, а в этом доме — у тебя тоже есть секретная каморка? — шепотом спросил Рене своего учителя — и лукаво ему подмигнул.

— Да, есть, — усмехнулся Десэ. Правильные черты его то и дело сводило судорогой — если бы не это, Десэ был бы настоящий красавец, — Как только ты придешь в себя, малыш — я все тебе покажу.

— И Казику? — с ревностью спросил Рене.

— Обойдется Казик, — совсем тихо прошептал Десэ, — образина бестолковая.

Во дворе послышался звон бубенцов — прилетели еще одни сани, высокие и легкие, как комарик-карамора.

— Вот и Гасси! — отец посмотрел в окно и тотчас узнал — чьи это сани, — Все не чаял вас дождаться…

Десэ встал с козетки и неслышной тенью — что удивительно было для его комплекции — выскользнул из комнаты.

На пороге гостиной явились двое — два кавалера в подбитых мехом плащах, и под плащом у обоих белел генерал-адъютантский мундир — светился таинственным лунным светом, словно спрятанное сокровище. Под мышкой каждый из кавалеров держал чудесную пуховую шляпу, и шпаги их висели в роскошнейших портупеях, обвивших владельцев, словно драгоценные аспиды — на таких кавалеров захолустным юношам приходилось разве что любоваться, завистливо разинув рот.

— Простите, папи, но мы к вам совсем ненадолго, — первый из вошедших поклонился хозяину дома, — только взгляну на наших оболтусов — и, увы, мы сбежим от вас — ведь нас ожидают дамы.

Отец тут же извинил его — и, в самом деле, говорившему можно было простить и пущие прегрешения. Гасси, Карл Густав, был не очень высок, но великолепно сложен, и словно мерцал изнутри — теплым светом живого искристого обаяния. Парика он не носил — впрочем, как и его спутник — и темные волосы вились по его плечам, будто живые змеи. Во взгляде Гасси не было той многозначительной томности, как у Рене или у Казика, он смотрел прямо и решительно, и делалось ясно, отчего зовут его иногда — «неистовый — Amoklaufer — Гасси». Римский нос, фамильная черта всех Левенвольдов, добавлял лукавства его физиономии, но ровно настолько — чтобы маска римского патриция ожила и сделалась симпатичным человеческим лицом.

— Казик, дитя мое! — Гасси заключил в объятия среднего брата, и полы плаща колыхнулись, а перевязь звякнула, — Ты холодный, как ледяная статуя! И хорош — тоже как статуя, даже несмотря на преодоленный путь. А где же наш малыш, наше картавое недоразумение?

Рене легко поднялся с козетки — словно не он только что умирал на ней — сделал к брату несколько невесомых шагов, и чулки его заскользили по дощатому полу. Злая гримаска вернулась на лицо Рене:

— Я здесь, Гасси.

— Привет, Рене, — Гасси не стал его обнимать, но сказал с ехидной усмешкой, — Если бы ты был норвежским воином, Рене — в Вальхалле ты получил бы имя — «Ни Выстрела Мимо». Я наслышан о твоих рижских подвигах.

Рене надулся, а старший брат продолжал:

— Разрешите представить вам моего приятеля, Виллима де Монэ. Вилли, это мои братья Рене и Казик, с отцом ты знаком. Виллим Иванович — генерал-адъютант Его Величества, о чем, впрочем, так и кричит его адъютантский мундир.

Скромный Виллим Иванович вышел на свет божий и склонил свою светлую голову в изящном поклоне. Казик завистливо ел его глазами, а Рене тут же сделалось стыдно за себя — лохматого с дороги и стоящего посреди комнаты без обуви, в позорных шерстяных чулках. Рене дернулся было сбежать обратно на козетку, но Гасси удержал его за плечо — жесткими цепкими пальцами:

— Погоди, Рейнгольд. Вилли, помнишь, я говорил тебе — как вы похожи с моим младшим братишкой. Рене, правда, растрепан и не накрашен, но немного фантазии — и ты увидишь, что же такое я находил в тебе все это время.

