электронная
90
печатная A5
363
16+
История, которая меняет

Бесплатный фрагмент - История, которая меняет

Объем:
198 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-7881-0
электронная
от 90
печатная A5
от 363

This is a work of fiction. Similarities to real people, places, or events are entirely coincidental.

ИСТОРИЯ, КОТОРАЯ МЕНЯЕТ

Copyright © 2018 Illia Galchynskyi.

Written by Илья Гальчинский.

Моему отцу посвящается.

1

Всматриваясь в причудливую ряску, еще не успевших опериться облаков, я раздумывал над двойственностью восприятия неба, Такого кажущегося безопасным со стороны земли и, в тоже время, вызывающего безотчетное трепетное волнение, когда огромная железная птица, бесстрашно рассекая просторы, несет нас сквозь длинную историю покоренных высот. Гамма цветов, начиная от бирюзы мартовских рассветов, томной синевы жарких июньских дней и заканчивая тяжелым свинцом февральских морозов, словно прелюдия в симфонии времени, щедро приоткрывает завесу тайн скрытых в глубинах, где подгоняемые розой ветров парусники небес, очарованные таинственной увертюрой жизни, преследуют собственные, не отмеченные ни на одной карте, горизонты.

Всякий раз, перед посадкой на самолет меня охватывает необъяснимый, гнетущий, вплетающийся в подсознание страх, а вслед за ним, приходит и шепот сомнений. Вероятнее всего это не более чем проявление той самой аэрофобии, перед которой даже у самых стойких и уверенных в себе храбрецов, закрадываются определенные нотки вполне объяснимого волнения.

Раздавшийся шелест привлек мое внимание. Рядом со мной сидела женщина азиатской внешности. Темные, густые волосы несколькими прядями спадали на хрупкие, маленькие плечи. В руках она держала раскрытый глянцевый журнал. Судя по несколько расслабленному выражению ее лица, она не вчитывалась, а просто просматривала целую серию небольших, но довольно качественных фотографий. Я невольно улыбнулся. Причиной этому был тот факт, что в силу своей профессиональной деятельности мое имя не раз проскальзывало среди всех этих заботливо отредактированных картинок и длинных черных верениц, аккуратно сложенных в определенном порядке, символов.

Над головами у пассажиров загорелся небольшой желтый круг. Это означало, что скоро нас ждет маневр. Я машинально проверил насколько надежно затянут мой ремень безопасности. Огромный, белоснежный авиалайнер начал неспешно ложиться на правое крыло. В самолете любое, даже самое незначительное событие сопровождалось для меня целой чередой неприятных ощущений. В такие моменты я начинал испытывать дискомфорт, от непроизвольного сжатия руками подлокотников и заканчивая легким тремором где-то в области коленных чашечек.

Как-то раз я поделился своими мыслями по поводу тревог перед полетами с одним приятелем, который варился в том же котле, крутился на том же поприще и жарился вместе со всеми нами в масле сплетен, выдумок и жажды хоть какой-нибудь сенсации. Его ответ звучал примерно так: «Стефан, а как много литературных гениев погибло в авиакатастрофах?» И выдержав вопросительно-театральную паузу продолжил: «Если ты собираешься стать первым, то очень прошу известить меня о своих намерениях заранее. Это будет просто сенсация». Успокаивая себя мыслями, что этой самой «сенсацией» я стану еще не скоро и что, по статистике, самолеты продолжают уверенно удерживать свое право называться самым безопасным видом транспорта из всех возможных, я еще раз подергал ремень безопасности и приготовился к посадке.

