электронная
108
печатная A5
479
18+
Хаос

Бесплатный фрагмент - Хаос

Объем:
330 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-8018-1
электронная
от 108
печатная A5
от 479

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1 марта

Я всегда спешу и всегда опаздываю.

Я всегда встаю раньше, чтобы всё успеть. Но никогда не успеваю вовремя.

Очень важно быть пунктуальным, важно приходить вовремя. Важно прийти в то время, в которое я сказал, что приду.

Но я всегда и везде опаздываю.

Я встаю раньше, собираюсь раньше, я постоянно держу в голове, что должен успеть. И опаздываю.

Сегодня я появился на работе вовремя. Сегодня я успел. Score!

Привет, моя ёбаная работа. Работа, делающая меня никем, обезличивающая меня и мою сущность. Привет, работа, обесценивающая мой опыт, нивелирующая моё мировоззрение, уравнивающая меня с толпой баранов, бездумно бредущих по маршруту «из ниоткуда в никуда, а потом мы умираем».

В баре бардак.

Я бармен. Я работаю в баре. Наливаю бухло, слушаю чужие истории, натираю стаканы, попиваю сам. Помимо этого, я бармен в модном баре. Поэтому к стандартным барным обязанностям добавляется ещё и необходимость сосуществовать с людьми, неистово устраивающими своё положение. С официантами и официантками, клеящими богатых клиентов, с менеджерами, делающими то же самое или ищущими новую работу у клиентов, которые могут её им дать. Я постоянно нахожусь в эпицентре боевых действий за место под солнцем людей, уважения к которым не то что не испытываю, а и не могу испытывать.

В баре бардак.

Ликёры и газировки, липким слоем покрывшие стойку. Десятки отпечатков пальцев на стаканах. Наплывы на гейзерах бутылок. Пустые бутылки кругом. Бумажки, этикетки, крышки, костеры, кофейные зёрна. Кругом. Загаженные барные ножи и открывашки. Ноги липнут к полу. Носик кофемашины для молока, покрытый толстым слоем молочной накипи.

Я ненавижу бардак на работе.

Хотя вообще, это было ожидаемо. Практически всегда, когда я прихожу на работу, в баре бардак. Люди, с которыми я работаю, чрезвычайно небрежны по отношению ко всему, что не принадлежит лично им. Чтобы они изменились, им нужно перепрошить мозги. Вшить в них извилину, которая будет отвечать за ответственность по отношению к окружающему.

Тем не менее я удивлён бардаком. Я просто удивлён. Без причин. Это просто факт.

Сегодня я пришёл на работу вовремя, а она всё такая же ебаная, как и была. И её ежедневный бардак — вот он.

Внимание, вопрос:

Что меняет факт моего прибытия сюда вовремя сегодня?

Я отмачиваю и начисто вытираю стойку. Я отмываю, а после вытираю стойку так, что теперь любой человек, садясь за неё, просто положит на её поверхность локти, а когда он уберёт локти со стойки, ему не придётся стирать пиджак. Который, наверное, стоит в несколько моих зарплат.

Это массивная стойка из первоклассного дуба. Она пропитана тысячами историй и натёрта локтями огромного количества людей. Она знакома с тоннами точек зрения и галлонами жизненного опыта всех тех, кто сидел за ней. Эти проплешины на лаке есть не что иное, как сама жизнь, собранная из множества уникальных видений мира тех самых людей, которые в мою смену не прилипнут к стойке пиджаками. Или куртками. Или рубашками. Футболками с длинными рукавами. Платьями.

Я отмываю спид-рэк и длинную полку под стойкой. Я несу на мойку и сильной струёй горячей воды вымываю до скрипа резиновые коврики для стопок. Насаживаю на кол чеки. Если у вещи есть своё место — она должна находиться именно на нём. Место чекам — на стальном колышке с деревянной оснасткой.