— Мне кажется, это всего лишь фантазия, Гасси, — проговорил его отец с осторожным недовольством.

— Разве? — Гасси обнял за плечи — одной рукой недоуменного Рене, другой — смущенного великолепного Виллима Ивановича, и подвел обоих к зеркалу, и отошел — чтобы, наверное, не портить картину. В зеркале отразились две физиономии — почти детское личико Рене с его бархатными глазищами и нелепыми усиками, и бело-золотой ангельский лик Виллима Ивановича, с красиво очерченной челюстью, бровями, словно недоумевающими, и невозможно-синими глазами. И да, тоже с нелепыми модными усиками. И, если приглядеться — они и вправду были как разлученные близнецы, только разной масти. Как Schneeweißchen und Rosenrot из старой немецкой сказки. Похожие, и столь же — разные. Рене и прекрасный Виллим Иванович быстро переглянулись, и Рене спросил, и в самом деле, слегка картавя:

— Правда ли, что Его Величество зовет всех своих адъютантов — min bruder?

— Это так, а знаешь ли — почему? — лукаво отвечал ему Виллим Иванович — вопросом на вопрос.

— Вилли, нам пора, — вскинулся вдруг Гасси, и подхватил товарища под локоть, и увлек его с собою, даже не попрощавшись — в легкие санки, и бубенцы брякнули, а санки — умчались.

— Гасси-Гасси… — с притворной обидой вздохнул отец, — Пойдем, Казик, я отведу тебя в твою комнату. А тебя, Рене — проводит Десэ.

Рене пожал плечами. Любимым сыном он был у матери, но не у отца. Рене встал коленями на козетку, прислонился к стеклу — лбом и носом. Опустевший двор исполосован был санными следами, словно спина каторжника после ударов кнута.

— Пойдем, малыш, я тебя провожу, — Десэ возник за его спиной — и отразился в черном стекле.

— Десэ, отчего это царь зовет своих адъютантов — min bruder? — спросил его Рене.

Десэ отвечал, как и подобает учителю — спокойно, отчетливо и разумно:

— Оттого, дитя мое, что брудершафт — знаешь ли ты такую древнюю рыцарскую традицию? Пили, целовались — вот все и сделались братьями.

Самым ранним утром, в пять пополуночи, когда улица за окном была еще черна и пустынна, и даже вороны дремали еще в гнездах — Рене проснулся в своей новой узкой кровати, оттого, что гувернер Десэ потряс его за плечо.

— Ты же хотел посмотреть мою каморку? — шепотом спросил Десэ, — Если тебе еще интересно, идем.

Рене тут же выбрался из постели, отыскал наощупь на полу войлочные туфли, накинул на рубашку протертый домашний халат, короткий в рукавах, и вышел из комнаты вслед за Десэ. Десэ бесшумно прокрался по коридору, прикрывая свечу ладонью, и в самом конце коридора — отодвинул на стене облезлый коврик, изображавший триумф Юпитера и Юноны, и скользнул за потайную дверцу. Рене змейкой просочился следом, Десэ прикрыл за ними обоими дверь и теперь зажигал свечи — в лампах, развешанных на стенах его каморки. Лампы вспыхивали, озаряя — колбы, реторты, перегонные кубы, медные весы и керамические ступки, — все, что так необходимо алхимику в его многомудрых занятиях.

— Я будто снова дома, — тихо и счастливо вздохнул Рене.

— Мы можем проверить, помнишь ли ты еще хоть что-то, — Десэ закончил зажигать лампы и взял с полки несколько склянок, — Только сними свой халат, а не то ненароком зацепишь что-нибудь рукавом. Твой отец часто этим грешит — то мышьяка манжетой зачерпнет, то цианида — и все тащит с собою в дом, за стол, в тарелку… Я уже устал ловить его на краю этой пропасти.