Тем временем мы начали снижаться, о чем пассажиров монотонным, совершенно лишенным эмоций голосом, известил командир воздушного судна. А за тем стюардессы, милейшие существа, которые словно очаровательные бабочки или сказочные аэро-феи, суетливо начали порхать между рядов, напоминая о скором завершении полета. Вежливо-деликатными прикосновениями они сноровисто проверяли верно ли пристегнуты пассажиры и поднимались в полный рост для того чтобы плотнее прижать и без того закрытые крышки, недостаточно вместительных багажных полок. Мы уже вынырнули из облаков, и я смог оценить все разнообразие открывшихся пейзажей вечнозеленого Рио де Жанейро. Удивительного курортного города, одного из самых живописных стран Южной Америки. Покрытые густой растительностью холмы сменялись ровными, порабощенными индустрией площадями, длинными, как будто небрежно брошенными через заливы мостами и какими-то маленькими, едва различимыми строениями. Наблюдая за раскинувшимся разнообразием, я начал сожалеть о том, что мой фотоаппарат покоился в надежном кейсе, внутри большого черного чемодана в багажном отсеке нашего самолета.

Я вспомнил времена, когда мы целыми группами молодых журналистов, налегке, не задумываясь о комфорте, летали в поисках того, о чем не имели ни малейшего представления, давно прошли. Сейчас я не мог представить ни одного дня без своего любимого набора бритвенных и банных принадлежностей, пары свежих рубашек, нескольких пар удобной обуви, и огромной записной книжки, в которой, вот уже на протяжении нескольких лет, записывались номера, связывающие в единую сеть, не просто города и страны, а нечто большее — целая жизнь на белых, пронумерованных листах. Каждый человек находился в своей графе. Ему предназначалось определенное сокращение, а иногда просто название того места в котором он жил или работал. Еще там были адреса любимых заведений, разбросанных по всему миру. Бары, в которых можно было получить отличную выпивку и понаблюдать за ярыми поклонниками различных видов спорта. Рестораны, наполненные вкусной едой и не менее достойными напитками. В этом блокноте были все места, которыми обзаводится человек, чья жизнь неразрывно связанна с командировками. Я любил командировки. Меня никогда не удивлять поражать райские уголки этого, известного нам Мира. То, перед чем любой турист остановится и попросит прохожего сделать пару, по его мнению, замечательных кадров, а бывалый путешественник просто задержит свой понимающий взгляд, я же пройду мимо заметив, но не оглянувшись, оценив, но не предав значения. Я в своем роде был изгоем клуба странников. Я был вечный турист, приезжающий куда-либо лишь за тысячей фотографий, сотней историй и одной сенсацией. Меня никогда не интересовали причины и следствия. Меня с головой захватывал факт. Нет смысла задумываться над тем, что было или будет. В моей работе необходимо концентрировать весь свой фокус только на том, что происходит в данный момент. Суть всего происходящего, возможно, уловить лишь тогда, когда оно происходит и ни секундой раньше или позже. Секрет моего успеха заключен в девизе: «Если ты не здесь и сейчас, то тебе ничего не светит». Но это только часть секрета. Я вовремя понял те неформальные основы на которых строится собственный мир признания. Немыслимое происходит именно в те моменты, когда мы уверенны что это попросту невозможно. Если ты думаешь что опоздал — это не значит что все уже произошло. Возможно, оно еще даже не начиналось. Вся суть того, чем я занимаюсь большую часть своей жизни заключается в том, чтобы быть на лезвии любого стоящего того события. Никогда не стоит забывать о том, что залог хорошего репортажа это беспристрастная, чистая как слеза, линза объектива, которая видит эмоции, драмы и трагедии. Оптика беспристрастна и только то, что попадает в ее поле видимости, становится историей. Такие, на первый взгляд, безобидные предметы, как фотоаппарат или камера, могут превратиться в орудие в руках опытного журналиста. Но это не камера управляет нашими руками в те моменты, когда мы направляем ее на тех, кому симпатизируем, или же, испытываем чувства неприязни. Мы сами в погоне за сенсацией способны фальсифицировать истину в соответствии с принятыми на тот момент требованиями или убеждениями. Так, как только негатив жизни, запечатленный на яркой цветной пленке, купленной за конвертированные доллары, в состоянии подтолкнуть нас к печатному Олимпу современности, а возможно, даже оставить свой след в современной журналистике.

