электронная
63
печатная A5
383
18+
Камуфлет

Бесплатный фрагмент - Камуфлет

Объем:
264 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-8291-6
электронная
от 63
печатная A5
от 383

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть I.
Парадное

Глава первая.
В начале было слово

А есть слова — по ним глаза скользят.

Стручки пустые. В них горошин нету.

Евгений Винокуров

Чужих было двое: усатый верзила и низенький плешивый пузан. В чёрных мундирах со сверкающими нагрудными знаками. Зачем, зачем я пустил их в дом?

Даже не поздоровались: сунули мне корочки под нос и сходу по-хозяйски прошлись по комнатам. Но это так, ритуал соблюсти. На самом-то деле ведали злыдни, где искать.

На кухне оба уставились на газовую плиту. Лысый энергично потёр ладошки:

— По долгам следует платить, верно?

Усатый хмуро жевал зубочистку. Я молчал.

— А вы просрочили. И работу не сдали, и деньги не вернули. От плиты отойдите.


Что и говорить, не стоило брать у издательства аванс. Но тогда и в страшном сне не грезилось: как это — рукопись не сдам? И что обидно — из-за единственного слова. Не приглянулось оно, идеала захотелось, блин. Типа крутой стилист, понимаешь.

И вот теперь чужие хозяйничают в моём доме. На их стороне закон, и я бессилен.

Верзила наклонил плиту; лысый тут же извлёк мой заветный свёрток и передал напарнику. Тот сноровисто развязал шпагат, вынул альбом из пакета и возвратил лысому.

Пузан, осклабившись, неторопливо перевернул увесистые листы с серебряными рублёвиками.

— Чудно, чудно. А кто уверял: денег нет? Ай-я-яй. Столько времени людям головы морочили, — он лукаво прищурился. — А денежки-то вот они. Таки есть.

— Это не деньги… Старинные… коллекция… это личное.

— Уже нет, — усатый выплюнул зубочистку.

— Правильно, Степаныч. И что же у нас тут? — лысый присел к столу. — Ну-ка, ну-ка. Ага, «крестовичок» шикарный.

Плешивый не спеша переворачивал пластиковые листы.

— А вот и Петя Второй. Так-с, а почему Петя Третий отсутствует?

Эх, прибить бы гостей незваных! Двадцать лет — псу под хвост. Двум чёрным псам.

— Не по средствам, что ли? А? Иван Антоныча тоже нету. М-да. Но что имеется — пальчики оближешь!

Пузан захлопнул кляссер, взвесил в руке:

— Должно хватить.

Я молчал.

— Заканчиваем. Степаныч, за соседями сходи.


Что же делать, что делать? А если — спиной к плите — и открыть? А дыхание — затаить? Даже почудился газовый запах.

Господи, бред какой. Ну зачем, зачем я взял аванс?

— А может, — лысый раскрылся лукавой улыбкой, — решим вопрос на месте?

— Это как?

— Легко, дружище. Медь остаётся вам, а серебро достаётся нам. А? — он лучился радостью. — Как говорится: бабе — цветы, дитям — мороженое. И ваш долг списывается. Полностью и навсегда. Идёт?

Ага, откатит он десяток монет издателю, и всё уладится? За дурака меня держит.

Хлопнула входная дверь — вернулся усатый. Один, без соседей.

— Вы, я вижу, против? — лысый печально вздохнул, внезапно издал страшный, нечеловеческий вопль и сбил меня с ног.

Я вскочил, но тут же упал снова, почему-то на асфальтовый пол.

Надо мной склонился незнакомый мужик в очках.

— Ну как? Сам поднимешься или давай помогу? Что же ты на красный-то, а?

Я с трудом встал и… враз очутился на улице. Вот оно что. Визжали, оказалось, тормоза белой «Тойоты», она же и опрокинула меня наземь. А лысый и усатый, стало быть, исчезли, полностью и навсегда.

— Может, в больницу? А?

— Вот ещё! — переступил с ноги на ногу; в правом колене противно резануло.

— У тебя кровь на щеке.

— Ерунда, — промокнул жгущую ссадину платком. — Слушай, не бери в голову, всё нормально.

— Точно?