Я собираю соки по банкам, сливая из нескольких открытых в одну. Персиковый — к персиковому, и так далее. Я выгребаю из ниши стойки весь мусор, протираю полки с бутылками, мою сами бутылки и вытираю насухо. Я зову казашку-уборщицу и прошу как следует вымыть пол. И пока она моет, я смотрю за тем, чтобы она делала это именно как следует. Мне насрать, что её зарплата меньше моей квартплаты. Она устроилась сюда мыть пол — пусть моет как следует. Меньше попиздит по телефону в курилке. Сэкономит на межгороде с Казахстаном и купит себе лишний бич-пакет.

Я сливаю начавший каменеть кофе из поддона кофемашины, мою и натираю её до блеска. Я мою горячей водой холдеры. Я разбираю их и мою щёткой. Я мою их до состояния, когда внутреннее дно под стальным фильтром сияет. Я мою его до видимости меня в отражении. И вытираю насухо. Я делаю именно так. Я всегда мою холдеры именно так. Каждый день. Я натираю кофемашину до состояния сухого блеска. На ней нет капель воды, тем более кофе. Она сухая, чистая и блестящая. Она та самая кофемашина, из которой я лично очень хочу попить кофе. Из такой кофемашины я сварю себе эспрессо с равномерной бежевой кремой, и отпивая его, я буду чувствовать нечто незыблемое. Я буду ощущать твёрдость самой земли и жизни, которая на ней происходит. И я хочу, чтобы каждый, кому я варю кофе, имел возможность почувствовать именно это.

Моя работа, несомненно, дерьмо. Но она не делает дерьмом меня.

И конечно, носик для молока.

Когда ты приходишь в бар, это первое, куда стоит смотреть. Носик для вспенивания молока есть отражение отношения бармена к тебе. То, как бармен относится к носику кофемашины, есть то, как он относится ко всему, кроме себя. Ни за что на свете я не сяду за стойку к бармену, за спиной которого кофемашина, чей носик покрыт молочной накипью.

Чтобы сделать молочную пену для капучино или латте, нужно опустить этот самый носик в холодное молоко и включить пар. Пар вспенит молоко, и ты нальёшь пену в капучино. Если не протереть носик, на нём останется молоко. Оно никуда не денется, не испарится, оно будет сохнуть. Ровно до следующего капучино, когда к уже присохшему слою добавится следующий. И в каждый новый капучино будет добавляться засохшее молоко от всех предыдущих. Это всё равно что не помыть посуду за кем-то, положить в неё еду и дать следующему человеку.

В мою смену носик для молока блестит независимо от того, сколько капучино я делаю. После каждого молока я протираю носик, направляю в решётку и даю пар, чтобы очистить поры.

                                          ***

Я принёс с мойки чистую посуду и расставил по полкам. Осталось получить со склада товар и натереть стаканы. Составляю список товара, иду на склад.

Склад находится пол-этажом ниже бара, в цоколе. С самим складом всё в порядке, с цоколем тоже. Но с лестницей в цоколь тотальный трэш. Она очень узкая, наверное в полметра, может чуть больше. У неё очень высокие ступеньки. Даже несмотря на мои два метра роста, они высокие. Помимо того что высокие, они ещё и все разной формы. И все смотрят кромкой вниз.

Как в каком-нибудь мультике про парижское кафе, в котором сидит Амели Пулен, обёрнутая клетчатым пледом, и разбивает своей сраной ложкой сахарную корочку на чёрт знает чём в кофейной чашке, глядя пустым взглядом в пустоту и понятно только ей одной чему улыбаясь. В той самой чашке, которую принесла с мойки Золушка, преодолев эту уходящую в бесконечность лестницу, ступеньку за ступенькой, в здоровенных деревянных ботах, надетых на тощие, как спички, ноги.

Короче, нелепая мультяшная лестница.

Когда несёшь бухло по ней, приходится смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Причём бухло несёшь в широкой пластиковой таре, из-за которой ничего не видно. Плюс берёшь побольше, чтобы не ходить дважды. Ну или трижды. Над лестницей нависают балки, трубы вентиляции и ещё какая-то железная хуйня. То есть помимо того что смотришь под ноги, нужно следить и за тем, чтобы не удариться головой. Задачу усложняют уборщицы, после которых ступени становятся скользкими. Этим ступеням много лет, за годы их существования они были залиты всем, чем только можно, из барной карты. А в барной карте хуева гора жидкостей, которые, пропитав ступеньки, отлично размокают от влажной тряпки и потрясающе скользят.

