электронная
320
18+
Картинки с ярмарки. Мусоргский отдыхает

Бесплатный фрагмент - Картинки с ярмарки. Мусоргский отдыхает

Объем:
96 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-2251-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Картинки с ярмарки. Мусоргский отдыхает

1961. Поздняя осень… (почти по Некрасову)

День был какой то не правильный. Вроде суббота как суббота, но это только внешне. Утром, около семи часов, мне позвонила старшая сестра приемного отделения больницы и попросила выйти на работу. Оба санитара видать запьянствовали, а может только собирались, но на работу выйти, по их словам, ну никак не могли. О чём и сообщили телефонным звонком старшей, а поскольку Валерка ещё и спал с ней, то ничем уж таким особенным прогул не грозил. Надо было только найти человека, который согласиться отработать за них сутки. А тут вот он, я! Сутки работы, оплата наличными в день получки и никаких делов. Учеба в «медухе» начиналась в половине девятого, так что и приступать к ней не стоило. В любимой моей песенке Окуджавы нравились мне такие слова, «А если что не так, не наше дело. Как говориться, Родина велела!» В данной ситуации я ограничиваюсь первой частью строчки. Перебьётся без меня родное медицинское училище, не желающее понять, что на те деньги, которые страна называет стипендией можно выжить, только если отказаться от вредных привычек и, в первую очередь, от привычки что то есть хотя бы два раза в день, и не ходить подобно обезьяну голышом. Холодноват у нас климат, да и народ не поймёт! В свои 17 лет я давно уже понял, что и встречают и провожают по одёжке, и по ней же протягивают ножки. Вообще то, речь идёт о взаимоотношениях, зависящих от твоей возможности и способности жить по средствам. Но и прямой смысл присутствует. Понимай как знаешь. Между собой ребята, с которыми я учился, почти и не общались. Так, перебросимся парой слов в курилке под лестницей на первом этаже, звонок, разбежались… И уж конечно никто из них не нуждался в приработке. Родители обеспечивали, одевали, да и на карманные расходы давали. А я, эгоист, всё сам да сам! Как раз сейчас с деньгами у меня была напряжёнка. В кармане пиджака звенела какая то мелочь, мелких купюр не было, а крупные у меня отродясь не водились! Рублёвая бумажка была бы для меня сейчас не плохим подарком, поскольку до стипендии надо было ещё дожить, а последние три рубля ушли, прямо как в фильме «Герцогиня герольштейнская» на заход в кафе-мороженое «Дружба», что на Кузнецком мосту, с голубоглазой брюнеткой! Звонок старшей сестры был подарком судьбы, зарплату в больничке должны были платить завтра, смена за двоих, и десятка в кармане! Живём! Ну и попахать, конечно, придётся, суббота, пьяная травма, головы разбитые, только успевай по отделениям распихивать.

А сам я во время размышлений своих прошёл скверик Ильинский, оставил позади Солянку, и уже пересекал Яузу-реку, подходя к монументальному зданию главного корпуса больницы. Хорошо строили в старину. Стоявшее на горе, окружённое вековыми деревьями огромное здание с куполами и колоннами неизвестно кем было переделано в больницу. Может после революции места другого не нашли, а может какому нибудь Швондеру пришла в голову эта дурная идея вместе с кучей и иных, подобных, не знаю. Только этот прекрасный дворец великолепно подошёл бы для размещения музея что ли, но не больницы же. Можно было построить и попроще чего нибудь. И более приспособленное. Не так давно приятель мой, а скорее знакомец, приторговывавший потихоньку сам. издатом, дал мне прочитать подпольный сборник рассказов и повестей некоего писателя, Михаила Булгакова, совершенно мне не знакомого, и, по моему мнению, совершенно не заслуженно, а может с точки зрения власти, и заслуженно, забытого. Никогда в жизни не читал ничего подобного. А конфликт интересов профессора Преображенского и товарища Шарикова до сих пор никуда не делся. Вон они, Шариковы, гавкают вокруг, считая людьми себя, и не видя людей в окружающих. Скорее уж мирные тихие люди у них за котов канают! И подлежат как и коты немедленному прислонению к стенке. Слава богу, хоть не в реальной жизни, а в мечтах Шариковых! Но это отвлёкся я на аналогии, поскольку хоть и широк мостик через Яузу, да идущий навстречу подпитый гражданин заехал мне плечом в плечо и остановился, видно, ожидая продолжения. А я молча его обошёл, да и дальше. Не будет тебе сегодня продолжения, дядя, ну нет у меня времени, а время для меня сейчас как раз и есть деньги! Ого, почти девять, пора, пора, кто не спрятался, я не виноват, вот он я, санитар приёмного покоя на ближайшие сутки.

Первым делом-халат. Врачи носят халат с пуговицами спереди, ну а мы, санитары, с завязками сзади. В приёмном тишина, нет никого, ни больных, ни здоровых. Идёт пересменка. Терапевт и хирург, две медицинские сестры, санитарка, да я, вот и вся смена. Ко мне подходит Гера, монстроподобный сын абсолютно неизвестного мне народа. Он огромен, зарос чёрной бородищей как граф Толстой. Нос его просто подавляет как размерами, так и своей, какой то особенной жизнью. Хищно втягивающий в себя воздух, издающий трубные звуки нос существует в иной, тоже монстроподобной реальности! Может там на первом плане сам нос, а уж к нему прилагается Гера! Вывороченные губы и чёрные омуты вместо глаз завершают беглый портрет нашего Карабаса-Барабаса. Руки его, выступающие из подвёрнутых рукавов халата, поражают воображение. Густая поросль аспидно чёрных волос буквально скрывает кожу рук, образуя какой то абсолютно фантасмагорический мохнатый орнамент. Гере сменяться, и он уже махнул грамм триста, да похоже и кодеином закусил. А может и люминалом. Он пьёт как иссыхающий вторую неделю верблюд, дорвавшийся до источника. Вот только верблюд не жрёт калики-моргалики, а Гера — за милую душу! Верблюд — скотина, может и кони бросить, человеку же всё до всеобщей электрификации. «Я там тебе творогу оставил» — говорит Гера — «Жратва — прима, девчонки со второй хирургии приберегли для нас» — и тут же «Миш, у тебя башли есть? Хоть пивка попить после смены. Я отдаю ему имеющуюся у меня мелочь, и Гера, поблагодарив, идёт к выходу.