— Езжай дальше, из-за нас вон машины стоят. Ехай уже, давай.


И к чему этот сон наяву? Хотя понятно: печали и тревоги достали меня вконец.

* * *

До чего отвратительное слово — казённое, сухое до трухлявости: профилактика. Но заменить-то нечем. И без слова — никак. Издательство срочно требовало рукопись, а проходная идея повисла в воздухе. Вроде простая мысль: лучше подстелить соломки, чем ждать, когда жареный петух клюнет. Но как это выразить одним термином?

Будучи прилежным ремесленником, я запрещал себе затёртые словечки. Предо мною возвышался пример — строки Ахматовой из знаменитого цикла «Ветер войны».

Птицы смерти в зените стоят.

Кто идет… Ленинград?

Почти каждый поэт, не мудрствуя лукаво, вместо поставленного мною многоточия написал бы: защищать.


Но не Ахматова. Ибо «защищать» — б/у. И она таки нашла замену:

Птицы смерти в зените стоят

Кто идет выручать Ленинград?

Не слабо?

А вот с долбаной профилактикой — не получается. И ведь наверняка верный ответ имеется, но в закрытой для моего сознания плоскости.

Чёрта с два. Совсем не в слове закорючка-то. В конце концов, я мог обратиться к спецсредствам Академии, хоть и не уважаю эти костыли для разума.

Да, слово имело значение, но как примета. Я так чувствовал: отыщу истинное, и вся книга выйдет полновесной.

Кстати, об Академии. Давненько туда не заглядывал. И ведь сказывается: тает вера, тает. Да, странные дела… Год не побываешь, и начинаешь задумываться: а существует ли она, эта самая Академия? Или так, морок едва уловимый?

И тут подвернулась командировка в столицу, на международный симпозиум.

Глава вторая.
Лубянка

                  Пословица звучит витиевато:

                  Не восхищайся прошлогодним небом,

                  Не возвращайся — где был рай когда-то,

                  И брось дурить — иди туда, где не был.

Владимир Высоцкий, «Цунами»

Симпозиум оказался полезным, но вот в Академию выбраться не успеваю. И да, не вырвался ещё и на Таганку. Там, возле магазина «Нумизмат», кучкуются коллекционеры, и можно выловить дельное из царской России. Хотя интерес к монетам уже не прежний. Академия и собственные книги — вот что теперь главное.

Первую книжку из задуманной серии я выпустил за свой счёт. Эх, переиздать бы нормальным числом, тысяч двадцать! И почти готова следующая рукопись. Вот именно — почти.

Господи, из-за одного мутного слова все планы рушатся! Проклятущая профилактика чуть не в каждой главе колом встаёт. Да ещё аванс этот чёртов.


И вот прямо сейчас будто глаза открылись: гнетущая задача вот-вот разрешится. Откуда предчувствие? Не раз уже так бывало: думаешь о нерешённом, и в тебе возникает музыка. И катарсис вослед. Сегодня это был Брамс, Третья симфония. Точнее, третья же её часть, аллегретто.

Итак, после неудачного столкновения с «Тойотой» поднимаюсь по Театральному проезду к Лубянке. Светит нежаркое августовское солнце, и внутри волнами качаются нежные звуки скрипок.

Обожаю Третью Брамса. Не всю, а именно аллегретто. В первый раз услышал в исполнении Фрэнка Синатры, два года держал завораживающую мелодию в памяти, и наконец случайно услышал по радио. Даже растерялся: не ожидал, что Брамс.

И вот сейчас поёт внутри. Значит, решение рядом.

На Лубянке я не был лет двадцать. Надо же, какая пустота в центре площади, где многие-многие годы возвышался памятник Дзержинскому. А теперь тут большая клумба.

Неужели совсем ничего не сохранилось? А что за скверик в начале Новой площади? И какой-то стенд?

«За годы террора в Москве по ложным политическим обвинениям были расстреляны 40 тысяч человек…»

Господи, целый городок. И не в далёкой Сибири, а прямо здесь, в столице. Куда ж они трупы-то девали? А, вот. Сначала хоронили на кладбище Яузской больницы, затем на Ваганьковском, потом сжигали. Но Донской крематорий — не Освенцим, поэтому с 1937 года стали закапывать (слово хоронить здесь неуместно) на двух секретных полигонах НКВД. Ну, страна.