Я специально ношу на работе кроссы с резиновыми присосками, чтобы не упасть с этой лестницы.

Кроме того что лестница сама по себе опасная, по ней туда-сюда носятся официанты. Нет, они не ходят. Они только носятся. Они ходят в курилку. Они ходят, куря, в курилке, разговаривая по телефону с людьми, которых увидят после работы, но несмотря на это они тратят в сумме на разговоры по телефону часа по три в день каждый.

Им дешевле купить рации, чем платить за сотовый: они общаются с одним и тем же человеком. Часами. Это либо девушка, либо парень, либо мама.

Официанты ходят есть в столовую. Они ходят принимать заказы. Ходят на кассу. Ходят на кухню и в бар уточнять заказы, если, например, клиенту нужно мясо с кровью, а не medium rare.

Официанты в ресторане ходят везде. И только относить заказ они бегают. Просто потому что это единственное, что они не готовы делать нормально. Это их работа. Относить заказ — основная функция официантов. И именно эта функция для них наиболее незначительна.

Ты поднимаешься по лестнице, у тебя в руках здоровенный поднос с бутылками. Они все стеклянные. То есть если уронить бутылку на пол, она однозначно разобьётся. Ты смотришь под ноги, чтобы наступить правильно, и следишь за тем, чтобы не уебаться головой обо всякую срань над лестницей. И это безумное животное несётся. И несясь, оно ждёт, что ты уступишь ему дорогу. Почему?

Потому что у него заказ! Ему нужно отнести заказ!

Друг! Брат! Да конечно! Что же ты молчишь? Что ты не скажешь мне: «Съебись, чорт», чтобы я понял, насколько это важно, и стремглав покинул лестницу, освобождая её для тебя? Для тебя, пиздевшего по телефону в курилке в то время, когда твоё фрикасе из грудки остывало и заветривалось на кухне. И остыло настолько, что поварам нужно разогреть его в микроволновке. Для тебя. Для тебя, который: «Быстрее! У меня гость ждёт!» Для которого повар, который готовил с душой из любви к готовке, который старался красиво украсить, который одновременно жарил мясо и тушил соус, чтобы подать блюдо одинаково горячим, ставит заказ в микроволновку. Повар ненавидит микроволновку. Но у него нет выбора. Ему платят за горячую еду.

И конечно, всё меркнет рядом с желанием официанта побыстрее скинуть клиентам заказ и съебаться в курилку продолжить трёп.

Вот он несётся! Глаза его налиты огнём, сердце выпрыгивает из груди, из ноздрей пышет пар. Его клиент засыпает в ожидании своего стейка, высасывая через соломинку растопленный лёд, оставшийся от коктейля. У девушки официанта ПМС, и ему пришлось даже пожертвовать концовкой душераздирающей истории о том, насколько он далёк от понимания её. Она только хотела сказать: «Ты-нормальный-вообще-нет?» Но даже эту сакраментальную фразу он не успел выслушать — помешал менеджер своим скучным:

— Ты не заебался тут курить? Ну-ка, въебал в зал!

И ему нужно как можно скорее метнуться на кухню, к клиенту с заказом, и срочно вернуться в курилку — дослушивать монолог подруги о том, как он плох в отношениях. Ведь что может быть важнее ежедневной многочасовой трепли с мандой, которой тотально нечем заняться?

И тут я.

Естественно, мне насрать на официанта. Но его метание по лестнице сильно усложняет мою задачу, которая и без того сложная. Поэтому ходить на склад — самое неприятное в моей работе.

Зато теперь, когда я приготовил всё для работы, можно включать бармен-mode. Четыре часа у меня ушло на то, чтобы превратить выгребную яму в бар, готовый к любым пассажиропотокам. Каждый день у меня уходит на это по четыре часа. К этому моменту, как правило, начинается обед, и у меня полная посадка.

Когда я только начинал работать барменом, не успевал выпить свой утренний эспрессо. Просто потому что думал так: сначала приберусь, потом эспрессо. Я прибирался, начинался обед, после обеда — стандартный рабочий день, потом вечер. Вечером — то же самое, что и в обед, только больше, и бухло вместо кофе. Так я на первых порах вообще не успевал получить удовольствие для себя.

Сейчас всё иначе. Сейчас я не жду, когда ситуация даст мне возможность для эспрессо. Сейчас я ставлю работу на паузу и пью свой эспрессо. После уборки я пью парочку JD или JB Black на ход руки. В обед припиваю «Сингапур слинг», вечер и ночь — в основном виски-кола, водка-Ред-Булл и граппа. Ну а утро после ночи — это мой родной JD, который я закусываю яблоком и иногда полирую ледяным мятным ликёром в чистом виде. Параллельно я работаю.

7 марта

Когда-то, когда я только приехал в Москву и мне нужна была работа, я пошёл на курсы барменов. Я никогда не планировал работать барменом, я ничего не знал об этой профессии и знать не стремился.

Я сидел со своим армейским другом Димой у него на кухне в Отрадном, где я жил первое время по приезде в Москву. Мы пили пиво. Я открыл толстую газету про работу, которую купил в тот же день, и увидел рекламу курсов барменов. На рекламе были красивая картинка и надпись про деньги. Мне просто понравилась картинка. Через две недели я уже работал барменом в мужском клубе «Распутин». С курсов меня отправили туда на практику, за неделю практики мне там понравилось. И я как бармен им тоже понравился.

Люблю момент, когда я впервые очутился в баре «Распутина». Это было утро, бар был пуст, зал был пуст, не считая пьяных богатых мужиков, спящих за столиками со шлюхами. Длинная дубовая стойка, за ней — полки с бухлом. И Лёха. В чёрной рубашке и чёрных брюках. То было отличное утро, отличный бар и бармен — в моём представлении о том, кто такой бармен.

Мне очень повезло, что моё знакомство с баром началось с Лёхи.

Бармен — это не циркач, кидающий бутылки, жонглирующий всякой хуйнёй и улыбающийся, как дурачок. Бармен не собирает монетки, как дрессированная обезьяна.

Бармен — это парень, отлично шарящий в алкоголе, знающий всё о бухле и дружбе с ним, о любви к нему, о его силе и слабости. Бармен умеет разговаривать, умеет слушать, умеет наливать, и лучше всего бармен умеет быть человеком. Кем бы ты ни был и что бы с тобой ни произошло, бармен — тот самый человек, к которому ты всегда можешь прийти. Ты просто садишься за стойку и открываешь душу. Конечно, если с другой стороны стойки — бармен. Человек бара. Барный человек.

Лёха оказался правильным барменом. Он отлично держался, уважал себя, уважал людей, которых стоит уважать. Он знал об алкоголе всё. И он был аккуратным.

В Лёхином баре было всегда чисто. Его стаканы всегда были натёрты. Его Camus всегда был в достойной этого коньяка бутылке, глядя на которую ты понимал: это отличный коньяк. А любое бухло можно выставить в таком свете, что захочется плюнуть в лицо его создателю. Даже Richard Hennessy. Просто заляпай бутылку всякой мерзостью, поставь в горку грязных салфеток — и вот тебе, противно даже коснуться.

Не думаю, что почтение к бару привил мне Лёха. Оно было изначально. Просто оно было и в Лёхе, который первым показал мне, что такое бар. Лёха показал мне правильную картину, которая отозвалась эхом в моей картине мира.

Позже я узнал, что бармены бывают разные. Бывают гандоны, которые приходят в бар, чтобы сорвать бабла с клиентов, нажраться и съебаться. Бывают тормоза, бывают барные задроты, лентяи и трудоголики.

Барные трудоголики — это вообще отдельная тема. Это люди, одержимые задачей обслужить максимум клиентов. Люди, выбравшие себе барное рабство. Мыть бар, обслуживать клиентов, смешивать коктейли. Они всё делают механически. Спешат. Можно делать быстро, можно спешить. Барные трудоголики спешат. Они ничего не понимают в алкоголе. Не знают его, не чувствуют. Они просто берут ром, добавляют сауэр-микс, содовую — и всё. Им всё равно, Bacardi там или Havana Club, сауэр из лимона или лайма. С тростниковым или обычным белым сахаром. Они просто берут у кладовщика то, что он даёт, и смешивают по технологической карте. Для них главное — скорость. Количество.

Алкоголь — сильный стимулятор, не терпящий пренебрежения или невнимательности. Хреново смешанный коктейль из неправильных компонентов, не в тему поданный напиток в чистом виде может легко притупить чувство прекрасного. Возьми Martini Extra Dry, добавь бурбона и томатного сока, выпей в качестве первого коктейля — и ты будешь думать, что бухло — это чтобы нажираться. А добавь в тот же бурбон немного содовой и сауэр-микс, выпей в компании — и откроешь много нового позитивного в мире.

Мой первый в жизни сухой мартини мне смешали так, что несколько лет после этого любые крепкие коктейли были закрытой для меня темой. И только через какое-то время я сам же и открыл их для себя как нечто, что быстро приводит в приподнятое состояние духа, не занимая много места.

Когда я узнал, что не все бармены такие, как Лёха, я стал ценить тот факт, что именно он показал мне бар. И я нисколько не жалею, что работаю в баре так, как работаю. Что довольно мало таких барменов, как я. Барменов, относящихся к бару, как к своему. Как к части себя. Чувствующих себя в баре хозяином, не владея им формально. Барменов, добровольно несущих ответственность за свой бар. Думаю, это единственный нормальный способ работы в баре. Да и в любом другом месте, наверное.

Бармены, с которыми я работаю — среди них нет тех, кто разделяет мою точку зрения. Они все считают, что я со странностями. Что я педант.

— Илюх, не парь меня, — говорят они мне, когда я напоминаю, что нужно протирать паровой носик после каждого молока.

Но если тебя что-то парит — это исключительно твоя проблема, твоя реакция, твой выбор.

Ты устроился на работу. Ты взял на себя обязанности. Выполняй.

Ок. У тебя богатый внутренний мир. У тебя каждый день происходят важные события. Ты не хочешь, тебе лень, никто не заметит. Выполняй. Ты устроился на работу? Да. Выполняй. Делай как следует.

Что ты думаешь, какие вещи тебя парят, что у тебя произошло — не имеет значения. Ты подписался. Выполняй.

Выполняй, пидор. Выполняй. Выполняй. Подписался? Выполняй.

Я в курсе, что есть толерастия. Подписался? Выполняй.

10 марта

В ресторанном бизнесе есть определённый mind-код.

Мохито в специальном стакане — не важно, какого качества сам мохито. Обязательно костер — не важно, чистый или залитый сиропом. Бабам — Petit Chablis, респектабельным мужикам — Martell, простым парням — «Лонг-Айленд» с недолитым алкоголем, заменённым на дешёвую водку. Не важно, зачем пришёл человек, чего он ждёт от бара — если он просит предложить ему что-то, предлагай то, что соответствует статусу. И обязательно называй гостем.

Посетители моего бара — клиенты. Не гости. Я не приглашаю этих людей ко мне. Они мне не гости. Они мои клиенты, люди, платящие деньги за выпивку.

Сверни свой mind-код в трубочку и сунь себе в очко.

Гость — это тот, кого ты зовёшь к себе домой. Если двери твоего дома открыты для всех, кто способен заплатить, ты блядь. Шлюха. Шалава.

Иногда я слышу фразу: «Клиенты — у проституток».

У проституток — проституция. У проституток ебля за деньги. И похуй, как она называет тех, кто ебёт её за деньги. И похуй, как ты называешь тех, кто ебёт тебя за деньги. Если тебя ебут за деньги, ты шлюха, как ни назови.

Там, где я работаю, принято лебезить перед богатыми и понтоваться перед бедными. Несмотря на то, что эта модель совершенно не оправдана:

Миниатюра «Простой парень»:

Как-то раз в мой бар зашёл простой парень, с походным рюкзаком, в грязноватых джинсах и мятой футболке. Сел за столик. К нему подошла одна наша стандартная официантка. Обильно обдала его презрением, принимая заказ, небрежно сообщила мне о капучино для него. Я сделал свой самый обычный капучино. А каждый мой капучино одинаково прекрасен, у меня нет ни особенных, ни обычных. Официантка отнесла капучино с лицом, преисполненным вселенской важности, поскольку одета в форменную одежду модного ресторана, работает в нём, а этот парень — совсем обыкновенный и в потёртой простой одежде. Парень подошёл к бару за сигаретами. У него в лице было что-то непривычное. Мне стало интересно, где он путешествует, что ищет. Я спросил, где он ездит и зачем. Ничего особенного. Просто стало интересно — что делает его лицо таким. Парень разговорился и рассказал мне о своём путешествии. А потом оставил такие чаевые, которые эта официантка, возможно, никогда не получала в жизни. Я не сделал ничего выдающегося, просто отнёсся к нему так, как при первом контакте отношусь ко всем — с презумпцией доброжелательности. А он оказался с лишними бабками, некоторое количество которых так же доброжелательно подогнал мне.

Это не то чтобы что-то доказывает. Это просто факт. Что кто угодно может быть кем угодно. И что человеческое отношение — это всегда главное. И плевать на ритуалы. Ты хоть хуй ему залезь сосать под стол, но если тебе насрать на человека, он почувствует, что тебе на него насрать.

Внешнее обилие никогда не окупит внутреннюю пустоту.

С другой стороны, если бы тот парень не оставил мне чая, если бы ему вообще нечем было заплатить за капучино — это ничего бы для меня не изменило. Он был по-настоящему мне интересен.

Большинство людей, с которыми я работаю в ресторане, считают иначе. И их не то что не переделать, а и переделывать не хочется. Это их выбор.

Их выбор — понтоваться перед бедными, лебезить перед богатыми и соблюдать остальной протокол, делающий их профессиональными официантами и барменами.

Да, они называют это «профессионализм». Стоя рядом с носиком для взбивания молока, покрытым молочной накипью, с гордо поднятой головой.

13 марта

Помимо mind-кода, в ресторанном деле есть определённые «зоны дозволенности». И каждая «социальная» группа видит эти зоны по-своему. Однако границы каждой зоны неизменны.

В рамках определённых границ определённые люди могут совершать определённые действия. За границами — нет.

В частности: я свободно могу налить себе за стойкой что угодно — соки, газировки, кофе, бухло. И пить. При ком угодно. Но наливать алкоголь я могу только при равных и тех, кто ниже. При менеджере не могу. Но пить могу при ком угодно что угодно. И хотя я налил в колу виски не на глазах у менеджера, я спокойно пью виски-колу в его присутствии. И менеджер знает, что это виски-кола. Но ничего не говорит, потому что виски в колу я долил не у него на глазах.

Каждый в заведении знает, что бармен пьёт. Каждый, кто смотрит на бармена, пьющего что-то из стакана, понимает: в стакане бухло. Потому что непьющий бармен — это патология. Даже самый большой трезвенник из всех барменов, которых я знал или знаю, употребляет. Не бухло — так траву. Чаще бармен употребляет всё: и бухло, и траву, и спиды и прочие таблетки.

Недавно по этому поводу произошла корка: бармен, с которым я работал ночью — а ночью барменов двое, так как поток большой — так вот, тот бармен употребляет бутират. Бутик, как он его называет. Я никогда этого не пробовал, так что долго не понимал, о каком бутике речь. Я думал, что это бутер. С колбасой там, с сыром, типа того. Короче, этот тип фигачит бутират.

Мы в ночь. В ресторане жара, людей валом.

На столе стоит бутылка минералки, у меня закончилось бухло. Я наливаю ром в стакан, доливаю минералки из этой бутылки, чутка сауэра. И пью залпом. С того момента всё и накрылось. Это был бутик моего напарника. И я втрепал где-то 0,1. А «где-то 0,1» — это очень до хрена. Я не мог ни двух слов связать, ни руками что-то сделать. А мой напарник в тот момент ходил в сортир.

Возвращается и спрашивает:

— А где бутик?

Я говорю:

— Какой бутик? — И ищу глазами бутерброд.

Он видит в мусорке ту бутылку и спрашивает:

— Ты выпил его, что ли?

Я говорю:

— Лёха! — Его тоже зовут Лёха, но это не тот Лёха. — Как можно выпить бутер? Он же не пьётся, он же хавается.

Лёха рассказал мне, что такое бутират, достал из мусорки бутылку и давай вылизывать горлышко.

А меня расплющило до утра так, что я думал, умру.

Но несмотря на всю запредельность моего трипа, никто даже не подумал осудить меня за это. Менеджер только спросил один раз:

— Работать можешь?

И всё. Потому что выпил в баре — и в баре же испытывал приходы.

С другой стороны, если я выйду со своим стаканом за пределы бара, меня уволят. Сразу же. Зато если в стакан с текилой я добавлю сока при менеджере, размешаю и стану пить — он ничего не скажет.

Но что меняется? Что меняется от того, что он не видит, как я наливаю алкоголь? Я всё равно пью на работе и работаю выпивший, а иногда и пьяный.

Как будто то, кто ты есть, ничего не меняет. А значение имеет только то, насколько ты соответствуешь ожидаемой от тебя ролевой модели.

Официантам можно есть у бара и у мойки. Нельзя на кухне.

Бармену можно на кухне, но не у бара.

Я наливаю поварам, и они могут пить у бара. Но не могут на кухне. Хотя, конечно, они пьют на кухне, ведь я ем у бара. Но не при менеджере.

Каким-то тайным органом каждый определяет свои границы свободы и, не выходя за пределы очерченного собой же квадрата дозволенности, спокойно выполняет разрешённые действия и даёт тебе возможность заниматься тем же.

Ничего не меняется, но самосознание безмятежно. Нарушь ограничительную линию — и можешь сойти за нахала, наглеца, бесстыдника, глупого человека. Не нарушаешь чужой линии — отлично!

Причём большинство тех, с кем я работаю, понимают эти правила. Считают их нормой. Им не нужно ничего объяснять. Я же до всего этого дошёл эмпирическим путём. Я не знал этого заранее, пока мне не объяснили. А они всё знали без объяснений. Как так?

19 марта

Отличные люди — владельцы ресторана, в котором я работаю. Они просто сидят за своим постоянным столом, пьют кофе и разговаривают.

Чем же они хороши?

Чем таким они хороши по сравнению с любыми другими владельцами любых других ресторанов? А их много, замечу. И ресторанов, и их владельцев.

Тем и хороши: сидят за своим постоянным столом, пьют кофе, разговаривают. И больше ничего.

Они не лазят по залу в поисках изъянов, делая нервным менеджера. Они не ищут изъяны в официантах, делая их нервными. Они не проводят проверки на кухне, нервируя поваров. Они не делают ничего, что могло бы испортить настроение и наэлектризовать сотрудников ресторана. А главное — они ни слова не говорят мне.

Они не просят провести инвентаризацию бара. Не заглядывают в мои холодильники, не проверяют чеки. Они даже не просят делать им латте до тех пор, пока пенка не станет того самого белого цвета, которого не существует в природе, потому что именно они придумали этот белый цвет, чтобы я наливал им одно латте за другим. Которые они, конечно же, выльют в раковину, ведь:

— Кто тебя учил делать такую пенку?!

Владельцы этого ресторана — турок и его русская жена, которые попеременно паркуют у входа или свой жёлтый Lamborghini, или чёрный Hummer — эти люди не трогают меня просто так. И этим они отличны от всех остальных.

За всю свою барную деятельность я ни разу не встречал настолько уравновешенных владельцев ресторана. Более того, я даже привык к закидонам владельцев, учредителей, управляющих, не касающихся лично меня. Настолько невозможно встретить главное лицо в ресторане без закидонов, что я привык к этому факту. И оставил себе только одно: не трогать лично меня. Просто не трогать меня как личность.

Здесь, в этом ресторане, я встретил исключение из общего правила: психически здоровых владельцев бизнеса.

Казалось бы: зачем искать изъяны там, где всё работает хорошо?

Я имею в виду лично себя. Ведь я понятия не имею, что там с менеджерством или официантством. Я ведь не менеджер и не официант и не планирую ни того, ни другого.

Изъянов в моей лично работе нет: я по умолчанию доброжелателен к коллегам. Мои клиенты всегда довольны. Любой мой коктейль или кофе прекрасен. Мой бар всегда чист, любой напиток из барной карты всегда в наличии. Моя посуда всегда натёрта.

Бар в мою смену работает как часы.

Фамильярность с клиентами? Это не ко мне.

Ругань с официантами? Не ко мне, нет.

Даже когда новая официантка проболтала в курилке свой эспрессо, он остыл и его нельзя нести клиенту, я сделаю новый. Я не стану прогонять на неё за ветер в голове, ждать, пока она приведёт менеджера, препираться с ним на тему: «Я не собираюсь делать кофе за свой счёт. Её косяк — пусть платит». Я не стану ждать заветную фразу менеджера: «Слушай, сделай, пожалуйста, ей другой эспрессо, а этот запиши на мой счёт. По-братски». Не стану ждать эту самую фразу, лелеющую эго бармена, уверяющую его в том, что он не низший сорт, ведь с ним считаются. Эту фразу, которую менеджер обязательно скажет. Во-первых, потому что сам бывший официант. А во-вторых, потому что не хочет спорить обо всякой ерунде типа остывшего эспрессо, который новая официантка забыла закономерно, потому что она новая официантка. Мне не требуются ни эта фраза, ни этот спор с менеджером «на равных». Я вообще не считаю себя низшим сортом потому что я бармен. Я просто сделаю ей свежий эспрессо. И если она нормальная девочка, то она улыбнётся мне. И мне это будет приятно. Потому что когда девочки улыбаются, это вообще приятно.

Я тот самый хороший бармен, которому достаточно вовремя платить зарплату и не мешать работать.

Зачем искать изъяны в моей работе?

Разумеется, они есть. Однако это изъяны, видные при сравнении моей работы с работой эталонного бармена в эталонном баре. Того самого бармена и бара, которых до сих пор не существует. Потому что до сих пор никто не создал и не выставил в Международном бюро мер и весов ни эталонного бармена, ни эталонного бара.

Я пью на работе.

Да. Постоянно. И профессионально. Ни один клиент ещё не знает, как пахнет мой перегар и что такое мои красные уши и щёки. Ещё никто на моей работе не видел меня пьяным. Хотя я пьян постоянно. Профессионально.

Я левачу.

Десять процентов. Это верхняя планка. Мой левак никогда не поднимается выше десяти процентов.

А теперь покажите мне бармена, который не пьёт на работе и не левачит.

Покажите мне этого парня, я ткну в него пальцем и скажу:

— Он бармен меньше недели. Он. Не. Бармен.

Потому что именно так оно и будет.

В мире нет ни одного непьющего бармена, не делающего левых денег.

Профессионализм? Бармен работает в баре, работа бармена профессионально связана с алкоголем и деньгами.

Чаевые?

Покажите хоть один бар, в котором чаевые пропорциональны затрачиваемым усилиям.

Сравни меня с любым барменом — и ты увидишь: я отличный бармен.

Поработай месяц в любом баре — и ты увидишь, что каждый владелец ресторана периодически ищет изъяны в работе даже самых хороших своих работников.

Владельцы этого ресторана — хорошие люди. Они просто сидят за своим постоянным столом, пьют кофе и разговаривают. Всегда. В то время как перед рестораном припаркован либо их жёлтый Lamborghini, либо чёрный Hummer.

25 марта

Сегодня я пришёл на работу не вовремя.

Я не опоздал, не пришёл раньше. Я пришёл не вовремя. Это трогает меня потому, что я заранее не знал и не мог знать, во сколько это — «не вовремя».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 479