Раздумывая над концепцией как собственного, так и общественного успеха, я с нетерпением и одновременно некоторым смущением, дожидался пока черная, с первого взгляда бесконечная, струящаяся лента отдаст дорогую мне кладь. Толкаясь и вглядываясь в очередную порцию медленно вырисовывающихся вещей, два десятка людей, словно брендированные овечки, завистливо следили за каждым, кому посчастливилось попасть в первую десятку. Такая, обычно томительная и не редко раздражающая заминка в этот раз была не настолько досадной. Едва успев унять волнение после успешно завершенного перелета, как на смену ему пришло новое, более сильное, заставляющее оборачиваться не через плече, а в глубокую даль, такого верного правде, но никого не щадящего времени. А в прошлом часто скрываются не только сбывшиеся события, но и множественные мечты о тех историях, которые по тем или иным причинам были прожиты не нами. Прожиты не мной…

Бразилия — это мой путь, который я должен был пройти и от которого я отказался в силу той молодой, необъяснимой глупости, перед которой бессильны любые доводы еще не обретенной мудрости. И сейчас я рискнул обуздать причину, которая позволила бы мне оправдаться перед собственной неуверенностью и объяснить себе — зачем я прилетел в эту страну, дав повод для той самой встречи, которую я так ждал и все же избегал, всю свою жизнь.

Спустя двадцать минут, покончив со всеми бюрократическими нюансами с которыми сталкивается любой человек, покидающий пределы собственной страны, я шагнул на встречу своему прошлому. Покинув стены аэропорта Галиан, я почувствовал теплый, слегка удушливый в своей влажности воздух Рио. Услужливо притормозившее такси, спешащее подобрать очередного туриста, радушно пригласило меня в прохладные объятия кожаного салона. Назвав адрес единственного отеля который я смог найти неподалеку от моей Мари я откинулся на спинку сиденья и прикрыв глаза окунулся в динамику солнечного города.

2

К моему сожалению, в этой стране я был всего лишь раз, где-то между двух годов пика моей популярности. Я как состоявшийся, блестящий журналист был приглашен выступить в университете Сан-Паулу. Как сейчас перед моими глазами эти наивные, все еще высокоморальные студенты. Лица, украшенные сияющей верой в правду, которую они надеются донести до широких масс общественности, внимали каждому слову, которое я произносил со своей трибуны:

— Представьте себе комнату. Давайте, напрягите воображение. Какая эта была комната? Парень, второй ряд в красной рубашке.

— В восточном стиле.

— Отлично, у нас есть четыре желтые, глиняные стены. Что дальше. Украшаем. Девушка, пятый ряд.

— Персидский ковер из овечьей шерсти, с вышитым красными нитями причудливым узором. Две большие напольные вазы располагаются в противоположном углу комнаты. Яркий свет, освещая медленно опускающуюся пыль едва просачивается через деревянные, чуть приоткрытые ставни. В помещении царит полумрак.

— Умница, но с освещением перестаралась. Как ты собираешься снимать, если там темно? Нам нужен свет, нам всегда нужен свет. Даже если света нет, а кадр того стоит, то вам необходимо создать освещение, будь то открытое окно, либо обыкновенная лампа. Еще раз повторюсь, запомните это навсегда: «В свете софитов рождается ложь». И так, что происходит в комнате? Придумайте мне ту картинку, которая заслуживает разворота. О, я вижу поднятые руки. Вперед, давай парень!

— Идет война и в комнате находятся два человека.

— Стоп, не правильно. Если там два человека, то тебя уже нет с нами. Тихо, нет смеха, выдерживаем трагедию. Мне нравится. Вы все военные репортеры. Кто еще? Так, вперед девушка в желтом сарафане. Ну, ну смелее.

— В комнате находится военный, грубый, озлобленный мужчина с пересушенным, обветренным лицом. Он прищуривается, от этого и без того сильно выделяющиеся скулы кажутся еще больше. Во взгляде присутствует сумасшествие, виднеющаяся из под каски. Височная вена пульсирует. Руки изо всех сил сжимают винтовку.