Присесть бы куда; а, вот — две лавчонки. Даже не лавочки, а железные остовы, покрытые кузбасс-лаком. Сиденья отсутствуют. Ну да, вокруг настоящих скамеек тут же окурков набросают. А так — не очень-то рассидишься.

Опустился на правую. Вот он — Самый Высокий Дом — о девяти этажах (как говаривали в прежние времена: «Отсюда всю Колыму видать»). Глухие верхние этажи; часы с чёрными стрелками; короткий шпиль.

Откуда же он появился? Несомненно — о т т у д а. Я узнал его, узнал сразу. Столь ослепительно белая шевелюра могла быть только у одного человека. Яркие, как снег, волосы, плюс Дом — таких совпадений не бывает. Точно, Белый.

Он собирался нырнуть в подземный переход. Привстав, я с трудом удержался от соблазна крикнуть через всю площадь. Куда же он? А, книжный «Библио-Глобус». Можно не спешить, никуда мой приятель теперь не денется.


Белый был из той жизни. Голодной и счастливой, насыщенной страстями и делами. В которой чуть не все девчонки были восхитительны и желанны. Где рубль был деньгами, а доллар преступной мечтой. Где обычный обед — три пончика-два чая; а три пива-два гарнира — обед воскресный. Эта другая жизнь длилась долгие четыре года и вместила едва ли не большую часть моего века.

Встречи с Белым я жаждал давно. Не потому, что мы были друзьями: именно с ним, Белым, были связаны самые яркие моменты той жизни. Смотри-ка, ни разу не произнес: Толя, Толя Ратников. Тогда мы не звали друг друга по именам.

Интересно, а меня он узнает?

Но вот Белый вышел из книжного и направился дальше. Куда ж он теперь? Впереди лишь небольшие магазинчики. Вот открыл дверь, исчез внутри.

Господи, совсем забыл: он же собирал холодное оружие, обожал штыки и кинжалы. А тут, оказывается, торгуют золингеновскими ножами. Подождём.

Надо же: четыре десятка лет почти не вспоминал ту жизнь. Но стоило увидеть однокашника, и картина проявилась.

* * *

А что вытворял Белый с финским ножом! Атрейский способ он демонстрировал по выходным, когда большая часть обитателей сваливала из общаги. Кроме нас двоих обычно оставались Корчём, Шплинт и Тилибом. Выйдя в длинный коридор, мы на всякий случай стучали в ближайшие комнаты.

Изюминка заключалась в технике метания. Не только рабочая рука, а всё тело в миг броска напоминало змею, а ещё больше кнут. Роль кнутовища играли ноги, до бедер, а корпус и рука набирали разгон по возрастающей.

— Теоретически, — изрекал Белый, — скорость может достигать звуковой. Ограничивает лишь прочность руки. А реально где-то двести метров в секунду.

Кто-то спросил: а можно ли увернуться?

Белый улыбнулся:

— Ребята, у вас единственный шансик. Следите за его бёдрами. Нужно уловить начало разгона. Если противник в плохой форме или небрежничает, надежда есть. Такая вот ситуёвина.

Проверять на себе решался лишь Корчём.

Итак, собравшись в коридоре, мы стучали в двери: не выскочил бы кто под нож. Корчём облачался в доспехи; на область сердца, поверх самодельного бронежилета привязывали пару конспектов, чтобы не сильно портить броник.

Белый отходил на двадцать футов (шесть метров), вынимал финарь из ножен; вращал бёдрами, повторяя это движение, всякий раз быстрее. Но то была лишь примерка.

Потом Белый, странно усмехаясь, убирал нож обратно и доставал другой, с затупленным концом. Мгновенный толчок бёдрами, тело его сжималось в плотный комок мышц, затем хлёсткий взмах рукой и, одновременно, страшный, пронзительный крик:

…и — й — Я!!!

Короткий свист рассекаемого воздуха.