Субботний рабочий день начался. Первая «скорая» привозит парня лет двадцати пяти. Он бережно нянчит руку, перевязаннуюгрязной тряпкой, да и сам он изрядно вымазан какой то сажей что ли, или пылью угольной. Выясняется, что сегодня вышел пациент наш на работу сверхурочно, деньги нужны да и начальство попросило. На зиму в Жэк где он работал привезли уголь для котельной, а он его разгружал, ссыпая лопатой из угольной кучи на транспортёр, переправлявший груз в подвал. Сам он никакой не грузчик, работает в Жэке монтёром, да вот, видно, чёрт попутал! Показалось ему, что среди антрацита блестнуло постороннее что то, нагнулся к ленте, руку протянул, да нога поехала. И машинально схватился он за ленту снизу, вот руку под механизм и затянуло. Парню вкололи обезболивающее, сняли повязку… ну а дальше уже никому не интересные медицинские подробности! Результат — в хирургию, на стол, да побыстрее. И поехала «скорая» за «скорой»! Мелькали пьяные рожи мужиков, раздавались стоны от болей самого разного происхождения, пациент за пациентом, кого куда. Кто к терапевту, кто к хирургу, ну а кто в маленькую палату в самом приёмном, откуда выход был один, душа — на небо, клиент — в морг. Больные сливались в огромный, поражённый самыми разными недугами организм. Терапия, хирургия, венерология, онкология и ещё чёртова уйма всяких «логий», живая энциклопедия человеческих страданий, то что учил по книгам, здесь представало во всей полноте клинической картины, превращало людей в пациентов, уродовало и подавляло. Женщин обслуживала санитарка, мужиков — я, поток не иссякал, наоборот, чем ближе к вечеру, тем более густым косяком пошли больные. Как говорится «Чем дальше в лес, тем толще партизаны».

Утром я успел перекусить Геркиным творогом с хлебом, в обед рубанул какого то супчику, даже не почувствовав на бегу его вкуса, и дело шло к ужину. Часов в шесть наряд милиции доставил из КПЗ подследственного что ли. В общем и целом это был уголовник. Может сидеть ему надоело, а может и проигрался в карты, только деятель этот наточил ложку до остроты чуть ли не бритвенной да и поранул себя поперёк своего органа детородного. И сделал это достаточно глубоко, но не до состояния полного отпада. В прямом смысле этого! Кровь ему остановили перетянув поражённое место выше, а остальное он зажал в кулак, да так и шёл. Больно ему было судя по всему очень, но марку держал, почти не стонал, лаже улыбался, правда, криво. На вопрос врача о том, что произошло, ответствовал, мол, решил расстаться со своим ближайшим другом, все равно в ближайшие десять лет не понадобится. Ну а потом привяжет ложку, и сойдёт. После чего потерял сознание, упал, и соловья своего из клетки кулака выпустил. Рана жуткая и сама по себе, на таком месте смотрелась нелепо и пугающе… Был этот человек по своему мужественным, боль встречал с бравадой, вот только в основе всего его поведения была какая то фальш, желания ему посочувствовать как то не возникало. Да и не просил он сочувствия! Играл в каком то одному ему ведомом спектакле одного актёра, а быть за болвана как в проферансе совсем не хотелось. Ну резал бы сонку, а то на тебе… Членовредитель! Я мыл больных в ванне, переодевал, кого надо, клал на каталку. Развозил и разводил по отделениям.

В очередной «скорой» приехал Марик Гейхман, который уже окончил медицинское училище и работал фельдшером на центральной станции в Склифе! Всё у него было на мази, работой доволен, рассказывал о ней взахлёб. Из речи его явствовало, что у них там прямо какое то Кирилло-Мефодиевское братство. Все они практически одна большая, если и не семья, то компания. Отношения самые приятельские. Любой фельдшер «Скорой помощи» может зайти к такому же фельдшеру домой со словами «Похмели», и тот в лепёшку разобъётся, но водки купит и нальёт. Работают у них всё ребята с юмором. Да и сам Марк от них не отстаёт. Был сегодня вызов к старушке лет восьмидесяти, так Марк, спрашивая симптомы, поинтересовался, болит ли у неё что либо во время коитуса (половое сношение)? И старушка ответила, что да, конечно болит, у неё всё болит. Марк и санитар так смеялись… Сам то я ничего смешного в подобной шутке не нашёл. Но, слаб человек, говорить Марку я этого не стал. Чёрт с ним, пускай шутит. Попрощались, да и пошел я продолжать беготню по этажам и коридорам.