— Стоп кадр, молодец. И так, мы имеем просто образец современного демона смерти, который по верованиям всех окружающих пришел в чужую страну, город, дом и вот-вот должна разыграться та самая, оскароносная для одного из вас, трагедия. Вперед. Кто следующий, последний режиссер собственного счастья, смелее. Не вижу поднятых рук. О, девушка с забавными косичками. Мы слушаем.

— На глиняном полу лежит упавший мальчик, ему на вид лет одиннадцать, его ноги покрывает распавшийся саронг, торс оголенный. Пыль толстым слоем устилает спину, на голове зияет большая рваная рана. В глазах скорее отчаянная ненависть, чем первобытный страх.

— Стоп! Просто золото, а не студенты. И так кадр, я провожу прямую через глаз солдата, прицел винтовки и лицо мальчика. Но это не та трагедия, за которую я бы заплатил. Что нам необходимо найти в этом кадре? Кто мне ответит, в чем для нас заключается весь смысл всего происходящего? Ну же. Не разочаровывайте меня. Все, что мы видим — это всего лишь война, которой блещет любая газетенка. В этом кадре нет тайны. А теперь мы обращаемся на несколько минут в прошлое. Я журналист, не умеющий драться, стрелять и, вообще, защищаться. Для местного населения я обычный интервент. С расстояния в сотню метров мой объектив фотоаппарата ни чем не отличается от оптического прицела снайперской винтовки. А в условиях ближнего, городского боя никто разбираться не будет в том, что у вас написано на жилете. Свист пуль над головой, изредка глухо постукивающих об ту самую стену к которой вы мгновение назад прижимались. Широкая спина вашего личного героя войны Стива, является единственной преградой между тем, что принесет вам успех и в тоже время может убить. Шаг за шагом, дюйм за дюймом бравый отряд морских пехотинцев топчет своими ботинками чужие улицы, дома, квартиры. И вот он, темный дверной проем, в который секунду назад ворвался Стив. Вы устремляетесь за ним. Палец дрожит на затворе. От переизбытка адреналина белая пелена застилает глаза, которые в свою очередь безуспешно пытаются приспособиться к кромешной тьме помещения. В конце концов, до Вас доносится очередь, еще одна. Вы замечаете лестницу, ведущую на второй этаж. Идти или нет. Кадр или жизнь. Жажда славы гонит вперед. Аккуратно поднимаетесь по ступенькам. Кажется, что прошла вечность. Но вот, тело, еще одно. Это не интересно. Кого могут заинтересовать обычные тела обычных людей, ведь сама война подразумевает эти самые тела. Вам надо нечто большее, нечто более страшное. Все, мы на месте. Апогей драмы. Это то, что нам надо. Вы находитесь в комнате, Стив стоит к Вам боком, у него из спины картинно торчит кухонный нож. Была борьба. Осматриваетесь и видите, что под дулом его винтовки находится маленький мальчик. И именно это и есть тот самый момент, когда будут плакать и кричать, сожалеть и проклинать, прощать и ненавидеть. Это Ваш глянец. Вероятнее солдат был ранен в схватке с родителями этого мальчика. Вряд ли паренек принимал участие во всем происходящем. Но это сейчас не важно. Мораль остается по эту сторону камеры, а все происходящее по ту сторону объектива. И для этого бездушного куска стекла будет лучше если мальчик умрет. Ведь когда читатель дойдет до разворота, то на первой половине будет зверь, убивающий ребенка, но все таинство, которое так необходимо читателю, откроется при полном раскрытии глянца. На второй странице ужасный детоубийца чудесным образом превратится в невинную жертву, так жестоко раненную притаившимся за дверью крысенком. Все. Наша задача выполнена. Лицо армии спасено. Солдат может спать спокойно. Мальчику, как и его родителям уже все равно. Вы создатель того, во что люди поверили и ничего больше. Браво! Герой нашего времени. И перестаньте мне аплодировать! Чужая смерть, переданная в формате вашего успеха. Вот на что Вы себя обрекаете. Прощайте.