— Отец еще работает с тобой? — удивился Рене. Он снял халат и бросил на лавку, и закатал повыше рукава рубашки — на всякий случай.

— Нет, ему нужен только результат, — усмехнулся Десэ, — Так что же, сможет ли мой лучший ученик сделать то, что мы с тобой называли — укус сонной мухи?

— Для кого? — быстро спросил Рене.

— А кто у нас сегодня представляется кронпринцессе как новый камер-юнкер? Если это ты — я, пожалуй, поставлю все эти банки назад.

— Увы… — грустно вздохнул Рене и тут же вскинул на Десэ свои выразительные глаза, — Если это буду я, Десэ, если вдруг — это буду все-таки я… Ты же ничего не делаешь просто так, что ты за это хочешь?

— Когда это случится, я и попрошу тебя, ладно? — Десэ пододвинул к Рене склянки, — Выбирай, и выбери правильно. И скажи мне, чего тебе здесь не хватает.

— Вот, вот и вот, — Рене отделил три нужные склянки от одной — ненужной, — А не хватает — белладонны. — и после паузы прибавил задумчиво, — Вряд ли ты хочешь быть представленным ко двору.

— Спасибо, наелся, — отвечал Десэ, и лицо его дернулось.

— Если ты еще делаешь митридат, тебе нужны — разве что люди, — сомнамбулическим голосом проговорил Рене, уже смешивая в ступке три порошка, и Десэ подал ему — четвертый, — Как я мог забыть про этот твой вечный голод, ты же — Смерть.

— Угадал, — опять усмехнулся Десэ, — с тех пор, как Гасси запретил мне работать на мызе, этот голод я испытываю постоянно. Я не могу продолжать — без людей. Мой митридат все никак не двигается с места.

— Я дам тебе людей, Десэ, — тихо и твердо пообещал Рене, — как только смогу. Наш сонный поцелуй готов, можешь принимать работу.

— Первый ученик все сделал правильно, — одобрительно кивнул Десэ, — одевайся, я выпущу тебя, чтобы ты вернулся в свою постель до рассвета.

— Казик! Ты же виделся уже с кронпринцессой, какова она? — Рене опять стоял коленями на козетке, и дышал на окно, чтобы протаяло, и можно было смотреть. Казик вертелся перед зеркалом в новых камер-юнкерских туфлях с высоченными красными каблуками, принимал галантные позы и взбивал кудри.

— Я передавал ей содержание от царя, пять тысяч золотых, в доме ее родителей, — припомнил Казик, жеманно щурясь, — и принцесса так и пожирала меня глазами. Будь ее воля — съела бы вместе со шпагой и париком. Она совсем никакая, Рене. Бледная, лупоглазая, тщедушная, и оспа ее не украсила. Зато при ней есть подруга, Юлиана фон Остфрисланд, как раз в твоем вкусе, в обхвате — вот такая, — и Казик пошире раскинул руки, — я представлю тебя ей.

— Премного благодарен, — поморщился Рене. Вошел степенный округлый Кейтель, поставил на стол поднос с кувшином имбирного лимонада и двумя стаканами. Разлил напиток по стаканам и почтительно удалился к двери. Казик тут же взял стакан и сделал несколько жадных глотков. Рене повернулся к нему, перегнувшись в талии:

— Ты как цапля на этих каблуках. Ну-ка, пройдись — как бы ты не напугал принцессу своей пластичной походкой. Тебе нужно упражняться.

Казик сделал несколько неуверенных шагов, прошелся туда-сюда перед зеркалом, — и в самом деле, выходило дергано и неуверенно — потом двинулся к окнам по какой-то ломаной траектории и, наконец, растянулся посреди комнаты, нелепо взмахнув руками. Рене спрыгнул с козетки, склонился над ним и взял его голову:

— Что с тобой? Казик?

Кейтель и Десэ появились в комнате одновременно, но Десэ успел быстрее:

— Проклятые каблуки! — Десэ снял с Казика одну туфлю, и ловко повернул в руках его ступню — так, что хрустнуло, — Так лучше?