А время уже завалило за одиннадцать. Поток сильно ослабел, а потом и вовсе сошёл на нет. Пора было идти по отделения и собирать трупы. Это тоже входило в мои обязанности. Дело это простое. Больница большая, операционных уйма, нет нет да и упокоится кто прямо во время операции. Да и инсульты — инфаркты вместе с онкологией. Каждый день кого то записывают «в книгу Животну, под номером будущей жизни, вычеркнув из мира живых» (это я такое изречение где то прочитал). Иносказание! С отделений, где есть покинувшие «этот лучший из миров» (по Галичу) уже позвонили. У меня всего два клиента. Иду по широкой парадной лестнице на второй этаж в женскую хирургию. Как и положено, после смерти прошло шесть часов, можно забирать. На каталке труп женщины средних лет. Накрытая простынёй фигура, кровавые пятна на белом. Картина привычная, и никаких там глубоких чувств не вызывающая. Ну и тем более страхов. А вот усталость уже не наползает, а наезжает танком. Гнёт, давит, втаптывает… Поработаю Хароном и надо бы придавить хоть часик! Несколько отделений нашей больницы, морг и аптека расположены вне главного корпуса. До морга надо добираться по крутому, плохо освещённому спуску, да ещё и с резким поворотом перед самой дверью. Поздняя осень. Ледок. Я с трудом удерживаю каталку, не давая ей перевернуться. Торможу, упираясь ногами, пока каталка с грохотом не врезывается в мощную дверь. Отпираю врезной замок, зажигаю свет. Ярко освещённый зал выдачи тел родственникам пуст и обширен. Запах, как и всегда, специфический… Открываю вторую дверь, и я в прозекторской. Мраморные столы в свете ламп, какие то блестящие инструменты на подсобном столике, а в глубине и место временного пребывания останков человеков… Если бы я рассказывал сказку из страшных похождений Синей бороды, рассовывавшего своих жен в расчленённом состоянии по секретным комнатам, то вот это самое помещение послужило бы прекрасной иллюстрацией. Штук десять усопших в какой то циничной сцене обнажёнки, бывшие мужчины и женщины лежащие рядом на стеллажах и дожидающиеся специального внимания патологоанатома. Добавляю к ним ещё одну новопреставленную. Мир праху твоему! А сам иду за следующим невольным путешественником до мест «где несть ни болей, ни воздыханий!»… Около часа мне удаётся поспать, сидя в глубоком кожаном кресле протянув ноги, но не «откинув копыта». Шутка! Около двух меня будит санитарка, так как я должен идти по отделениям и собирать рапортички о положении дел. Поступило, выписано, умерло и т. д. Сначала главный корпус, а затем отдельно расположенные отделения терапии, венерологии и онкологии. Обегаю всё за час и, возвратившись, ложусь досыпать в двухместной палате, где как раз освободилась одна койка. Обладатель её переброшен был на простую каталку и накрыт белой простынёй. Как говаривал Билли Бонс «Мёртвые не кусаются», поэтому я спокойно перестилаю бельё и засыпаю; ни угрызений совести, ни страхов. Глубокий сон! Но и воскресенье начиналось не так как надо бы!

Проснулся я от рыданий и громкого разговора нескольких человек. Это было насквозь не правильно. Утром в приёмном покое в воскресенье царят тишина и благолепите, совсем как во внутренних помещениях храма Василия Блаженного! Я встал и вышел в общий зал. Громко рыдали старшая сестра и санитарка. Что то торопясь и повторяясь рассказывал работник кухни, чёрт его знает как сюда попавший. Я прислушался и не поверил ушам. Оказалось, что человек этот, идя на работу, обнаружил повесившегося в саду на дереве Геру. Позвонили в милицию и сейчас ждали приезда сотрудников. В такой ситуации просить старшую сестру о выплате мне денег было совершенно неудобно. Смерть эта вызвала у меня двоякое чувство. Не смотря на звероподобный вид, был Гера добр и отзывчив, деньгами легко делился, хотя и бывали они у него редко. Почему то он страшно нравился многим женщинам, так что подружек у него всегда было несколько. И это не считая законной жены, давно примирившейся с любвеобилием мужа. Из института его выгнали, вернее, он взял академический отпуск, да и не вернулся в свою альма-матер (так он свой второй мед. называл). Это с одной стороны. Ну а с другой… Жрал ханку со страшной силой, не брезгуя ничем, что горит, да и закусывал горстями таблеток, отнюдь не приобретёнными в аптеке. Я тут Бабеля подчитал «Одесские рассказы». Там как раз описывается как в Одесскую ЧК пришёл главарь налётчиков Хаим Грач и давай убеждать чекистов, что борясь с одесскими ворами, бьют они орлов, рискуя остаться «с одним смитьём». А его взяли и расстреляли! Просто так. Без суда и следствия. Геру в Одесской ЧК ожидала бы та же участь. Ибо на прямой вопрос, «Зачем нужен такой человек при социализме?», ответ был бы, «Да не нужен он в нашем светлом будущем к такой то матери!» Намазали лоб «зелёнкой», и плыви как та кувалда у села Кукуева. Так что чувства у меня двоились. А у нас, у русских хоть когда нибудь бывает, что в отношении человека говорят и думают только хорошее? Я пока таких примеров не знаю! Вон Бабеля расстреляли в 38м, так сам то он сколько народа истребил, будучи в Первой Конной и в ЧК? Из одного написанного видно, что товарищ Афони Беда мне ну ни при каких обстоятельствах другом быть не может. Да и другие герои рассказов о Первой Конной большей частью отвратительны. Я уж и не говорю о восхищении бандитами Одессы. Пресловутый Бенцион Крик, судя по посвящённому ему, был редкой сволочью и скотиной! Самого Бабеля когда расстреливали, что он решил? Совершается серьёзная судебная ошибка, или такой как он человек не нужен при социализме? Ну а Гера? Сам он себе был судья, палач и жертва. Прими господи душу его заблудшую. И пошёл я, хоть и не солнцем палимый, но повторяя «Суди его Бог!» Росла и крепла во мне мысль о неизбежности расставания с принадлежащим мне шеститомником Пушкина, вскоре действительно ставшим лёгкой добычей букинистов. Поскольку за истекшие сутки со зрелищами у меня был перебор, а вот с хлебом насущным гольная напряжёнка. А соловья баснями не кормят. Интересно, что, собственно едят соловьи? Ну не червяков же!