3

Окрашенный скукой и усталостью голос пожилого водителя заставил обратить на себя мое внимание. Опытный взгляд фотографа автоматически отметил его руки. Слишком черные, слишком сбитые, слишком измученные тяготами его личной правды. Они были покрыты множественными мелкими рубцами. На моем лице невольно отразился вопрос. Я перевел взгляд на отражавшееся в зеркале лицо и столкнулся с ним взглядом. Белки глаз, оправленные в черную махру густых ресниц и бровей, безразлично смотрели на меня:

— В прошлом я ловец моллюсков. Двадцать лет занимался этим промыслом. — На ломанном английском ответил шафер.

Я отвел взгляд. Скользя в достаточно плотном потоке автомобилей, я изучал архитектурные особенности Рио. Достаточно большой, насыщенный историей город на первый взгляд не поражал своим фундаментализмом как Рим или Мадрид. Но внимательно присмотревшись и отвергнув собственный субъективизм, я залюбовался играющим переплетением архитектурного новаторства стекла и бетона с броскими вкраплениями яркой рекламы и устоявшую перед наступлением нового времени архитектурную летопись исторических побед и поражений.

Моя гостиница, перед которой мы остановились, тоже являлась отображением той эпохи, когда блеск золота и аромат кофе заставлял авантюристов и предпринимателей со всего мира искать приключения и удачу в этой удивительной стране. Отпустив водителя, я остался стоять перед главным входом моего отеля. Наблюдая за реставрационными работами левого крыла, часть которых уже была завершена, я залюбовался величественной и гордой ротондой. Лепнина, украшавшая расположившиеся по кругу колоны, не смогла бы оставить равнодушным даже не сведущего в архитектуре обывателя. Причудливые тени, играющие в лучах ласкового бразильского солнца, вязью окутывали фасад отеля, как бы напоминая, что вечер близок и пора подумать об отдыхе. Прихватив свою ношу, я поднялся по ступеням и окунулся в прохладу просторного холла. Мраморный пол, великолепная старинная люстра и маленькие, уютные диванчики, как островки отдыха являлись логическим продолжением первого впечатления, оставленного экстерьером гостиницы. Немного освоившись с окружавшим меня пространством, я направился к стойке администратора.

Если украшением яхты являются ее паруса, то украшением этой гостиницы были не архитектурные изыски, а это очаровательное создание, впитавшее в себя все краски Бразилии с ее бархатными пляжами и страстными ритмами карнавала.

Чарующая метрдотель встретила меня белоснежной улыбкой, слегка прикрытой пышной периной ласковых губ. Очертания ее лица, со скульптурно-очерченными скулами и приподнятым носиком, повторяли пропорции лучших работ Донателло, но даже он не смог бы сразится в эстетики жизни, которой природа наградила эту женщину.

— Добрый день. На имя Стефан Майерс заказан номер.

— Добрый день Сеньор, да, конечно, я сейчас посмотрю. Слегка поправив локон, миловидно выбившийся из безупречно уложенной прически Аби, так у нее было написано на карточке, прикрепленной к кармашку на груди, начала просматривать регистрационную книгу. Через несколько секунд, эти ангельские губки произнесли совершенно не те слова, которые уставший путник, замученный тягостями длительного путешествия, хотел бы услышать.

— Нет, к сожалению, такого имени у нас нет.

— Аби, проверьте еще раз, пожалуйста.

— Да конечно, одну секунду.

Несмотря на предчувствие чего-то нехорошего, я не мог не восхищаться прелестями смуглой кожи и формами, которые с легкостью угадывались через идеально приталенную форму, которую требовал регламент этого заведения.

Совершенно лишена изъянов — подумал я.

— Нет простите. На имя Стефан Майерс действительно ничего нет.

— Хорошо, тогда дайте мне любой свободный номер, имеющийся в наличии.

— Простите Сеньор, но сейчас все номера в новом крыле заняты. А в старом, хоть и есть свободные номера, но они не настолько комфортабельны, чтобы можно было Вам их предложить. Да и в самом крыле проводятся реставрационные работы.

— И что Вы порекомендуете мне делать? — Я чувствовал как искры раздражения и разочарования начинают постепенно разжигать костер моего терпения.

Немного задержав дыхание, и взмахнув своими черными, длинными ресничками устилающими великолепие поднебесной глаз, Аби произнесла:

— Я могу перезвонить в ближайшие гостиницы и забронировать для Вас номер.

Представив последующую череду событий, которые ожидают меня после ее предложения, я отрицательно покачал головой. Лень и усталость давали о себе знать.

— А когда должен освободится номер из люкс класса?

Пройдя аккуратным, наманикюренным пальчиком по строкам своей волшебной книги Аби сказала:

— Завтра к обеду.

— В таком случае, возможно, я мог бы на это время остановиться в одном из старых номеров левого крыла?

— Да, это возможно, но эти номера не очень комфортабельны, хотя все необходимое в них есть.

— Тогда давайте мне скорее ключ от номера, и я пойду отдыхать.

Такой выход из сложившейся ситуации был для меня максимально удобным и заполнив необходимые формуляры я отправился к своему номеру.

Вставив ключ в замочную скважину и провернув ячейку замка, я отворил дверь. Все как всегда. Чуть лучше, чуть хуже. Каждый номер объединяет одно: ощущение, что ничего из окружающего тебя, твоим не является. Номер состоял из двух комнат, спальни и небольшой гостиной. Пройдя сразу в спальню, я положил чемодан на кровать и с облегчением вздохнув, осмотрелся. Этот номер нельзя было назвать уютным. Пораженные возрастом, ветхие обои, желтые, словно кленовые листья, томились в ожидании ветра, который одним страстным порывом подарит освобождение от грязных историй, безмолвными свидетелями которых они являлись. Условные точки опоры, которые казалось так и манят постояльцев обтереть свои одежды об эти скромные уголки уюта, были невыгодно выделены грязно серым оттенком, подобно острогам памяти. Они походили на души, которые поглотили эти безразличные стены. Открыв чемодан, я первым делом проверил сохранность своей камеры. Заботливо переложив ее на тумбочку около кровати, разложил вещи в некрасивый, массивный шкаф, необъятность которого втянула мой не хитрый скарб. Зайдя в ванную комнату, я устало облокотился кистями рук об умывальник. Посмотрев на себя в зеркало, я провел рукой по жесткой щетке волос, успевшей покрыть мой подбородок. Критически осмотрев себя в зеркало, я подумал: «Ну что, Стефан, не смотря на твои успехи в карьере, на множественные награды и премии, которыми удостаивали тебя различные номинации, на деньги и славу, которую ты приобрел упорным трудом и риском, работая не в самых безопасных уголках этого мира, у тебя все еще нет самого главного, того о чем ты уже долгие годы мечтаешь и сожалеешь. У тебя нет Мари». Освежившись, я проследовал в спальню и прилег отдохнуть. Лежа на кровати, я вспоминал свой последний телефонный разговор с Мари и лениво рассматривал совершенно не украшающую этот номер мебель. Внимание привлекали лишь два тяжелых кресла, обтянутых бычьей кожей и выкрашенных темно коричневым, не менее тяжелым лаком. Слегка потертые, практически не продавленные, они являли собой фундаментализм создателя этих титанов. Казалось, что стоит только опуститься на одно из них, как бурный поток мыслей, несущий в себе круговороты заблуждений, превращался в мерную, преисполненную достоинством реку спокойствия. Легкий ветерок, едва коснувшийся занавеси, словно подчеркивая близость океана, поманил меня к окну. Одернув штору, я ступил на огражденный выступ. Слегка перегнувшись через выкованные перила открытого балкона, я ощутил как по всему телу пробежала легкая дрожь. Слева, как и справа, от меня симметрично расположились точно такие же идентичные кусочки опасности. Мне, как творческому человеку, всегда импонировали эти маленькие мерзавцы. Вынесенные за пределы основной, многотонной, массивной конструкции, наплевав на все основы фундаментальной статичности наших устоев, балконы были напрочь лишены такого важного, и в тоже время опасного элемента, как убедительность. Устрашающий реализм неожиданно открывшейся истины неизменно обострял внутреннее восприятие собственной жизни через такие чувства как недоверие и сомнение. Лживая, обдуваемая ветрами сплетен свобода, при беспристрастной оценке становится лишь правильно наведенным фокусом наших желаний и ни чем иным. Вот именно этим они меня и привлекали. Ведь все мы, журналисты, в своем роде такие же балконы, на которые лучше лишний раз не ступать. Вернувшись в комнату, я взял телефон и решительно набрал хорошо знакомый номер.

— Алло.

— Привет это я, Стефан. Мне очень хочется пригласить тебя сегодня на ужин.

Мари засмеялась тем теплым, задорным смехом который я так любил.

— Ох, Стефан, ты как всегда в своем репертуаре. Предлагаешь яблоко, но растет то оно на другом континенте. Искуситель.

Теперь была моя очередь рассмеяться.

— А вот и не угадала. Яблоко при мне, а я в Рио.

Наступившая пауза смутила нас обоих. Затем Мари произнесла спокойным вдумчивым голосом:

— Ну, в таком случае давай это я приглашу тебя на ужин. Ведь это ты у меня в гостях.

Договорившись о встрече и записав адрес, я положил трубку. Мне понадобилось несколько минут, чтобы обдумать этот короткий, но такой многозначительный диалог. Я признался себе что боялся. Мне было страшно встретится с Мари. Я понимал, что за эти годы мы изменились. Я осознавал и принимал этот факт как данность. Иногда, по утрам, глядя на себя в зеркало и замечая те штрихи, которыми гримирует меня время, я подбадривал себя одной из тех нелепых ободряющих фраз, которые ни к чему не обязывают. Но фразы эти были адресованы мне сегодняшнему, сорока восьмилетнему Майерсу, а не тому двадцати восьмилетнему юноше, в которого была влюблена Мари. Я никогда не отличался хорошим телосложением и яркой внешностью. Но моим бонусом тогда была молодость. Сейчас же все осталось как прежде, но молодость ускользнула настолько быстро и незаметно, что невольно возникал вопрос. Как же так? На протяжении этих лет наши отношения с Мари были разными. В них было все: надежда, отчаяние. Период ровного дружеского спокойствия, нарушаемого телефонными звонками, которые выбивали из колеи привычного разочарования, даря надежду, что завтра кто-то из нас рискнет что-то изменить. Но этого не случилось. Наверное, так устроена жизнь, что все начинается снова, но только для того, чтобы закончится вновь. Чернильными ночами, глядя на мерцающие вереницы божественных полей, которые с такой щедростью рассыпаны вдоль всего побережья нашей фантазии, многие из нас пренебрегая опасностью потеряться в глубинах собственного размышления, пытаются пересечь ту самую сотканную из ласковых нитей переправу лишающих сна вопросов. Бесконечные игры с восприятием окружающего нас Мира, это всего лишь своеобразный эксперимент над всем тем, что для нас по-настоящему дорого. Посмотрев на часы, я вызвал такси и поспешил к выходу.

4

Ресторан, находящийся в двадцати минутах езды от гостиницы, выдержанный в стиле национальной идентичности, казался колоритным и одновременно достаточно уютным в глазах иностранца. Отдав предпочтение открытой террасе, я удобно расположился за одним из столиков. Белоснежная скатерть, украшенная бразильским орнаментом, в сочетании с сочной зеленью фрезии и бутонами амелии, создавали впечатление вечерней феерии. В ожидании встречи я заказал чашечку бразильского кофе и, всматриваясь в каждую вошедшую женщину, пытался представить себе Мари. Воспоминания вновь унесли меня в прошлое. На нашем факультете было много красивых девушек, но ни в одной из них не было того, что было в Мари. Такое количество воли, страсти и бесстрашия наполняло эту девушку, что казалось, нет такой преграды, которая могла бы заставить ее остановится. Но в тоже время, истинная женская нежность, бережно обвивавшая изысканную душу в сочетании с искрометным юмором и врожденной любознательностью, делала из Мари не просто человека, к которому все тянулись, каждый становился зависимым от ее обаяния. Возможно это счастье, возможно проклятье, но я был не исключением.

— Вот так ты встречаешь давнюю подругу?

Я обернулся. Неожиданное появление Мари смутило меня. Встав и сделав шаг на встречу, я слегка приобнял Мари. Нежная гамма парфюмерной композиции как музыкальный аккорд с базовой нотой сандала, сердечной нотой ириса и едва уловимой верхней нотой чуть горьковатой полыни флажолетом нежности коснулся моей души. Аромат ее духов прозвучал прелюдией к нашему новому знакомству. Придержав ее руки в своих, может на секунду дольше дозволенного, я отстранился и не отпуская руки пригласил ее к столу. Незначительными фразами, сгладив первые минуты неловкости, мы с Мари неспешно вглядывались друг в друга, пытаясь найти ту точку отсчета, с которой мы могли бы начать наше погружение в прошлое.

Когда вы смотрите на женщину, с которой не виделись много лет, не стоит искать в ее внешности унесенные временем лепестки календарных дней. Лучше оценить ту ювелирную филигранность, с которой сама жизнь принесла мудрый ветер осенней прохлады. Для некоторых моментов провидение прописало нам общий сценарий. И невольно каждому из нас приходится отыгрывать эти сцены.

— Стефан, что привело тебя в Рио?

— В первую очередь я хотел встретиться с тобой.

Мари опустив глаза улыбнулась.

— А во вторую?

— Есть ряд мероприятий, в которых мне необходимо принять участие.

Наш разговор был прерван появлением официанта.

— Я уверена, что ты не очень хорошо разбираешься в бразильской кухне, по этому, позволь я сделаю заказ на свой вкус.

— Сдаюсь. — Сказал я, шутливо подняв руки. — Узнаю свою Мари. Тогда выбор по винной карте за мной.

— Но ты не знаешь вкуса бразильских блюд.

— Зато я знаю те вина, которые подойдут под любую кухню.

— Хорошо, давай попробуем.

— Но прежде чем я сделаю заказ, ты должна мне сказать, что будет основной составляющей нашего ужина.

Ознакомившись с меню, Мари произнесла:

— Я бы тебе предложила отведать восхитительной, воспетой Винисиусом де Мораисом фейжоады, блюдо из фасоли с различными видами мяса. Но если мне не изменяет память, ты не любишь фасоль.

Я улыбнулся и кивнул головой. Эта фраза сказала мне больше чем тысячи слов, которые мы сказали бы друг другу за этот вечер. Она помнила, а это самое главное. Голос Мари продолжал журчать.

— А может предложить тебе жакаре? Мясо аллигатора и пан де гуэйжо. Рассмеявшись, я ответил:

— Да, крокодила вроде бы жалко. Давай остановимся на чем-то нейтральном.

— Ну хорошо, тогда утка в соусе из кассавы, омар в молоке кокоса и пао де кеджо, сырный хлеб с ароматной румяной корочкой и несколько салатов.

Собрав в мозаику заказанные блюда, недостающим пазлом, я выбрал Пино Нуар, вино золотого склона Бургундии. Мне показалось, что это вино подойдет не только к выбранным блюдам, но и своим широким спектром вкусов и ощущений будет хорошей оправой к нашему вечеру.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 363