Казик заорал и сел на полу:

— Что ты сделал, идиот? Ты что, сломал мне ногу?

— Вправил то, что было вывихнуто, — смиренно отвечал Десэ, — вашей милости стоит впредь выбирать себе каблуки пониже. Вы порвали связки, и вряд ли сможете ходить в ближайшие пару недель.

— Врешь, мерзавец, — Казик попытался встать, опираясь на Рене и на Кейтеля, и тут же рухнул обратно.

— Кейтель, вам стоит сходить за доктором — мне больной не верит, — произнес Десэ с видом оскорбленной добродетели, — я мог бы наложить вашей милости повязку и даже шину, но если меня здесь обвиняют в некомпетентности…

— Перенеси меня на диван, — зло попросил Казик. Он боялся Десэ — еще с тех пор, как тот был его гувернером. Казик знал, что отец его зависим в чем-то от этого человека, и меньше всего хотел с Десэ поссориться или его разозлить. Он уже и сам поверил, что Десэ вправил ему ногу, а вовсе не вывихнул.

— Как прикажет ваша милость, — Десэ подхватил Казика, и на пару с Кейтелем перенес его на козетку. Казик был выше, чем Рене, и у Десэ не было ни сил, ни желания в одиночку носить его на руках.

— Что же теперь делать? — в отчаянии заламывал руки гофмейстер малого двора. Казик с лубком на ноге лежал, как болван, в своей спальне, а кронпринцесса ожидала обещанного ей камер-юнкера — этим же вечером.

— Принцесса хочет камер-юнкера — принцесса получит камер-юнкера, ваша баронская милость, — невозмутимо проговорил Десэ, кружевным платком стряхивая пудру с плеч своего нанимателя, — Слава богу, у вас их два.

— Что ты, Рене ребенок, — отмахнулся безутешный гофмейстер, — было бы ему хотя бы двадцать…

— Дайте мне взглянуть на его метрики, — попросил Десэ, — возможно, я вашу милость утешу.

— Вот, смотри, — Герхард протянул ему документ, — что тут сделаешь? Таких малолетних нельзя принимать на службу. Проще выпустить Казика с палкой, пусть хромает.

— Пустое, — Десэ пробежал глазами метрику, — как хорошо, что ваш дьякон не умел писать даты словами, только цифрами. А в церковной книге — можно попросить кого-нибудь поправить, да и я могу съездить…

— О чем это ты? — спросил с живой надеждой старый придворный.

— Вот же, — в руке Десэ, как по мановению феи, явился хирургический скальпель, — Восьмерка легко превращается в тройку, вот вам и еще пять лет к возрасту вашего Рене. Теперь любой поверит, что ему двадцать — еще бы, с такими-то усами. А в книге, где это записано словами — кто-нибудь да поправит, как это вам приспичит.

— Дай-ка, — гофмейстер поднес документ совсем близко к глазам, — Ловко ты… теперь даже мне кажется, что там тройка. Ты всегда носишь скальпель с собой?

— Почти, — с кривой улыбкой признался Десэ, — Видите, пригодилось. Шпага с моей профессией слишком обременительна. А верно ли, что в Риге наше малолетнее дитя обрюхатило аж целых трех дур?

— Молчи об этом, — зашипел на него Герхард, но и в шипении его слышалась скрытая гордость, — мне обещали уладить это дело. Только вот дорого обойдется… Чем старше дети — тем дороже стоят их шалости.

— Фреттхен дорого стоит, ваша милость, — произнес Десэ, и тотчас пообещал с какой-то хищной нотой в голосе, — но скоро он окупит свою цену. Года не пройдет — и потраченное на мальчишку вернется к вашей щедрой милости сторицей.