Заканчивалось всегда одинаково. Чудовищный удар сшибал Корчёма с ног. Бедолага медленно поднимался; шатаясь, как пьяный, тряс головой, орал отнюдь не благим матом: это неправильно, так не должно быть, мешают доспехи (плохому танцору…). И всегда нож торчал из центра конспекта.

А что так не должно быть — мы-то давно сообразили, в чём дело. Простоватый Корчём не мог дотумкать: Белый тоже следит за его бёдрами и заранее знает, в какую сторону тот бросится. Но наш недоумок даже не пытался финтить или скрывать намерения.

Теперь думаю: от настоящего финна и кевлар бы не спас. Разве что новейший бронежилет с насыпными пластинами на основе микросфер из нитрида бора. Но тогда и о кевларе-то слыхом не слыхивали.


А позже Белый потряс нас иначе. Объявил между делом, что будет пробиваться в Высшую школу КГБ, в разведку.

Смелое заявление. В те времена «Семнадцать мгновений весны» ещё не вышли на экран; зато каждый третий анекдот был про товарища майора, да и аббревиатура КГБ прочно связывалась со словом сексот, или стукач.

Но насчёт Белого сомнений не возникло, мы просто приняли к сведению. И всё. И никаких шуточек типа: «А кто у нас работает в органах, но не гинеколог?»

В конце концов Белый добился своего, потом, по слухам, долго служил нелегалом где-то на Западе. А вернувшись в Москву, определился на Лубянку.

* * *

Выйдя из магазина, старый знакомец двинулся вперёд, опять-таки не оглянувшись. Тоже мне, чекист. Ладно, хватит в догонялки играть.

— Белый!

Реакция ещё та: полсекунды на разворот, секунда, чтобы узнать, и — прежняя ослепительная улыбка. Вспомнилось, с огромным радиусом сплошного поражения особей женского пола.

Итак, секунда — и:

— Костя?

Назвал, как прежде!

Конечно, хлопки по спине, взаимное лицезрение.

Волнистые и не просто белые, а сверкающие белизной волосы. Контраст между широкими плечами и узкими бёдрами; классический перевернутый треугольник — куда там нынешним бегемотистым качкам. Во всём облике — энергия и молодость.

Он по-прежнему напоминал туго закрученную пружину, всегда готовую развернуться. Сидящий как влитой серый костюм из тонкой шерсти, белая сорочка, синеватый галстук — а вот таким я Белого не видел. Красавец.

А дальше пошло нестандартно. Никаких там: «Надо бы посидеть»; «Да, конечно… Так, сегодня я занят, но завтра позвоню, встретимся обязательно».

— Вот что, Костя, давай-ка отметим встречу, — как решённое дело.

— Само собой. А ты в Москве как? Живёшь или проездом?

— Живу, живу. У меня тут две квартиры, так что сразу ко мне.

— Две квартиры в Москве? Понимаю. Одна кооперативная, другая конспиративная.

Он расхохотался.

— Нет уж, Белый, давай-ка лучше ко мне, в гостиницу. Сам подумай, как мне потом возвращаться? Ну, если мы хорошо посидим? Ваши жадные менты на каждом углу будут интересоваться моей персоной.

— У меня заночуешь, без проблем. Или такси вызовем.

— Извини, люблю ночевать на своём месте. Поехали?

— Ладно, уговорил. На метро, что ли?

В подземке не повезло: сразу попали в плотную толпу. Но Белый словно и не замечал преграды. Он ввинчивался в людские потоки, легко, как навазелиненный, проскальзывая вперёд. И что интересно: никаких толчков локтями и прочего хамства.

Потом спрошу, как удаётся. Ах, не зря во мне звучал Брамс, не зря!

Это ж надо, поговорю с настоящим шпионом, пусть и бывшим, узнаю всё из первых рук. Мало ли что пишут в романах да в кино крутят.

Выйдя из метро, сходу зашли в гастроном. Однако и тут случилась очередь. В ожидании поглядывали друг на друга, и зуд мой усиливался.

Нелегал — это не хухры-мухры. Тайные встречи с агентами, уход от преследования, явки и пароли. Шикарные женщины и охренительные машины. Фотоаппарат, замаскированный в галстуке, стреляющая авторучка…


…Хочешь проверить, нет ли за тобой слежки? Включи левый поворот, а сам поверни направо.


…Хорошо отрываться у железнодорожного полотна.


— Как я вас узнаю?

— Под мышкой я буду держать мотороллер «Тула».


— Спички есть?

— Отсырели.


— Здесь посылают ракеты на Марс?


— …Костя, Костя?

— А?

— Что берём? Давай «Бостон»? Питерская штучка, мягкая.

Ага, мы же все теперь обожаем питерское.

— Давай лучше «Гостиный двор — хлебную». Тмином пахнет, сама пьётся, без закуски. И тоже, кстати, питерская.

Он хмыкнул. В итоге взяли ноль-пять «Бостона» и ноль-семь «Гостиного Двора». И закуски, попроще. Так захотелось, попроще.

Глава третья.
Весёленький вечер

Три дела, однажды начавши, трудно кончить:

а) вкушать хорошую пищу;

б) беседовать с возвратившимся

из похода другом;

в) чесать, где чешется.

Козьма Прутков

Начали мы с «Бостона». Я потянулся за гостиничными рюмашками, но Белый посмотрел с укоризной. Нашлась пара гранёных стаканов, под их звон и выпили за встречу.

Эх, водочка хороша! И чёрный хлебушек пахнет одуряюще. Сверху огурчик порежем, бутерброд называется. Колбаса, колбаса, я тебя сейчас сожру.

И не терпелось, ох не терпелось. Слаб человек. Но это же Белый, живой Штирлиц! Нет, ну как это он? В чужой стране, с поддельными документами. А ну как попадёшься? Тогда хана, ведь у нелегалов нет дипломатического прикрытия. Тут не из страны вышлют, а тюрьма, и срок астрономический. А прежде того пытки. Я бы не выдержал.

Вспомнили наших ребят; говорил больше я, а Белый слушал. Но это было не то, не то. Похоже, он догадался, кивнул: дескать, давай уже.

— Белый, скажи прямо: там не было страшно? Ведь если что, мучили бы, да и срок за шпионаж ого-го.

— Да брось ты. Конечно, провал — это дерьмово. Но не смертельно. Пытки, говоришь? Да нет, коллег из России в нормальных странах не терзают. Не война всё-таки.

— А как же…

— Полиграф. И психотропные средства.

— Тоже хорошего мало.

— Ну, «сыворотка правды» — это в особых случаях, когда информация дороже мозга. Но по тюрьмам наши не гниют, обмениваемся. Ихним-то Джеймсам Бондам тоже на нарах париться неохота. Так что сегодня нет нужды прятать в зуб ампулу с ядом. Ну, а ты чем живешь, Костя?

— А чёрт его знает. Служу на государство, надзор по атомным делам. Преподаю немножко. Книжки вот начал писать. Тут ниша свободная оказалась, популярная экология; грех мимо пройти.

— Получается?

— Есть такое дело.

— И? Небось купаешься, в зелёных-то?

— Куда там, честным трудом заработать проще. Вся жопа в мыле, а деньги не идут, а уходят. Чтобы книгу издать, даже участок дачный продать пришлось.

Белый встал и шутливо-торжественно пожал руку.

— А семья бартер одобрила? Землю — на книгу? Кстати, у тебя семья?..

— Дети взрослые. А жена затею поддержал, в расчёте на перспективу.

— Знаешь, если я женюсь (эх, Белый, Белый. Это когда же?), то именно на такой женщине. Слушай, познакомь меня со своей женой.

Ага, «познакомь с женой»: вспомнилась его голливудская улыбка. Щаз.

— Что ж… будете у нас на Колыме — милости просим.

Белый заржал. Боже, как легко я купился.

— Ну, давай. Между первой и второй — перерывчик небольшой. За перспективу.

Закусив, я собрался спросить, отчего проваливаются разведчики — и не успел.

— Костя, а живешь ты где? Судя по гостинице и «У нас на Колыме», не здесь. Тут курить можно? — он достал пачку «Парламента».

Я поставил блюдце вместо пепельницы.

— Как распределился, застрял в городишке под Свердловском. Из тех, что тогда на карте не было.

— И как там? — он щёлкнул блеснувшей холодным хромом «Зиппо».

Тут меня и прорвало.

— Подъезды. Белый, ты понимаешь, подъезды. Помнишь, куда мы ходили отлить после пивка? Как мы культурно выражались?

— До ветра?

— Точно. Выходили из дома на улицу — до ветра. А у нас в городе наоборот. С улицы заходят в подъезд, от ветра. Тебе не странно? Так и до «Твин Пикса» недалеко.

— При чём тут «сладкая парочка»? — отшутился он. — А вообще, надо разобраться. В Москве ведь тоже русским духом попахивает. Я-то считал, это свои, дорогие москвичи. Но ты посеял семена сомнений, — он выпустил тройку дымных колечек. — А что, очень даже может. Точно, это ваши. Прилетят вечерним рейсом из Свердловска, накачаются пивом и всю ночь ходят по подъездам. «От ветра». А утром — вжик! — он сделал стремительное движение рукой, — на родной Урал. Ладно. Значится, так. Завтра начинаем операцию. Кодовое название «Туалет типа подъезд». Задействуем наших отборных рексов. Ну, за культуру!

Слова — на полном серьёзе, а в глазах бесенята. Ага, и он тоже: Свердловск. Правильно, какой там Екатеринбург, рожки да ножки. Растут необратимые изменения, и прежний город исчезает. Никто же нынче Стамбул не называет Константинополем или Царьградом. И для столицы Урала точка невозврата пройдена. Конечно, Свердловск тоже не фонтан. Но Екатеринбург — совсем уж ни в это самое. Да и мало кто из местных его так именует. Ё-бург — вот как народ кличет.


Хороша водочка! Взглянув на столешницу, невольно усмехнулся. Последние годы меня, стареющего зануду, раздражали всякого рода неопрятности. Да и запаха табачного дыма, как бросивший курить, я терпеть не мог. Но сейчас…

— Белый, сигареткой угостишь?

— Ты вроде некурящий?

— Тут закуришь.

Он щёлкнул хромированным чудом, я вдохнул щемящий дымок, выпустил через нос.

Что же хотел спросить? А, вот.

— Слушай, ты в метро так лихо сквозь толпу просачивался. Я уж как толкался, а за тобой не поспевал. Скажи секрет.

— О, ты заметил? А вспомни: когда сам пробивался, внимание обращал на кого больше?

— Как на кого? На ближайших, конечно, кто мешал сильнее.

— Вот именно. Только это неправильно. По уму-то действовать надо с упреждением.

                             УПРЕЖДЕНИЕ!

Оно! Т о с а м о е слово — на замену профилактике.

Упреждение! Шикарное слово! Мощное, мужественное, даже военное.

А вдруг позабуду? Но в открытую не запишешь: не так поймёт.

— …с упреждением. Смотреть надо на три-четыре персоны вперёд, тогда получаешь двойной эффект. Ты видишь, где впереди просветы, а где заторы, куда уже не попрёшь. И люди, сквозь которых продираешься, уже не сопротивляются. Ибо чувствуют: ты к цели рвёшься, а не силой с ними меряешься.

Точно. Двойной эффект. Эх, записать бы!

— Понимаешь, Костя. Наша беда в чём? Дальше своей жопы не смотрим, большую картину не видим. А ведь это и отличает человека от животных. У собак и кошек тоже разум имеется, но короткий, как у детей. И как у многих наших сограждан. Посмотри хотя бы, что русские делают с валютой. Как доллар упадёт, все идут в обменники сдавать. А почему?

— И почему?

— Психологически не терпят снижения. Думают, бакс и дальше будет падать. А когда доллар дорогой, закупаются под завязку. Хотя ежу понятно: с большой высоты зелёный наверняка рухнет: деревья не растут до неба. Везде в мире покупают, когда дёшево, а продают, когда дорого. Только не у нас.

Точно, не могут бумажки дорожать вечно. Продам всю зелень к едреней фене. И про жопу он хорошо сказал. Записать, записать.

— Надо смотреть вперёд, — разошёлся Белый. — Если что-то не будет иметь значения через два года, это вообще не играет роли. А лучше планировать лет на пяток.

Верно, и запоминается легко. У Корнея Чуковского книжка есть такая, «От двух до пяти».

Похоже, Белый нашёл во мне благодарного слушателя; вряд ли на службе он может так выговориться.

— Думаешь, у меня хреновое мнение о нашем народе? Но что есть, то есть. И олигархи у нас такие же. Не хотят понять, что деньги ещё не всё, есть потолок, где они уже не важны. Возьми хоть Вексельберга. Носится с этими яйцами Фаберже. Да на такие миллионы столько беспризорных ребят можно пристроить в человеческие условия. Но это мы с тобой понимаем, а богатенькие дяди — они в тисках своих коротких желаний.

В тисках коротких желаний. Круто, хоть на диктофон записывай. Что значит свежая кровь. Всё, больше копить нельзя, голова лопнет.

— Я отлучусь.

В туалете, он же ванная, закрылся на задвижку. При себе у меня всегда затупленный, чтобы не сломался, карандаш и кусок плотной бумаги. Лучше тупой карандаш, чем острый ум.

Анекдот вспомнился. Сидят мужики в сортире, один спрашивает через стенку:

— Слушай, у тебя бумага есть?

— Нет, только карандаш.

Сейчас записочку для памяти набросаем, чем короче, тем лучше.

Сперва главное: УПРЕЖДЕНИЕ.

А дальше что? Ах да, спросить о провалах агентов, так и запишу: «Провалы -?».

Что ещё? Смотреть на перспективу, точно: «2–5 лет». Да, в метро через толпу, двойной эффект: «метро х 2». И ещё смачное выражение, вот: дальше жопы не видим, так и запишем: «жопа». Ещё? Доллар будет падать: «продать все $». И, ага, Вексельберг с «Фаберже» в тисках своих коротких желаний: «фаберже», «тиски».

Уместилось на одной страничке.

Обратная сторона чистая, это хорошо. Наверняка Белый ещё что-нибудь выдаст, а записная книжка в пиджаке осталась, в комнате. Не будешь ведь открыто с книжечкой в сортир таскаться.

Ну, добыча стреножена; попалась, милая, теперь не ускакаешь.

В голове, освободившейся от груза, просветлело.

Так, интересно получается. Мы сидим больше часа. При этом он знает обо мне много, а я-то о нём ничего. А вдруг это правда? Что у нынешних рыцарей плаща и кинжала на первом месте карьера? Может, и Белый за эти годы скурвился? Он меня потрошит, а я, наивный дурак, душу изливаю.

Стоп, ты что, охренел? Сам же его пригласил, это же Белый. Но против фактов не попрёшь. Да, он скармливает мне дельные мысли и метафоры, но о себе-то молчок. Нехорошо получается. Надо проверить, контрольным вопросом. Ответит или вывернется?

Вернулся в комнату. Ого, «Бостон» уже на исходе.

— С облегчением! Народ готов разврат продолжить?

— А как же. Послушай, Белый, а как ты мог служить Штирлицем с такой особой приметой? — я огладил волосы. — Парик носил, стригся наголо или перекрашивался, как Киса Воробьянинов?

— На себе не показывай, Костя. Ладно, открою государственную тайну: меня посылали туда, где все такие же, — теперь он пригладил белоснежную шевелюру.

Не понял. Но Белый уже со стаканом:

— Слушай, угадай с трёх раз. Что сильней меня удивило, когда домой вернулся? Не в Союз, а в нынешнюю Россию?

— А долго ты в отлучке был?

— Восемь лет.

— Доллары? Продаются свободно?

— Ответ неверный.

— Преступность, коррупция?

— Да ну, обычное дело.

— Белый, сдаюсь.

— Пиво.

— Не понял. Что много сортов, что ли?

— Нет, как его пьют. Из бутылок, из горлышка. Ты что, не помнишь?

Точно, блин. Как трудно тогда, сорок лет назад, было найти пиво. Но уж если достали бутылочное, нужно добыть стаканы, каждому свой. Из горла нельзя: так будешь алкаш, ханыга. Чмо, сейчас бы сказали.

Как мы промышляли стакашки, это ж целая наука. Одноразовых тогда не было, ни картонных, ни пластиковых. Зато стаканы водились в автоматах с газировкой. Если нас опережали — тару арендовали в буфете («Нам четыре чая — только без сахара»).

А вот если бочковое… Именно Белый научил одному приколу. Опустевшую кружку нужно прихватить сверху и крутануть на столе, чтобы вертелась долго-долго. И пока она крутится, ты должен дойти до буфета (не добежать — дойти!), схватить полную, вернуться, опять же шагом, и сесть на место.

— Костя, ты что, забыл? — я очнулся.

— Обижаешь, начальник. Да, ты прав. Из горла нехорошо. Неприлично, негигиенично и несимпатично. Как из соски младенец.

— Если не хуже, — заржали мы одновременно. — Ну, давай, открывай свой «Гостиный Двор». Выпьем, за догадливость.

И тут он меня огорошил:

— А как ты думаешь, почему нынче пацаны из горла пьют? Зачем по-плебейски, когда стаканов полно?

А и правда? Ведь существуют вековые традиции. Да и специалисты утверждают, что лучше из толстого стекла, так вкусовые ощущения богаче. Кружка, в крайнем случае гранёный стакан.

— Теряюсь в догадках.

— Реклама. Крутые парни пьют пиво из бутылок. Картинку много раз крутят по ящику, ещё и ещё. Зачем? А просто хитрющие дяди сообразили: из горлышка человек выпьет больше. Он высосет бутылочку сразу, возле ларька. Вкуса толком не почувствует — захочет добавить. А тут и идти далеко не надо.

Так просто.

— Ничего, — продолжил Белый. — Этому бардаку скоро конец. Мы сейчас один проект продвигаем…

Проект? Ну-ну. Ребята, у вас получится, как всегда.

— Расслабься, Костя, времена грубого управления прошли. Сегодня имеется кое-что получше, — он помолчал. — Если легко приучить пить из бутылок, то… то что?

— То что?

— Можно настроить и на полезные дела. Методика-то отработана, меняй знак и пользуйся. Ну и чего ты лыбишься?

— Да так. Эсэсэр вспомнил. Вместе с капээсэс.

— Забудь. Топорная работа, не учитывали поперечный характер нашего народа. Ты посмотри, что сегодня может сделать телевизор. Здесь американцы впереди. Возьми хоть Шварцеге… Шварге… тьфу ты. Ну, Шварца. Никто же не заставляет людей верить, что Терминатор реально существует. Но есть, — он закатил глаза к потолку, — волшебная сила искусства. Посмотрит человек добротный фильм разиков пять — и всё. Он верит в Терминатора больше, чем в своего губернатора. Что-то меня на поэзию потянуло. Плесни-ка по этому поводу.

— Ну, за искусство.

Хорошо идет, родная. Ещё бутербродиков сотворим. В голове зазвенели иронично-задорные ритмы из «Высокого блондина». Композитора забыл; помню, молдавская фамилия.

— Да, хорошо пошла, — Белый прожевал огурец и уставился на меня. — Так мы о чём?

— Американцы. Телевизор. Терминатор. Губернатор. Поэзия. Искусство. Хорошо пошла.

— Молодец, — он хмыкнул, — отслеживаешь. Несмотря на, — он постучал ногтем по бутылке, — и даже вопреки. Вот, смотри, что америкосы удумали. У них ведь толстяков много. Чем в любой стране, вместе взятой.

— Да уж.

— А толстому двигаться трудно, попа мешает. Столько лет ихние правители призывали граждан пошевеливаться, а результат нулевой был. Пока не сообразили…

— Что?

— Шварца подключить. Поговорил он с народом, и сегодня в штатовских фитнес-клубах уже сорок миллионов. Костя, ты понял? Захочешь, толпами на физкультуру, пожелаешь — миллионы из горла сосут. Такая вот ситуёвина.

— Да ладно, у нас это не сработает. Не, на пиво-то наши всей душой. А так — нет. В России не признают авторитет, если это не дубовая сила.

— Правильно, у наших психология рабская. Но тогда задача совсем облегчается.

— В смысле?

— Феномен жёлтой обезьяны. Ты в курсе?

— Как-то смутно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 63
печатная A5
от 383