1964. Март… (восьмое марта близко, близко…)

Вот и Кильдин показался. Кто не знает, это не имя какого-нибудь коми-зырянина, а вовсе даже очень большой остров, расположенный как раз на пути в Кольский залив. Стального цвета море разрывается за кормой двумя салатово-изумрудными дорожками, белой пеной и это сочетание красок завораживает. Наш эсминец, подрагивая от натуги, чешет себе и чешет. Старый конь борозды не портит, но и глубоко не пашет. Вся скорость — около 18 узлов, то есть в час мы проходим такое же количество морских миль! И это наша предельная скорость. Гроза подводных лодок всего мирового империализма не сумеет обогнать современную подлодку, если она будет идти на поверхности. Но нам это и не надо. Эсминец до предела напичкан самой современной аппаратурой. Обнаружил — доложи. А что и кто там с вражиной будет воевать, не наше дело. Впрочем и мы могём (или могем?). На корме размещены бомбомёты для глубинных бомб, правда, самих бомб на борту нет. В крюйт-камере, всегда закрытой на ключ, имеется четыре автомата, два Стечкина, да два Макара. Знаю точно. Когда посылали в караул на гарнизонную гауптвахту, то на вооружении у меня, как помошника начальника караула, и был Макаров. Да вот беда. Сначала надо захватить корабель противника, добраться до его живой силы, ну а уж потом палить из нашего бортового оружия. Есть у нас и шесть пушек 120мм. калибра в трёх башнях, да четыре четырёхствольных зенитных автомата. Да торпеды полагаются, только и их нет в наличии. Не нужны сейчас, видать. Для войны бережём! И снарядов нет. По той же причине. Я вышел покурить под срез полубака, месте официально предназначенном для курения. В медпункте духота, броняшки на иллюминаторах, а вентиляторы еле фурычат. Вот чего чего, а покурить до конца папиросу ли, сигарету на корабле невозможно. На те крохи, что платят матросам надо и то и сё купить, да и сигареты, вещь необходимая, денег стоящая. «Оставь двадцать, оставь сорок» — вот уже и на троих сигарета курится. Не откажешь же, тебя не поймут и жить трудно будет…

Входим в Кольский залив, по трансляции передаётся команда: «Корабль к плаванию в узкости изготовить». «Баковые — на бак, ютовые — на ют». Звучат «колокола громкого боя». Так называется сигнал боевой тревоги. Сейчас около девяти часов утра, значит на месте будем часа через полтора. А место это называется по старому Ваенга-губа, а по-новому Североморск! Всё! Во время боевой тревоги по верхней палубе не гуляют. Разбежались по боевым постам, машинам и механизмам. Сижу в медпункте и от нечего делать читаю рецептурный справочник. Дело дельное. Многие лекарства я изготовляю сам. Под рукой у меня простерилизованный набор медицинских инструментов, стерильная упаковка салфеток и бинтов. А вот и пациент. Резаная рана предплечья, кровь и всё такое. Пришлось зашивать, обрабатывать, перевязывать. Короче, своим прямым делом заниматься. А тут и причал. Швартуемся. Дома!

Около двух недель болтались в море. Далеко не уходили. Кильдин Могильный (так называется одна сторона острова), да полуостров Рыбачий. Вот и весь маршрут. Так ведь две недели. И не помыться, поскольку вода нужна для котлов корабельных и приготовления пищи. Утром и вечером минут на десять даётся вода в рукомойники. Правда в сортире вода всегда. На смыв работает. У меня в лазарете есть бачок-накопитель литров на двадцать. Я его всегда держу полным. И инструменты надо кипятить и руки мыть перед работой с больным. Приятель мой Тоха, мориман родом из Питера, вчера анекдот припомнил. Вызывает замполит матроса перед приёмом в партию и говорит: «Пить, курить и по бабам бегать бросишь? Брошу! Ну а жизнь за Родину отдашь? Отдам! На хера мне такая жизнь!» Вот и у нас ни выпивки, ни девчонок, ни курева. Плюс и самых обычных человеческих радостей вроде бани и чистой робы тоже нет. Да и с едой началась какая то напряжёнка. Вместо хлеба теперь дают сухари. Вместо картошки какое то её сушёное подобие. Запах при готовке обалденный, а есть невозможно. Всё летит за борт. Исчезли макароны, нет круп кроме сечки. А по газетам судя, у нас все планы выполнены, перевыполнены. Столько всего собрали, что и сосчитать невозможно. Так без счета и сыпят в закрома Родины. Я тут в «Литературке» читал перевод статьи из газеты китайских коммунистов. Название у газеты заковыристое, что то вроде «Женьминь жибао». А статья называлась «Философия продажи арбузов населению крупных городов». В сочетании с тем, что жрать китайчатам нечего, самое нужное время для появления подобной статьи. Теперь я с нетерпением жду подобного философского подхода от редакции родной газеты «Правда». Типа «Философские проблемы не продажи хлеба в крупных городах». Простенько и со вкусом. А главное — вовремя!

Отрабатывая машинами, корабель наш швартуется между двумя другими эсминцами. С берега тянут электричество и воду. Мы дома. «Отзывчивый» — это гордое имя корабля, на котором я имею честь служить, устраивается по-домашнему. Протянут трап, встал рядом с ним вахтенный матрос в огромном тулупе, ну а внутри корабля пошла в душевые горячая вода! Какой же это наслаждения просто помыться. Вода горячая, воды вдоволь. Кто моется, а кто и постирушку затеял сразу. Я тоже тру щеткой свои две белые робишки. Новые, они были твёрдокаменными, а сейчас, после многих стирок, мягкие и ослепительно белые. Да и по мелочи есть что постирать. Потом моюсь сам. Тряпки в сушилку, себя в чистое. Готов к труду и обороне. Сегодня в шесть часов часть команды идёт в увольнение на берег. И мы с Тохой идём. Корабль, он корабль и есть. Малое пространство, свободное от корабельного оборудования и оружия и отведённое человеку заставляет моряка всё время быть начеку, подавляет, гнетёт, постоянно к себе приспосабливает. Да и все эти радиолокационные станции, для обнаружения воздушных, надводных и подводных целей чего то там излучают, здоровью нашему совершенно не нужное! А две с половиной тысячи тонн железа, служащее нам сейчас домом? Кораблик, всё это — излучающее рентгены и всякие там волны, на себе носящий? В «Записках из мёртвого дома» Достоевского говорится, что в заключении тюремном самое страшное не лишение свободы, а нахождение на ограниченном пространстве с людьми тебе лично неприятными, а, иногда, и ненавистными. А чем корабль в походе не та же тюрьма, только плавучая. Что добавляет ещё и различные неудобства для человека, от холода, сырости и ломовой работы, до качки, переносят которую многие с огромным трудом и к ней за всю службу так и не привыкают! Да и на стоянке не лучше… Сразу появляются политзанятия, полит информации, приборки просто, большие приборки и масса всякой рутинной работы. Называется всё это громко: «Повышение уровня боевой и политической подготовки». Ну а суть проста и чиста как лысина нашего уважаемого Никиты Сергеевича Хрущёва, самого себя называющим верным ленинцем и продолжателем идей. Надо постоянно держать экипаж в занятости. Иначе проблем с дисциплиной не оберёшься. Матрос не может быть на корабле и ничего не делать. Не дай бог в рабочее время сказать офицеру, что ты не занят, или просто бродить по палубе с отсутствующим видом! Поверь, работу тебе найдут, и очень скоро! Только целеустремлённой походкой, по трапу только бегом. Левый борт — движение к носу, правый борт — движение к корме. Не перепутай на свою голову. Пожалеешь! Но это не сейчас, после похода все настроены добродушно, поскольку устали люди. А что у тебя на погонах, звёзды, полоски или ничего для моря значения не имеет. Всех оно выматывает до предела, у всех вызывает желание расстаться с ним хоть на время и по земле походить. В пять часов зо минут по трансляции раздаётся давно ожидаемая команда: «Уходящим в уволнение построится по левому борту». Оглядываю себя. Шапка-ушанка, звезда на месте. Пуговицы на шинели горят, можно сказать, ясным пламенем. Бляха ремня сияет. К горловому воротничку подшита аккуратная белая полоска. Ботинки надраены до блеска. Уязвим я в одном только месте. Среди матросов считается, что кальсоны носить позорно. Особенно в увольнение. И ясно что мы с Тохой их надеть и не подумали. За бортом март. Температура минус 25 с ветерком и снежными зарядами. Тот самый марток, когда надевай трое порток! А на нас шинелишка без подкладки, форменка и брюки из какого то плотного материала. А надо бы унты и порты меховые. Да канадки кожаные офицерские с бараньим мехом внутри. Да и шапки не наши из искусственного меха, а чего-нибудь натуральное. Нет этого для нас. На всех не напасёшься! Поскольку наличие отсутствия кальсон могут проверить, обматываем ноги носовыми платками, имитируя нижнее бельё. И идём на построение. Инструктаж о высоком моральном облике советского матроса делает замполит. Нам страшно повезло. Старпом наш, капитан-лейтенант Красниченко, отличающийся по положению своему свирепым нравом и нечеловеческой, с нашей точки зрения, придирчивостью убыл на берег, к семье, чему все мы несказанно рады. При одном виде данного товарища, идущего по одному борту, матросы перебегали на борт противоположный. Прятались где могли и не могли. А его проверки чистоты помещений, установок и механизмов с помощью ослепительно белого носового платка, были притцей во языцех, освещались всё с новыми и новыми подробностями, пострадавшие исчислялись десятками. Три наряда, четыре наряда, месяц без берега — вот обычный ассортимент взысканий, раздаваемых каждый день и по самому различному поводу. Правда надо сразу сказать, что был капитан-лейтенант человеком суровым, но справедливым. Без вины не наказывал, зря не придирался, и злопамятностью не страдал. Заслужил — носи, а если в порядке всё, то и бояться тебе нечего. Вот только степени его понимания порядка достичь было также легко, как приблизиться к горизонту. Короткий осмотр уходящих провёл капитан-лейтенант Тиханский, штурман корабля. Команда, построившиеся получили увольнительные записки. Всё. Мы на причале.

Проходная, проверка документов и ведущая в горку заснеженная дорога, по которой в сумраке ночи идут в увольнение десятки моряков со всей дивизии противолодочных кораблей. К вечеру захолодало. Ветер усилился. Снежные заряды буквально с ног валят. Народ разбредается кто куда. Выбор есть, хоть и небогатый. Можно в матросский клуб на танцы. Там на несколько сот моряком будет с десяток затрёпанных местных шалашовок. В офицерский клуб, куда идут дамочки поприличней, матросов не пускают. Можно в кино. Да я уже видел этот фильм «Смерть зовётся энгельхен!» Фильм хороший, чехословаки сделали. А слова главной героини по имени Магда просто западают в душу. Там она, вся из себя подпольщица, жалуется любимому человеку на тяжелые условия работы среди фашистов. Особо подчёркивая, что за мужество под врагом орденов не дают. Я этот пассаж не очень понял. Каждый ведь воевал с фашистами, тем, чем умел и имел. Никакого противоречия здесь нет и в помине. Женщина, доступными ей средствами, выведывает вражеские секреты. Высокий героизм. Я бы её наградил. Тем более высок был риск, что кто нибудь из фашистов тоже мог её наградить, как того Ваньку из анекдота, которого наградили триппером, а узнавший про это сосед сказал, что наградили его зря. Всё равно награду или пропьёт или потеряет! Советуемся с Тохой и решаем, для начала, сходить на одну из тихих, засыпанных снегом улиц, где проживает одинокая старая женщина, от доброты душевной приторговывающая спиртными изделиями. В самом Североморске такие напитки матросам не продают, а вот так у старушки-бабушки, купить можно. Какая нибудь «Калгановая» за четыре рубля и за милую душу. А так цена ей 2 рубля двадцать две копейки. Берём с собой третьего моремана и ходу. Ба! Поперёк улицы стоят пятеро в солдатской одежде. В руках у них стакан и бутылка. Видно были уже у бабуси. Отношения в увольнении между матросами и лицами в солдатской одежде напряжённые. Я сознательно не называю этот сброд солдатами. Ибо являются они военными строителями. Лицами как бы находящимися и не на флоте и не в армии. Форму да, носят, но сами за неё платят. Получают умопомрачительное для нашей босоты жалованье в рамере 80 рублей в месяц, правда сами платят за своё питание. Русских среди них нет, народ с Востока и Кавказа. В «клуб моряков» они не ходят. К их услугам свой клуб «Военный строитель». А поскольку народ денежный, то и девки сомнительного поведения все там. Чего им с матросом, в месяц получающим вместе с «морскими» 4 рубля,90 копеек делать? Мы в этом отношении сплошные циники. Частенько с Тохой песню распевали «Наши ясноглазые подруги с кем нибудь уж спят сегодня тоже. Это хорошо, что мы в разлуке. А не то пришлось бы дать по роже!» Идём прямо посередине улицы. И не успел опомниться ближайший, как Тоха, бывший спортсмен-второразрядник по боксу, врезал супостату в челюсть. Я достал стоящего передо мной и понеслось. Две минуты и поле битвы очистилось. Непонятно, но, наверное, грязно ругаясь на неизвестных мне и науке языках, строители отступили, если можно назвать этим словом стремительное бегство с поля боя. Третий член нашего сообщества в битву вступить не успел, о чём и сожалел громко и матерно. На поле битвы осталась шапка-ушанка и солдатский ремень. Я так понял, что строители тоже готовились, руку вот один ремнём обмотал, да уж больно стремительным нападение было. Прямо по суворовски. Быстрота и натиск! Как говорит приятель мой Аннас Сартай-улу, «Мен сек сектым, сеакка киттым?» Что в переводе с казахского значит примерно, «И куда ты убежал, пока я тебя имел?» «Беласм?» (Понимаешь?) Идём дальше. Настроение значительно улучшилось. На корабле бы вместо замполита психолога держать надо. И японскую комнату создать для снятия стрессов. Я читал про эту глубокую идею. На крупных предприятиях в Японии есть комната психологической разгрузки. Там стоят надувные бюсты руководителей компании и лежат бейзбольные биты. Устал, на шефа обиделся — нет проблемы. Иди в ту комнату и шефа своего отмудохай. Сразу легче будет! Вот бы и на корабле такое. Однако, в политбюро не поймут. Азиаты-с! Так что пробавляемся строителями военными. Может, кто фильм «Мы из Кронштадта» помнит? Там сцена очень похожая есть. Солдаты, матросы, пять на пять. Но вот только нашим тогда подраться не удалось. Глядишь и не влез бы Артём Балашов с комиссаром спорить, хлебушек с ним делить… Кстати, это что, закономерность новая? Как замполит или комиссар, так буханку хлеба делить приходится человек на 25! Правда со словами «Неужели здесь с Октября выветрился дух?» Или «Неужели я непонятно разъясняю исторические решения 21 внеочередного съезда КПСС?» А вот и деревянный домик на два окошка… «В Замоскворечье на опушке стоит избушка в два окна…» Но только внутри ждёт посетителей не молодая вдова, а существо женского рода, всегда закутанное в тёплый платок и обуреваемое далеко не любовным томлением! Заработать хочет старая! Да и кто же её осудит? Пенсия маленькая, жизнь на Северах дорогая, да и мзда то пустяшная. Всего один к двум. Если б не она, то и взять то спиртное было бы неоткуда. Разумный человек может сказать чего то типа, вот и хорошо, да только если хоть так не расслабляться, то и с ума чаще будут сходить, да и пить всякие технические зелья вовсю станут. Я тут водил матросов на приём в поликлинику и видел там мичмана лет 28. Совсем слепого, между прочим! Откушал спирта технического, а тот метиловым оказался. А у бабки ханка государственная. Одуреть одуреешь, но не ослепнешь же! И о сумасшествии. Когда на флот нас везли, один тихий паренёк в очках умом тронулся. Сначала не очень заметно было. Ну несёт чёрти чего, так все вокруг пьяные. А он на месте, когда уже во флотский полуэкипаж прибыли, разговаривать со всеми перестал, плакал, не ел ничего. А потом ушел в кустарник густой берёзок карликовых, и повесился. Из петли его достать успели, да во флотский дурдом переправили. И, как поётся в популярной песне, «С тех пор его по тюрьмам я не видывал нигде!» В смысле комиссовали его с флотов наверное, если не успел ещё раз и удачно повеситься! Стучим в старушкину дверь, заходим в сени. Бабуся молча выносит нам бутылку. На этот раз мы приобрели «Кориандровую». Что за хрень такая? Фрукт кориандр или злак? А может и вовсе овощ! Я тут с изумлением где то прочитал, что арбуз и тыква — ягоды. Готов у бабки и стакан и хлеба чёрного кусок. Если здесь выпьем, то и бутылка её. Отсюда и обслуживание по высшей категории. Выпивка, закуска, посуда. Не хрусталь, конечно, но мы и дома не из серебряных чарок пили! Зато стакан чистый. Пьём по очереди. В каждом теперь по 170 грамм бодрящего и согревающего… Выходим на улицу и зримо ощущаем. Пока мы были внутри здорово потеплело! Снег также лупит то в лицо, то в спину, а не холодно! Решено, идём на танцы в в Клуб моряка.

Впереди показались строения центральной части Североморска. Он и состоит то из одной длинной улицы с новыми домами и парой магазинов. Здесь же и поликлиника, куда вожу я больных. Штаб Северного флота расположен далеко в стороне. Его жёлтое здание хорошо видно, когда входишь в Североморскую бухту. Вот обрадуется враг, когда для бомбёжки прилетит! Просто не мишень, а прелесть что такое… Собственно город — хаотическое нагромождение одноэтажных деревянных домиков, где и живёт большинство населения. Провожал как то я местную одну до дома, с отцом даже познакомился. Живут в хибаре, вода, правда, есть, а сортир на улице. И это при Североморской погоде! Жители здесь практически из военнослужащих всех родов войск, относящихся к Северному флоту. Ну и мориманов конечно! Запашок от нас интересный такой. Вроде и спиртным пахнет, но не водкой или там вином, а чем то к «валерианке» ближе! Может этот кориандр и в природе так пахнет. Но глупо попадаться патрулям, а их сейчас, во время массового увольнения на берег, достаточное я думаю количество. Или, если героя «Вия» слова использовать, соразмерное! По Уставу я должен легко переносить тяготы и лишения воинской службы и думать только о повышении своего морально-политического уровня, да гнать в гору профессиональную подготовку! Об выпить я думать не моги. Категорически! Устав такой разврат запрещает. Поэтому в кармане у меня цыбик самого дешёвого грузинского чая номер 96. Это даже и не чай, а вроде той субстанции, из которой дед и бабка сварганили Колобка. По сусекам поскребли, по амбарам помели! А в пачечке лежит то, что грузины получили после вытряхивания пыльных мешков из под чая. Номер 96! Однако, если пару щепотей взять в рот и жевать, никакого запаха алкоголя не будет. Проверено не единожды! А вот и ярко освещённый вход в клуб. Приветствуем патруль перед входом, заходим и раздеваемся в гардеробе. Система «сам бери». Ну и правильно, повесил на крюк, номерок в карман. Кому твоя шинель нужна? У всех такие же. В большом зале во всю танцуют. Музыка по трансляции, танцы чередуются. Быстрый, медленный, Фокстрот, танго. Как ни странно, но девиц сегодня побольше. Оказывается прибыло пополнение в воено-морские силы. Теперь девчонки могут добровольно служить во флотских присутственных местах. Всякие там машинистки-телефонистки. Но зарплата как у вольнонаёмных. И живут в общежитии, а не в казарме. Договор заключают на три года, а потом, если хотят, продлят. Это всё я узнаю во время медленного танца. Пригласила меня она сама, так как кто то там, нам не видимый, объявил «белый танец». Девица почти одного со мной роста, в чёрном бархатном платье и, для этих мест, совсем даже ничего. По ходу, узнаю у неё адрес. Может когда и наведаемся. Но это вряд ли. Завтра их отправляют служить в Ура-губу, а мы туда почти и не заходим. Там стоянка атомных подводных лодок. Танцуем ещё один танец, на этот раз быстрый. Хорошо получается. Многие на нас даже смотрят с восхищением и завистью! И в это время голос по трансляции, извещающий, что в связи с общефлотской боевой тревогой увольнения отменяются. Всех просят прибыть в свои части и на корабли. В свои части, потому что среди нас есть матросы на берегу служащие. И не только там писаря и обслуга, но и ракетчики. Приятель мой московский Коля Трошин туда попал. Кончен бал, погасли свечи. Благодарю свою партнёршу и расстаёмся с ней навсегда. Не довелось мне её повидать, хотя в Уре и бывать приходилось…

Идём на корабль и гадаем. Учения или посерьёзней чего. Тут у всех на слуху события 1962 года, когда корабли флота чуть не схлестнулись с американцами! Причал, трап, корабль. Сдаю увольнительную после доклада вахтенному офицеру. Мы дома. В кубрике, те кто не ходил в увольнение, оставили мне кружку чая, два куска сахара и сухарь белый. Это наш обычный ужин. А служить мне ещё как медному котелку. А надоело всё, включая морскую романтику, уже сейчас. Единство и борьба противоположностей! Гегель с Марксом и Энгельсом ещё когда всё про меня вычислили. Пойду спать пока в моей медицинской помощи никто не нуждается. Арриведерчи, гуд бай, ауф видерзеен. Совсем как в навязшей в зубах песенке, исполняемой то ли Ивом Монтаном, то ли Марком Бернесом. В кубрике гаснет свет. Спим.

1965. Ноябрь… «А у психов жизнь, так бы жил любой…»

Хорошие песни Галич пишет. И со знанием дела. Я имею ввиду не положение в дурдомах, а мир внутренний советского человека. Только как то во мне не соотносится Галич, лауреат премий разных от властей предержащих, и Галич, автор песен, советскую нашу жизнь совсем с другой стороны имеющий. Куртизан этакий! Но давно уже умными людьми сказано, «Не судите, да не судимы будете.» И, пока я доедаю кусок хлеба с ветчинно-рубленной колбасой, песенный концерт продолжается, и я узнаю правду о гадах-физиках и целительных свойствах «столичной», очень уж хорошей против стронция. Запиваю стаканом крепкого сладкого чая и убираю посуду, ополоснув её под краном. Магнитофон не мой. Приятель уехал в командировку месяца на три. Чего то он там в тундре монтирует за хорошие деньги, а проживает в «коммуналке» на Ульяновской. Так что бы кто магнитофон не «оприходовал» в его отсутствие, Лёха и завёз аппарат ко мне. Три месяца с Кукиным, Клячкиным, Городницким, Окуджавой и прочими. Особенно хорош в этой гоп-компании Владимир Высоцкий. И по теме всё, и за душу берёт. А уж после расслабона просто в кайф! Сейчас утро, пора уходить на работу. Небось психи в моё отсутствие по лекарствам соскучились.

Я работаю «аминазиновым» фельдшером, то есть на мне лежит практическое выполнение бесцельных и, по моему глубокому убеждению, большей частью вредных и бессмысленных врачебных мечтаний об исцелении психически больных людей от их недугов. Это я колю аминазин, стелазин и прочее в не охотно подставляемые задницы. Я раздаю два раза в день просто груды всяких лекарств, судя по всему настолько вредных для человека, что запивают их не водой а тёплым молоком. Куда делась древняя мудрость, говорившая, что основой работы врача является девиз «не навреди». По моим наблюденим человечество пока ещё не в курсе дела в лечении пациентов нашего профиля. Принимаемые лекарства стремительно разрушают внутренние органы, а на основное заболевание если и оказывают какое то влияние, то простым глазом неразличимое, только глазом врача-психиатра. Я где то читал, что зубной врач, когла сверлит зуб, выбирает для процесса наиболее болезненные места, таким образом определяя ареал поражения кариезом. Метод, конечно, интересный, если учесть, что при сверлении зубы не обезболивают. А иначе как ты определишься? Боли то не будет. Так и врачи наши, профессионалы, работающие с такой тонкой материей как психика. Действуют методом научного тыка. И в результате переводят людей из категории несущих всяческую херню, в категорию тихих дебилов, бродящих по коридору странной походкой с вожжёй слюны, бегущей изо рта, как у бешеной собаки. И месяцев через шесть выписывают пациентов домой в почти нормальном состоянии. Если нормой считать человекоподобное существо, правда без агрессии, но и без контакта в реальной плоскости с окружающим их миром! За это время, я думаю, природа сама позаботилась о несчастных детях своих. Острая стадия перешла в хронически стабильную. Внутренние голоса многим прекратили шептать своё, «девичье», поскольку обострение заболевания было связано с неумеренным потреблением горячительных напитков, а тут перерыв и значительный, что для «Белой горячки» смерти подобно. А для прочего букета заболеваний больничное пребывание во всяком случае способствует успокоению. Да и несчастные родственники, отдохнув полгода, с новыми силами будут присматривать за болезными. Короче, если бы и не лечили, а просто подержали какое то время взаперти, результат был бы почти тот же! Лечения от шизофрении, паранойи, психопатии, эпилепсии нет и в ближайшем будущем не предвидится. «Белая горячка» лечится, но лишь до очередного срыва больного. А мы лечим, лечим, лечим…

Чего только вызывание инсулиновой комы стоит! Больному колют инсулин в лошадиных дозах, провоцируя искусственную гипоглекимическую кому. Сознания нет, судороги, из рта валит пена, хрипящее дыхание, безумные выпученные глаза, бурое лицо, на глазах набухающее кровью. Жуткое зрелище! Врачи говорят, что помогает при шизофрении. Не верю! Повторю за Станиславским. Не убеждает! А лечение электрошоком, когда через головной мозг проводится запредельный разряд электричества! И рассказывать не хочу, что с больным делается. Говорят помогает… Ну, ну! В гестапо тоже пациентам помогали «правду говорить»! И методы схожие…

Это всё приходит на ум по дороге, в автобусе, который и доставляет меня на свою конечную остановку — «13 психиатрическая больница». «Слезайте, граждане, приехали, конец…» И, хоть не бродит здесь «Запад, гидов теребя…», но место посещаемое. Персонал, обслуга, посетители, да и бывшие пациенты… Один такой приходил недавно, дождался пока врач его лечивший покинет сию юдоль скорби, да и отмудохал на славу! А заступы здесь не дождёшься. Высокий забор, проходная, да пустая улица через заснеженные поля. Внутри проходной располагается старый вахтёр, годный лишь на отсев посетителей, идущих во внеурочное время и не имеющих для него рублёвки в кармане. Так что теперь доктор следует древнегреческому изречению. «Врачу! Исцелися сам!» Так сказать, производственная травма! Я сам тоже не так давно ходил с приличным фонарём под глазом. Как сегодня, приехал на работу, вошел в больничку на второй этаж да дверь в отделение открыл своим ключём. И тут же получил удар в лицо, да ещё какой. Выпав в коридор, я вскочил на ноги и, благо дверь не захлопнулась, ударом ноги с размаху заставил её распахнуться. Результат превзошёл все мои ожидания. Филёнка двери шибанула напавшего на меня злоумышленника в лобешник, чего тот вовсе и не ожидал. Теперь уже он, как Зощенковский инвалид Гаврилыч, которого огрели в коммунальнгой драке собственной деревянной ногой, лежал и «скучал!» Ну оттащили в палату, ну «зафиксировали», что бланш мой меньше стал? Да никоим образом. Держался недели две. Перед людьми просто не удобно было! Воспоминания, воспоминаниями, а я уже к двери отделения подошёл. Шиш меня теперь встретишь внезапным ударом! Резко открываю, дверь уходит направо, а сам я по стеночке налево. А потом закрываю дверь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.