— Принеси мне белокурый парик, эти все не подходят, — велел Рене Кейтелю. Он стоял перед зеркалом в лучшем своем наряде, так густо набеленный, что лицо его казалось стертым, только глаза чернели на белой маске, как у привидения. Он только напудрился, но ничего еще на лице не нарисовал — ни бровей, ни губ, и черные волосы его были зализаны назад и убраны под сетку. Кейтель удалился, Рене вдел в уши длинные, алмазными каплями, серьги, и мгновенным движением изобразил на лице — высокие, словно недоуменные брови, синие стрелки и капризный карминный рот. Кейтель внес деревянного болвана под рыжевато-белокурым париком. Рене расчесал локоны — уверенным, но осторожным движением — и, зажмурившись, надел парик на себя. Открыл глаза — и увидел в зеркале белокурую бледную бестию.

— Когда я догадался, что Кейтель именно тебе несет этот белый парик — решил было, что мой сын рехнулся, — в комнату вошел отец.

— А что думаешь — сейчас? — лукаво улыбнулся Рене и склонил набок кудрявую голову — как любопытная птичка.

— Забавно, — оценил отец, — и пикантно. Это Керуб вдохновил тебя подвести глаза синим?

— А кто это — Керуб? — не понял Рене.

— Тот приятель Гасси, Виллим де Монэ, с которым ты не так давно любезничал — его прозвище Керуб. Так зовет его матушка Екатерина.

— Отчего же?

— Ей кажется забавным. Он де Монэ — Демон — вот и вышел у нее на контрасте Керуб. Матушка обожает давать придворным прозвища.

— А что с нашим Казиком? — вспомнил вдруг Рене.

— Доктор накачал его опием, проспит теперь до завтра. Заложили карету, мы вот-вот едем. Ты готов?

Рене взял со стула камер-юнкерские туфли с красными каблуками, поставил на пол и осторожно вшагнул в одну, потом во вторую. Как та девочка из сказки, примерявшая хрустальные башмачки.

— Надеюсь, хотя бы ты не рухнешь с этих каблуков на грешную землю, — вздохнул отец.

— Вряд ли, папи. Такие каблуки разве что сделают меня ближе к богу.

Отец вгляделся в него, словно заново узнавая, прищурил глаза, снял с подзеркальной полки банку с золотой пудрой, обмакнул в золото пушистую кисть и несколькими точными, отработанными движениями словно окропил своего нового белого ангела:

— Вот теперь — готово. Едем же к твоей принцессе, мой мальчик.

Его дебют. Первый выход в свет, и первые его райские врата. Премьера — после стольких рижских репетиций. Разученный танцующий шаг, гибкий поклон, поцелуй руки.

Она другого ждала — демонического и темного Фридриха Казимира, младшую копию скандального Гасси Левольда, ее гофмейстер давно сулил принцессе эту новую игрушку. Да только ангельски-белый — палевый этюд Каравака, точный список с царицыного сахарного Де Монэ — он был лучше, чем Фридрих Казимир, этот новый мальчик, Густав Рейнгольд, молоко и мед, темный янтарь в золотой оправе.

Он преклонил колено — рыцарский этикет, тридцать поколений орденских шпионов, отравителей, повес вот так же предлагали себя из века в век, государям и государыням, и принцесса на миг увидела — все эти темные тени за его спиной, как два муаровых длинных крыла. Белоснежный, но с черными крыльями ангел. Мейсенская воздушная статуэтка — и с темным ядом в тайнике, в фарфоровой сердцевине.

— Как куколка… — по-французски тишайшим шепотом выдохнула за ее плечом Юлиана.

Он склонился перед принцессой, и, не отнимая губ от ее руки, поднял глаза — подведенные синими раскосыми стрелками. Но — янтарно-карие, с едва заметным кровавым просверком на самом дне. И принцесса засмотрелась, упала в омут — бог весть, что говорил он, по-немецки ли, по-французски? Правильные, регламентом предписанные слова все перепутались у нее, и Шарлотта пролепетала только:

— Я думала, у Левольдов черные волосы…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 380
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: