18+
Исповедь о женской тюрьме

Бесплатный фрагмент - Исповедь о женской тюрьме


3.7
Объем:
272 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-6790-8

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Свобода это самое ценное, что есть у человека.

К сожалению, он ценит ее меньше всего.

Часть первая

Глава 1

Черт бы побрал эту тишину! Для того чтобы нарушить ее, хотя бы в своей голове пишу без перерыва, но даже это занятие монотонно и однообразно. Сколько все это будет продолжаться? Как хочется сделать что-то из ряда вон выходящее — пусть приведет к катастрофическим последствиям — плевать. Нарушить этот заведенный порядок, вывести из оцепенения, главным образом себя, на других мне опять же плевать.

Как же может человек жить годами в полной зависимости? Вы никогда не задумывались над этим? Как одни люди могут превращать других в животных? Не диких и необузданных, а милых и покорных? Для этого не требуется много усилий, нервов и специальных навыков. Для этого не требуется много лет непрерывной практики, это все уже уготовано одними людьми для других. Ответ на этот вопрос весьма прост. Он может выразиться в одном слове. Правда, суть этого слова весьма непроста и я попытаюсь раскрыть его истинное значение. Слово это Тюрьма.

Я всегда говорила, что в тюрьму попадают одни дураки, и раз уж ты умудрился туда попасть, значит там тебе самое место. Ну, действительно: не умеешь воровать — зачем воруешь? Ну, убил ты кого-то, не мы судьи, возможно, были у тебя на то свои веские причины. Беспричинные действия и необоснованные поступки совершают только душевнобольные, но зачем же ты так по-глупому попался?

И вот я одна из них, одна из этих дураков, так глупо попавшихся, пока еще не порядковый номер, но уже очень скоро стану им. Моя глупость заключалась в незнании. Да я бы никогда не подумала, что люди могут попасть в тюрьму за вещи, которые большая часть юридически неграмотных людей, не считают криминальной. В этом огромное недопущение нашего образования. Никто не удосуживается сообщить детям в школе самых простых вещей. Знание логарифмической и показательной функции считается обязательным для того, чтобы ребенок мог с уверенностью пойти во взрослый мир, а знание законов, таких, например, как «закон о Милиции» почему-то обходят стороной. В то время, когда я училась в школе, у нас даже основ права не было. Подобное положение вещей заставляет задуматься над тем, не выгодно ли это кому-то там, наверху? Даже я в свои только стукнувшие восемнадцать поняла это, как только очутилась в этих стенах.

Мои познания о тюрьме, как и у любого другого человека, который никогда ранее не привлекался, у которого не было криминальных друзей или родственников, попавших в сети правосудия, у которого по долгу службы не возникало ничего общего с этими людьми или системой в целом, сложились исключительно по фильмам и книгам.

Да и не увлекалась я никогда подобной тематикой, и мне было бы легче справиться с медведем на Аляске, очутись я там, так же внезапно, как в тюрьме, чем с правоохранителями в лице милиционеров, следователей и адвокатов.

***

Вот она — тюрьма. Словно огромный черный колодец поглотил меня, как поглощал многих до меня: женщин, мужчин, стариков и детей. Он ненасытный и страшный, из него нет пути назад. Все, кто попадал сюда, становились заблудившимися одинокими детьми, чьи сердца сковал страх.

Совсем обалдевшую меня повели длинными и запутанными коридорами, с холодными голыми стенами, в которых всегда царил полумрак. Этот полумрак на одних нагонял тоску, на других ужас, я же ощущала только усталость, а от нее и безразличие. Ведь я даже не могла понять, где оказалась, каждую секунду ожидая, что меня вот-вот выпустят и, настанет конец моим мучениям.

Рядом семенила какая-то бабка, в надежде цепляясь за мое пальто, ища поддержки. Видимо, я действительно создавала впечатление уверенного во всем человека, побывавшего здесь не раз и знающего каждый закуток этих страшных коридоров. Даже конвойный, который шел рядом, с каменным лицом, бросал на меня время от времени изумленные взгляды. На лице моем не отражалось того смятения, что творилось в душе. На самом деле я была просто перепуганным и уставшим ребенком, который постоянно без устали задавал немой вопрос «Почему?». Получить ответ было невозможно, и даже если бы он его получил, то нашлась бы еще тысяча других «почему».

Мое заключение началось неделей раньше и сначала меня привезли в райотдел милиции. Совершенно нечеловеческие условия, в которые я попала, оказались просто невероятными. Ничего не было приспособлено для того, чтобы человек находился там более трех часов. Но так как никто не мог принять на себя ответственность и по ряду других причин, не ясных мне ни тогда, ни сейчас продержали меня там трое суток. Гуманное и цивилизованное общество осталось за этими стенами.

Хотя назвать общество, оставшееся снаружи, цивилизованным, можно было с натяжкой. Мне «посчастливилось» прожить детство и юность в девяностые годы в Крыму. Странное было время. Вечером из дома никто из законопослушных граждан не выходил, стрельба была обычным явлением, а по утрам все обсуждали, где и чей труп нашли со странным равнодушием и порой злорадством. Люди, злые от безденежья и постоянного страха, не подали бы руки на улице, а вопли о помощи расценивались, как сигнал к бегству.

В тот же год, когда я приехала в Одессу, мне показалось, что я попала в другую страну, а не в город, находящийся на том же самом черном море, что и Крым. Жители улыбались, без страха разговаривали с прохожими на улице. Девчонки прыгали в машину к незнакомцам, не опасаясь, что их выкинут за городом через час. Меня считали деревенщиной и смеялись над моими страхами, не в силах поверить в бандитов и прочую ерунду, которой нет места в современном цивилизованном мире.

Привыкшая к беззаконию на свободе, я, конечно, не рассчитывала, что с арестантами будут обращаться, соблюдая законы и учитывая их права. Не так уж меня удивили бесчеловечность и равнодушие людей. Когда меня втолкнули в камеру предварительного заключения, я даже не сомневалась, что будет плохо.

Условия содержания в Симферопольском райотделе были практически такие же, как мы видим в кинофильмах о заключенных средневековья. Помещение размером около трех с половиной квадратных метров, голые оштукатуренные стены. Меблировку данного помещения составляли вмурованные в стену деревянные скамьи, шириной сантиметров сорок, может, даже уже, роль спинки у которых выполняла стена. Всё! Там даже не горела лампочка и стояла кромешная тьма! Это был просто бетонный колодец, а на улице стоял январь. Температура воздуха в тот год опустилась до минус десяти. Не могу сказать точно, какая температура была в этом помещении, но думаю что-то около плюс десяти. Пальцы были постоянно замерзшие, холод добирался до костей, и меня все время трясло мелкой дрожью. Так как из дома я вышла весьма легко одетой (на мне было тонкое шерстяное пальто, под ним джинсы и тонкий свитер), то согреться не представлялось никакой возможности.

Холод был неописуемый, хоть я и пыталась размяться. Но когда ты сидишь в темноте в колодце, никакие приседания не спасут. Я вставала и прыгала на месте, но как только опускалась на скамейку, вновь ощущала дрожь. Из носа текло, ощущение было, будто я вот-вот свалюсь с температурой. От непрерывного холода ломило всё тело. Я снимала ботинки и руками старалась согреть ноги. На время это помогало.

Тьма была страшна, но человек, наверное, не может страдать от всего и сразу. Его организм выбирает, что для него важнее в данный момент, поэтому я могла думать только о том, чтобы согреться. Ни о чем еще в своей жизни я так не мечтала, как о теплых носках и пуховике. Холод на поверку оказался самой страшной пыткой.

Никакой еды и воды. Возможно, если бы я попросила стакан воды, мне бы его милостиво предоставили, но вряд ли холодная вода благоприятно бы на меня подействовала. Так как в районное отделение попадали люди краткосрочно, то, естественно, ни о какой еде и речи быть не могло. Голодные милиционеры давились бутербродами, а проблемы с питанием задержанных их волновали меньше всего.

Я провела три самых страшных дня в своей жизни. В ужасном холоде, голоде и кромешной тьме. В туалет выводили два раза в сутки, утром и вечером. Как собаку на прогулку выводит заботливый хозяин. Возможно, если бы я просилась, меня выводили бы чаще, но я стеснялась. Просто не могла себе представить, как буду тарабанить в железную дверь и орать: «Эй, начальник! Мне отлить надо», как делали мои соседи-мужчины. Вокруг были одни мужчины, и говорить им о своих физиологических проблемах, я не могла. Поэтому терпела до самого вечера. Спасало отсутствие жидкости и то, что большую часть времени я сидела.

Во время моего пребывания в райотделе меня несколько раз выводили к следователю на допрос. Вела его молодая девушка — дознаватель, которая сидела в теплом светлом помещении и пила горячий чай. Когда она смотрела на меня, у нее не возникало ни малейшего сострадания. Мои руки тряслись от холода, и согреться я не могла даже в ее теплом и уютном кабинете, а она попивала чаек с печенюшкой и просто выполняла свою работу. По всему было видно, что работа эта ей осточертела, и она хочет избавиться от меня как можно скорей. Почему простые люди не проявляют человечности? Они могут без устали говорить о гуманности и справедливости, охранять бездомных собак и плакать при просмотре передачи «Жди меня». Но те же самые люди бывают удивительно равнодушны и слепы, когда требуется проявить сострадание в рядовой ситуации у них под носом. Я верю, что люди получают то, что отдали. Думаю девушка не исключение.

Когда у нас в отделении милиции говоришь о звонке, который тебе положен, в ответ неизменно раздается смех, словно защитники правопорядка услышали самую веселую шутку. Причем шутка им не приедается никогда, хотя слышат они ее по сто раз на дню, но все равно весело! Смех еще никогда никому не вредил и делал коллектив сплоченным.

Поэтому сообщить родным о моем несчастье я не могла и томилась там, в голоде, холоде и одиночестве. Почему в райотделах пренебрегают простым гражданским правом на звонок? Не проще было бы разрешить людям звонить? В чем причина отказа? Боялись наплыва родственников или правозащитников? По закону они и сами обязаны сообщать о том, что некий человек был задержан и находится по такому-то адресу.

Так как мужчин задерживают намного больше, то они сидят там и ждут своей участи в компании. Я же была лишена даже этого и трое суток провела в одиночестве.

Спала я на этой узкой скамейке, закутавшись в тонкое пальто. Сном это можно было назвать с натяжкой, ведь когда все тело бьет дрожь и улечься на узкой скамейке удобно невозможно, то и забыться во сне тоже не получается. Почти трое суток без сна могли доконать любого. Под таким пытками кто угодно мог сознаться в чем угодно, о каком объективном ведении дознания здесь могла идти речь?

Когда кто-то из парней в соседних камерах начинал сильно бушевать, то чтобы утихомирить его, «сторожа» включали вентиляцию. Морозный воздух, естественно, попадал не только на нарушителя спокойствия, но и на всех остальных тоже, включая меня. Как я не подхватила там воспаление легких остается загадкой для меня до сих пор. Эта вентиляция не выключалась минут десять-пятнадцать, хотя однажды о нас просто забыли и оставили минут на тридцать. Мужчины в соседней камере стали выбивать двери не выдержав испытания. Когда вентиляцию, наконец, выключили, казалось даже, что в камере стало тепло.

Еще мне остаётся непонятным как пожилые женщины могут это выдержать? Я была все же юной девушкой, молодой организм мог справиться со всем, да и на здоровье я никогда не жаловалась, но как это выдерживали немолодые, со слабым здоровьем? Не знаю, наверное, организм может мобилизоваться в случае необходимости. Человек, как говорят, самое живучее существо.

Милиционеры ржали от такого развлечения, и я думаю, что же они делали летом? Наверное, наоборот, выключали вентиляцию и приходили в восторг от собственной изобретательности.

Воспоминания о трех днях в том ужасном месте жуткие. Они стоят как-то обособленно от всего остального, что происходило со мной после. Всякое бывало, многое я повидала, но первые дни в темноте, холоде и голоде самые мучительные.

Сплошная тьма не давала представления о том день или ночь, но на допрос меня вызывали каждое утро, так что я сумела сложить два и два. После темного колодца выходить в освещенный коридор было дискомфортно. Яркий солнечный свет слепил, все казалось другим, каким-то ярким и ненастоящим. Я начинала привыкать жить в колодце, и его тьма уже казалась естественной. На дознании мне объяснили, что я пока задержана в качестве свидетеля и поэтому адвокат мне не полагается. Свидетелям, видимо, можно было не объяснять закон и не зачитывать права, поэтому я мало понимала что происходит. Это дознание носило формальный характер — главное для милиции на данном этапе было соблюсти всю процедуру, не упустив ни одной бумажки и подписи. Вопрос о комфорте задержанных, пусть даже свидетелей, не входил в компетенцию работников райотдела.

Я жила вестями из маленького глазка в двери, через который лился свет. Когда становилось совсем скучно, можно было приникнуть к этому отверстию и попытаться что-то увидеть. Иногда мимо проходили люди, иногда кто-то заглядывал ко мне. Но так как увидеть, что творилось у меня в камере, было невозможно, то посетитель тут же уходил.

Наконец, кто-то наверху принял решение и через три дня, вечером за мной пришли. На вопросы отвечать здесь не любили, то ли приказ у них такой, то ли им самим нравится измываться над людьми, но спрашивать что-то у охраны — дохлый номер. В ответ можно получить только грубости и глупости, так что лучше молчать. Что я и делала. Никто мне не объяснил что, чего и куда, но меня, наконец, куда-то перевезли.

Ехали в машине типа старого «Рафика». На меня нацепили наручники и охраняли три человека, не считая водителя. Хоть кандалы на ноги не надели, видимо просто не нашлось. Конвоиры не спускали с меня глаз, и весь путь прошел в гробовом молчании. Вот оказывается, какого страху я могла нагнать на работников правоохранительных органов.

Путь был недолгим, ехали мы поздно вечером по пустому городу, так что вся дорога заняла минут пятнадцать не больше.

В новом месте заключения охранники-мужчины задали мне стандартные вопросы: фамилия, место жительства, год рождения. Так сказать местная регистрация.

После всех рутинных вопросов сопроводили в комнату. По сравнению с тем местом, где меня содержали ранее — просто номер в дешевой гостинице. Комната около десяти квадратных метров, две двухъярусных кровати, с панцирными сетками, расположенные друг напротив друга. Небольшой стол, привинченный к полу, между кроватями и наконец-то туалет. Свой персональный! Хотя это была просто открытая дыра в полу, она вызвала несказанную радость. Правда в двери помимо глазка было окошко, и как воспользоваться приобретенными удобствами незаметно было неясно.

Несмотря на отсутствие матраса и одеяла (не говоря уж о постельном белье), после узкой скамейки в участке голая панцирная сетка показалась мне королевским ложем. Здесь даже проходила труба по полу, и от нее исходило небольшое тепло. Недостаточное для того, чтобы хорошо прогреть помещение, но все же здесь было значительно теплее, чем в райотделе. Может градусов пятнадцать или шестнадцать. Пальто снимать пока не хотелось, но я почувствовала, что смогу согреться.

Еще одним плюсом был свет! Здесь под потолком едва горела лампочка, и я поняла, что теперь я не останусь в кромешной тьме, отнимающей силы. Просто удивительно, как тусклая лампочка, едва освещающая комнату, сквозь пыль, осевшую на ней, может поднять боевой дух!

Я сразу же легла спать, но сон мой был нарушен. В железную дверь камеры затарабанили и мне принесли горячий чай. Горячим я его называю исключительно потому, что так его называли здесь, в действительности он был едва теплым. Но это было единственное теплое питье, которое мне дали за последние три дня, поэтому я была благодарна. Чай этот сыграл со мной недобрую шутку, а именно — разбудил аппетит. Все то время, что я страдала от холода в участке, думать о чем-то кроме тепла не могла. Волнения и сигареты заглушили чувство голода, и только теперь мне пришло в голову, что последний раз я ела три дня назад. Как я еще держалась на ногах?

Мне кажется, что с беглыми каторжниками все же поступали человечней или хотя бы заботились о том, чтобы они не умерли от голода.

Как и все в этом мире, ночь как-то прошла. Это была одна из многих ночей проведённых там, и я не выделяю ее из череды других. До сих пор слезы наворачиваются на глаза при мысли о тех невероятных условиях, в которых мне довелось побывать. Ощущение того, что ты личность, привлекательная девушка, чья-то любимая — исчезало, испарялось. Все мысли были только о страданиях тела. Не знаю, как люди выносили пытки, но это тоже пытка для современного и цивилизованного человека. Меня не угнетало одиночество, не было мыслей о своей судьбе. Хотелось только тепла и еды. Это ли не животные желания?

Сон, наконец, вновь сморил меня, я постаралась поудобней устроиться на голой панцирной сетке, стараясь улечься так, чтобы ее ячейки не впивались в лицо. Пальто я сняла и укрылась им сверху, мне показалось, что так теплей. Я никогда не была изнежена или избалована, не происходила из богатой семьи, и у нас не было прислуги, но элементарные удобства были мне не чужды. Привыкла я спать все же на обычной кровати, с чистым постельным бельем, поэтому заснуть было сложно.

Спустя какое-то время, когда я уже спала, по железной двери раздался мощнейший удар. Я подпрыгнула, не понимая, что произошло. Посмотрела на дверь и увидела в окошко для раздачи еды улыбающегося охранника. Удостоверившись, что я проснулась, он довольно закрыл окно и ушел. Я проворочалась еще какое-то время, и наконец, вновь заснула. Удар по двери последовал незамедлительно. Так и прошла первая ночь. Как только я засыпала, раздавался стук, который заставлял меня проснуться.

Что это было? Игры охранников? Не знаю. Гадаю до сих пор. Хочется верить, что не все люди такие. И что не все охранники такие, потому что я знаю точно, что люди бывают разные.

Наутро, наконец, пришел мой адвокат.

Глава 2

Я видела адвокатов раньше только в американском кино, и конечно это был образ красивого успешного мужчины, который одним махом мог поставить на место полицию и отмести все обвинения. Это был некий супергерой, который раз уж обратил на тебя свой взор, обязательно спасал.

Меня привели в комнату для встреч, которая ничем почти не отличалась от камеры, за исключением того, что здесь не было кроватей и туалета. За столом сидел старик с очками на кончике носа, в каком-то старом потрепанном костюме и сбитых ботинках. Его седые волосы торчали во все стороны, и создавалось впечатление, что это один из обитателей дома престарелых с острой стадией болезни Альцгеймера.

— Здравствуйте, Ирина. Я ваш адвокат. Зовут меня Рыжиков Николай Семенович.

Я недоверчиво смотрела на старика и чувствовала, что мои надежды выйти из этого ужасного места тают на глазах. Выглядел он не просто как дешевый адвокат, выглядел он бесплатным.

— Меня наняла ваша семья, и я буду представлять ваши интересы.

Моя семья? Это уже интересно. Может, он не так плох, как кажется на первый взгляд? Ведь семья меня все же любит и желает моего освобождения.

— Когда я пойду домой?

Адвокат мой ни капли не смутился и ответил:

— Пока не знаю. Вам предъявят обвинение, и будем ждать суда.

— Ну а залог? Я могу пойти домой, если за меня внесут залог?

Сумасшедший адвокат развеселился не на шутку. Лукаво выглядывал на меня поверх очков и странно улыбался. Сейчас я понимаю, что дитя американских фильмов, я сильно преувеличивала свои возможности. Как мне объяснили позже, требование о залоге воспринимается, как повод для шутки, и ни о каких залогах, речь в нашей стране идти не может. Спустя годы, когда я сама изучала уголовное право, то специально поинтересовалась этим вопросом. Дело в том, что такое понятие как залог в нашем законодательстве есть, но так как он очень мал, то считается, что не может обеспечить надлежащего поведения обвиняемого. Не понимаю, почему не сделать размер залога достаточным с точки зрения законодателей, но факт остается фактом — не мечтайте выйти под залог.

Итак, вся наша беседа с адвокатом Рыжиковым свелась к тому, что он угостил меня бутербродом и передал привет от семьи. Спросил, какие нужны вещи и что передать родным. Так как я не вполне осознавала масштаб постигшей меня участи, то даже не сообразила, что конкретно мне надо. В итоге сказала, что сигареты и книги.

Мой защитник сообщил, что придет вскоре, когда мне будут предъявлять обвинение (это должно было произойти со дня на день) и откланялся.

Вернулась я в камеру еще более смущенная, чем уходила. Не могла сложить два и два, не могла взять в толк, как здесь все устроено, жалела, что не задала нужных вопросов. Что стоило узнать все подробней? Сколько времени ждать до предъявления обвинения? Чего ожидать от охраны, и какие у меня есть права? Может, надо было сказать адвокату про пресловутый матрас и одеяло?

В камере меня ждал сюрприз. На соседней кровати сидела женщина. Я решила не доверять ей, считая, что ее могли специально подсадить ко мне. Вновь сказывалось влияние фильмов и романов. Женщина оказалась миловидной и очень приятной. Лет ей было около сорока пяти, ухоженная и интеллигентная, она совсем не выглядела преступницей. До сих пор благодарю судьбу, что первой моей соседкой оказалась именно она. Женщина совершенно чуждая преступному миру, она, как и я, оказалась в этих стенах по воле случая. Так как делать там исключительно нечего, естественно мы разговорились и говорили потом все время.

— Здравствуйте, а я все жду, когда же вы придете. — Она вежливо улыбнулась. — Меня зовут Лена, а вас?

— Здравствуйте, меня Ира.

— У адвоката были?

— Да, — я отвечала односложно не потому, что не хотела говорить с ней, а просто не знала, что еще сказать.

Лена оказалась моей соседкой за какие-то махинации с приватизацией в годы очень далекие. Она и сама не понимала, почему сейчас кто-то решил заняться этим вопросом. Женщина являлась владелицей крупного магазина, который в свое время принадлежал государству, и подозревала, что магазин этот (или здание) видимо понадобился кому-то вышестоящему.

— Пока тебя не было, приносили чай, я взяла для тебя. Вот угощайся, пожалуйста, у меня есть бутерброды.

— Спасибо, — мы вместе поели, и разговор пошел быстрей.

— Меня просто на беседу пригласили к следователю, а из его кабинета сюда сопроводили. Хорошо хоть я с адвокатом вместе пришла, он сообщил родным, что я задержана.

— А я так и не поняла, как родственники узнали, что я здесь. Связаться с ними не разрешили, но адвокат пришел по их просьбе.

— Значит, кто-то сообщил. Я только за ребенка переживаю, — сокрушалась Лена, — ушла, ничего не сказав, когда вернусь неизвестно.

Вот так: дела наши преступные обсуждали мы мало, больше говорили о семье, о себе, о камере. От нее я узнала, что место, где мы находимся, называется ИВС (изолятор временного содержания). В нем никто подолгу не содержится, только до предъявления обвинения и еще «суточники» (те, кому присудили в качестве наказания несколько суток содержания под стражей).

Разговоры наши были похожи на общение двух человек, познакомившихся в поезде: поговорили о том о сем, надоели друг другу, и уткнулись носами в книжки. Я читала новый роман своего любимого Стивена Кинга, а Лена книгу о любви.

Моя первая сокамерница Лена впервые назвала вещи своими именами. Как-то раз она сказала:

— Может все же попросить матрас для нарки?

— Для чего? — не поняла я.

— Для нары, — Лена похлопала рукой по панцирной сетке, на которой сидела.

Это простое слово, да еще из уст интеллигентной Лены, повергло меня в ужас. Я непонимающе уставилась на женщину. Почему она так просто говорит такие слова? Мне неприятно было даже думать о том, что я сплю на «наре». Казалось, что как только я признаю это, то признаю себя виновной и смирюсь с тем, что я здесь надолго. Это слово казалось просто неприличным, и даже произнести его вслух было неприятно, словно сказать нецензурное слово в присутствии родителей или ребенка.

Всего одно слово дало представление о том, что нахожусь я все же именно в тюрьме и кровати здесь вовсе не кровати, а нары. Именно это послужило толчком для осознания того, что закон и заключение, не что-то абстрактное, а вполне конкретное. Я все равно не совсем понимала, где нахожусь и временность моего пребывания здесь не вызывала никакого сомнения. Но теперь после этого слова я уже не так рассчитывала попасть домой через пару дней, как раньше. Хотя в голове, конечно, все равно не укладывалось, что можно провести в таких условиях много лет. Для юной девушки это казалось просто невозможным.

Мы провели с моей соседкой вместе еще два дня и ее отпустили. Открылась дверь, и охранник, обращаясь к Лене, сказал:

— С вещами на выход.

Женщина даже не попрощалась. В считанные секунды собрала немногочисленные пожитки и выскочила за дверь. Я не обиделась на нее, а просто завидовала и недоумевала, почему ее отпустили, а меня нет? Хотя, конечно, держать эту красивую интеллигентную женщину там было просто крайне возмутительно.

Все остальное время я опять провела в одиночестве. Семья передала мне сигареты и книги, а также немного еды. Получив все это, я почувствовала подъем внутренних сил. Мир уже не казался таким серо-мрачным. Как может поднять на бунт человека то, что у него отняли последнее, так и то, что ему дали совсем немногое может всколыхнуть в нем все внутренние ресурсы. Ограничивая людей в заключение, лишая их самых элементарных вещей — этим пытаются сломить волю к жизни, к борьбе. Все это шло из истории, из недр человеческой жестокости и пришло и в наше «гуманное и социальное» общество, практически неизменным.

Что могла я сделать, находясь в четырех стенах? Все эти пенитенциарные учреждения совсем не зря называют изоляторами. Изоляция происходит полная и безграничная, что бы ни говорили о правах и свободах граждан. Каким образом могла я бороться, доказывать свою невиновность и хоть как-то повлиять на развитие дальнейших событий? Будь у меня ручка и бумага, могла ли я составить какой-то документ, просьбу, жалобу? В изоляции у подозреваемого нет ни реквизитов, ни представления о том, какой он может составить документ, что в нем должно быть, а чего нет.

Изолируя подозреваемого, общество наказывает вместе с ним и его семью. Родные люди не имеют возможности связаться с близкими, дать совет, помочь или просто увидеть. Единственное, что они могут сделать — это положиться на адвоката, вверить жизнь своих любимых в руки постороннего человека и попытаться спокойно заснуть.

Все внутреннее устройство ИВС неправильное и противозаконное. Десять дней я находилась там, спала без матраса на голой панцирной кровати. На лице был вечный отпечаток в виде сетки. Помещение не отапливалось, и ни о каком одеяле речь не шла. По моей камере проходила труба, и в ней я обнаружила кран. Когда мне приносили чай, в алюминиевой кружке, покрытой жиром, я быстро выпивала его и в эту кружку наливала воды из трубы, чтобы хоть как-то умыться. Охранники — исключительно мужчины, которые в любое время могли открыть окошко для еды и любоваться тем, как ты справляешь свои биологические нужды.

Звукоизоляция в здании была нулевой, поэтому шаги в коридоре раздавались издалека. Я прислушивалась к каждому звуку и вскоре знала, когда кто-то приближался к камере. Догадалась я и когда у охраны была пересменка: в это время становилось тихо, никто не шаркал, не кричал, не открывались двери камер. Вот тогда можно было спокойно сходить в туалет, не опасаясь внезапного появления тюремщиков.

Помыться здесь и вовсе не представлялось возможным. Приходилось использовать ледяную воду из-под крана, а была зима. Теперь возмущение по поводу отключения горячей воды, казалось просто смешным. Дома воду давали с шести и до девяти каждый день, а я и не знала своего счастья.

В исторических фильмах судьбы несчастных заключенных (которые всегда оказывались невиновными) очень сильно трогают нас, вызывают негодование и сопереживание, но ведь то, что происходит в наше время, совсем рядом от наших уютных квартир, не намного отличается.

В один из дней меня вывели из камеры уже поздно вечером и куда-то повели. Не успела я испугаться, как попала на кухню. Там стоял огромный чан с водой, и высились горы грязной посуды. Не знаю, чем это мотивировалось (думаю тем, что я была единственной женщиной на ИВС), но мне любезно предложили все это помыть. Охранник, мужик лет сорока, сказал:

— Вот тут мыло, вот тряпка. Надо помыть, — по-бытовому так, словно говорил это жене.

Я встала в позу, уверенная, что главное не подавать виду, что они могут меня сломать и что-то мне сделать.

— Не буду я ничего мыть, — твердо заявила я.

У меня все время было ощущение, что надо будет сражаться, что надо быть готовой к битве, к сопротивлению, к боли. Поэтому я растерялась, когда охранник сказал:

— Не хочешь, не надо, — и как-то даже грустно и устало вздохнул. Наверное, представил, что теперь мыть посуду придется самому.

Мое сопротивление было вызвано, тем, что насмотревшись фильмов, я считала, что после этого меня начнут презирать все заключенные, а охранники еще чего доброго решат, что теперь можно попросить и о других услугах. Слава богу, ничего подобного не произошло. Никто меня не бил, не трогал, не угрожал. Меня просто отвели назад в камеру. Может, кому-то нравилось провести время не в камере, а в другом месте и разнообразить свое существование, не знаю. Моей гибкости в то время не хватало на подобные измышления, поэтому я гордилась своей победой. Может, я смогла бы потом выпросить какие-то блага за оказанную услугу, например, матрас или горячей воды, этого я теперь не узнаю никогда. Думаю, что сейчас я, окажись там, смогла бы добиться многого, не позволила бы себя так унижать. Но тогда мне едва исполнилось восемнадцать и никакого жизненного опыта не имелось. Думаю, что даже если бы я и знала свои права, то это бы не помогло, ведь эти необразованные охранники вряд ли знали бы о них так же хорошо, как я. Просто подняли бы на смех. Такое случается сплошь и рядом.

Для кого не становилось мучением посещение каких-либо государственных учреждений? Кто не сталкивался с безграмотностью и необразованностью? Если говоришь в органах о своих правах, то в лучшем случае тебе ехидно скажут: «Умные все какие!» Так словно умным быть плохо и незавидно. Зачастую люди, работающие в госструктурах, не знают даже того, что входит непосредственно в их профессиональные обязанности. Особенно это было распространено в те годы, когда любую мало-мальски приличную работу можно было получить, только имея связи и деньги. Что уж говорить о глупых мальчишках-охранниках или даже о взрослых мужчинах представителях данной профессии, которые не нашли ничего лучшего в жизни, кроме этой работенки.

Забравшись на верхнюю нару, можно было выглянуть в маленькое узкое окошечко под потолком. Так я поняла, что нахожусь в подвальном помещении, потому что видела асфальт и проходящие мимо ноги. Судя по тому, что ноги мелькали очень часто, место было довольно проходимым. Так странно было наблюдать за этими ногами, спешащими куда-то. Возможно, и я ходила здесь неоднократно, даже не подозревая о том, что кто-то наблюдает за моими передвижениями. Эти идущие мимо мужские ботинки и женские сапожки стали для меня неким символом моего пребывания в ИВС. Началом нового мироощущения — они шли мимо, а ты словно застыл и уже не сдвинешься с места.

Так и протекала моя жизнь в стенах изолятора целых десять дней. За это время ко мне наведался адвокат пару раз и принес бутерброды. Он улыбался и говорил очень много о моей семье и о том, как он с ними общается. Для верности показал договор, который они подписали, так что я верила каждому его слову. Почему-то он не считал нужным обсуждать со мной дело и выяснять подробности произошедшего. Рыжиков не говорил:

— Скажи, это ты сделала или нет? Мне надо знать это наверняка, чтобы строить свою защиту. Я твой адвокат, должен знать всё.

Ничего подобного. Его вообще не волновало, что произошло в тот вечер.

Он преподносил все так, словно это дело решенное, что он сам во всем разберется, а мне надо просто положиться на него. Казалось, что у него все схвачено, за все заплачено и, волноваться совершенно не о чем.

Несколько раз родственники передавали мне еду и некоторые вещи — теплую куртку, белье, зубную щетку и пасту, несколько книг. Последние помогали коротать бесконечные дни, озаренные тусклой лампочкой. Все время хотелось есть. Хотелось нормальной горячей пищи, ведь питалась я там одними бутербродами. Тело постепенно привыкло к холоду и меня не била постоянно дрожь, но сразу после сна бывало очень холодно.

Передачи со свободы могли мне о многом поведать. Вот, например, блинчики. Я точно знала, что принесла их мама, ведь такие блинчики печет только она. А вот эта куртка — моего парня, мама точно никогда не передала бы мне такой бесформенный пуховик, зато он был теплый. Значит, они общаются, делают что-то вместе. Что же они думают в эти моменты? Что обсуждают? Я представляла, как они, буквально несколько минут назад, были где-то совсем рядом, а теперь отходят вместе от здания ненавистного ИВС.

Думая об этом, забиралась снова на верхнюю нару и смотрела в окно. Свет из него давал представление о времени суток, иногда светило солнце и ног было мало, а вот когда вечерело ноги мелькали туда-сюда без остановки. Эта часть улицы хорошо освещалась фонарями, значит, окна моей темницы выходили не куда-то во дворы, а на улицу.

Однажды, как только я забралась на свой наблюдательный пункт, в дверь застучали и охранник заорал:

— А ну спускайся.

Чем я ему помешала? Могла устроить побег? Побеспокоить проходящих мимо граждан? Лишили меня даже такого малого развлечения, потому что теперь, как только я забиралась наверх, откуда ни возьмись, появлялся охранник и прогонял меня.

Наконец, мне предъявили обвинение. Все как положено: в присутствии адвоката следователь (совсем другой, а не та девушка из райотдела) зачитал мне приговор, и я подписала бумагу о том, что ознакомлена и понимаю, в чем меня обвиняют. Все это было сухо и без лишних разговоров и эмоций. Никому не было дела до того, что в данный момент решается чья-то судьба. Для двух служителей закона, это была простая обыденная процедура, на которой каждый из них присутствовал много раз. А я ощущала все больше и больше, что от меня ничего не зависит, что ничем сама я повлиять на происходящее уже не могу. Словно волна подхватывала и несла куда-то, а моей задачей было не захлебнуться.

Вечером десятого дня охранник сказал:

— С вещами на выход.

Как ни хотелось мне поверить в то, что меня отпускают домой, такого позволить я себе не могла. Собрав те немногие пожитки, что скопились у меня за десять дней, я предстала перед охраной. Как полагается, на меня нацепили наручники, и надежды мои на счастливое освобождение тут же растаяли. Меня посадили в большую грузовую машину, специально оборудованную для перевоза заключенных, и мы отправились в путь.

Куда мы ехали на ночь глядя и зачем, конечно же, никто не сообщил. Дурацкие шуточки сыпались из уст охранников:

— Что замерзла? Там тебя согреют злые зэки, — говорил один.

— Я бы и сам согрел, — поддакивал второй, и все умирали со смеху.

Могу предположить, что глупые мальчишки просто бравировали друг перед другом и передо мной. Но все их шутки и ухмылки вызывали отвращение и ненависть. Интеллекта или хотя бы жизненного опыта или этих охранников просто не хватало на сопереживание. А может, они, как и я ранее, просто не осознавали всю серьезность моего положения? Ну и предположить, что сам ты можешь оказаться на месте сопровождаемого, просто немыслимо. В юности каждый считает, что с ним никогда и ничего плохого не произойдет.

Так в конце нашего пути, я поняла, что приехали мы в СИЗО (следственный изолятор), которому предстояло стать мне домом.

Глава 3

Началась долгая процедура оформления. Два молодых человека делали всю работу и, анализируя эту работу потом, я поняла, что, опять же, здесь творилось черт-те что. У меня взяли кровь, причем совсем не одноразовым шприцем, который при тебе вынимают из аккуратной упаковки и надевают на него такую же чистую и тоненькую иголочку. Нет, этот динозавр покоился в железном лотке. Он был огромным и выглядел так словно ему лет пятьдесят, а игла была под стать ему — огромная, толстая и старая. К боли прибавился еще и страх заражения, потому что глядя на это чудовище мало верилось в его стерильность.

После процедуры забора крови заставили раздеться до пояса. Сейчас я думаю, что это была чистой воды самодеятельность, но тогда спорить и получать тумаки не хотелось. Вообще личный досмотр должны осуществлять только люди того же пола, что и досматриваемый, но в тех условиях мрачного каземата я не стала спорить по пустякам. Стояла, чувствуя себя полной дурой, обнаженная под взглядами тюремного персонала. Хорошо хоть грудь у меня всегда была предметом гордости, и я не испытывала особого стыда. Слава богу, никакого гинекологического осмотра не было!

Наконец, началась уже знакомая мне процедура взятия отпечатков. Процедура эта была довольно неприятной: пальцы обмазывали жирным черным веществом и очень крепко прижимали каждый палец к бумаге, а потом и всю ладонь. Отмыть это вещество было не так-то просто, на руках так и остался тонкий слой этой гадости, который я смогла отмыть только на следующий день.

Потом — фотография. С табличкой, как в кино. Вот, в общем-то, и все. Обстановка была не напряженной, даже дружеской. Один из парней, занимающийся моим оформлением, постоянно шутил и рассказывал обо всем на свете. Звали его Андрей, и насколько я поняла, он был такой же заключенный, как и я. Персонала не хватало и они приобщали к делу арестантов. На свободе Андрей работал врачом, и такой ценный экземпляр не стали отправлять в колонию. В те времена зарплаты людям не выплачивались по полгода, а здесь был шанс на вполне законных основаниях не оплачивать труд человека, исполняющего обязанности врача. За это он находился в привилегированном положении, мог свободно перемещаться по СИЗО и мало чем отличался от работающего здесь персонала.

Андрей видел, что я молчу и шарахаюсь от каждого резкого движения.

Записывая данные обо мне в толстую потрепанную тетрадь, он спросил:

— Статья?

— А это обязательно? — с опаской поинтересовалась я, так как меня уже достала реакция ментов на мою статью.

— Мне надо записать, — сказал Андрей. — А что такое? Нас здесь уже ничем не удивишь.

Я назвала свою статью и, немного осмелев, добавила:

— Как только менты узнают, каждый считает своим долгом меня ударить.

Андрей присвистнул:

— Ты первая, кого я здесь встретил с такой статьёй. Не переживай, здесь менты до тебя не доберутся. Ты теперь в СИЗО, а по-простому — в тюрьме. Ментов здесь нет, и бояться их расправы, не стоит. Охраняют нас военные, а им до ментовских разборок нет никакого дела. Скорее наоборот — они друг друга недолюбливают.

Его слова успокоили меня, и мне действительно стало легче. Один страх — долой.

Он провел меня в комнату вроде склада, и там мне выдали кусок тонкого одеяла (именно кусок — метр на метр) и простыню с огромной дырой посередине; железную кружку и ложку без черенка. Я расписалась в получении одеяла, простыни и посуды и распрощалась с Андреем.

С этой экипировкой я пошла вслед за конвойным по темным коридорам. После оформления появилась и бабуля, которая, видимо, прошла всю эту процедуру еще раньше. Думаю, что раздеваться по пояс ее не заставляли.

Когда мы поднялись чуть выше (не знаю, вышли мы из подземелья или нет), я увидела ряды камер. Длинный коридор уходил куда хватало глаз и тусклого освещения вправо и влево. По обе стороны коридора были одинаковые металлические двери, окрашенные зеленой краской, отличались они только номерами, нанесенными на них белой краской. Охранник подвел нас к одной из дверей. Мне велел встать лицом к стене, руки за спину. Он открыл камеру и отправил туда бабулю. Закрыв за ней дверь, молча повел меня вперед по коридору.

Наконец мы остановились. Мой конвоир достал связку ключей и первым делом ударил ногой по двери, нарушив гробовую тишину этого мрачного коридора оглушительным лязгом. Сейчас меня уже не интересовало ничего, что оставалось в этом мире, все мои мысли были там, по ту сторону таинственной двери. Провозившись какое-то время с замком, конвойный, наконец, открыл дверь.

То, что предстало моему взору в первый миг, заставило отпрянуть назад, а мысль заработала только в одном направлении — направлении побега. Бежать, бежать отсюда и никогда не видеть этого ужаса, не чувствовать этого запаха и забыть. Я попятилась, но меня бесцеремонно впихнули в камеру. За спиной громко клацнула дверь, оставив охранника и мои надежды на то, что это просто злая шутка или страшный сон, там, в другом мире.

Я увидела, а точнее ощутила на себе взгляд двадцати пар глаз: недовольных, удивленных, сонных, безразличных, каких угодно, но только не доброжелательных. Понять тогда это моему разуму не представлялось возможным. Он отказывался воспринимать увиденное. А предстало передо мной вот что: помещение около пятнадцати квадратных метров, в котором стояло шесть трехъярусных нар. Прямо около двери справа стоял небольшой стол, уместиться за которым могло от силы человека три, так как одной стороной он был придвинут к стене. Над столом висела полка, со множеством ячеек, в которых стояли кружки и пластиковые коробки от масла. Слева — небольшая раковина. Сразу за ней, в двух шагах от стола, находился туалет, такая же дыра в полу, как и на ИВС (правда, за невысокой железной дверцей).

В нос тут же ударила неимоверная тошнотворная смесь всевозможных запахов: и грязных тел, и готовящейся еды, и туалета. Все это витало в клубах сигаретного дыма, окутывало тяжелым облаком и не давало дышать. Меня удивило, откуда здесь вообще берется кислород, ведь такое количество людей поглощает его наверняка моментально. Как же сюда попадает свежий воздух? Никакой вентиляции я не обнаружила.

Сначала я не могла понять устройство этого странного дивного мира. Ты словно попал в один из фильмов про постапокалипсис. Какое-то невероятное многоуровневое государство, все увешанное пестрыми тряпками и гроздьями еды, а еще какими-то веревками, сделанными, похоже, из простыней. Я боязливо подняла глаза к потолку, но и оттуда на меня глядели лица. Там, наверху, все люди (бесполые для меня в тот момент) были обриты. На их лысых головах уже начинал отрастать ежик, и они словно ощетинились этими короткими волосами, и смотрели, и смотрели. Молча, ничего не говоря. Подобного я не видела в самом страшном кино. Что делать и как себя вести? Некоторые смотрели на меня огромными блестящими глазами, с неестественно расширенными зрачками, как сумасшедшие в дурдоме. Те, что сверху, утопали в клубах сигаретного дыма, который по законам природы поднимался вверх. Потолок был серо-желтый от никотинового налета. Проглядывающие между нар стены, были такого же серо-желтого цвета.

Вдруг откуда-то из глубин этого хаоса появилась женщина. Она расчёсывала длинные густые черные волосы ярким гребнем. Видом своим она напоминала цыганскую баронессу и в этом кошмаре поразила своей натуральностью. Словно в черно-белом кино появился цветной персонаж. На ней были фиолетовые лосины и красная майка. Женщина выделялась ярким пятном среди этого серого ужаса. Ее появление помогло мне справиться с подступившей тошнотой, позволив сфокусировать внимание на ней одной.

На вид ей было около пятидесяти. Тонкий длинный нос, живые карие глаза. Она внимательно на меня посмотрела, и, наконец, я услышала первые слова, произнесенные здесь:

— Ну, давай посмотрим твои вещички.

С детства испытывая неприязнь к цыганам, я вполне однозначно восприняла эту фразу. Я уж было хотела воспротивиться, но потом вспомнила о своем решении поступать мудро и не препятствовать естественному ходу событий. Да и за что воевать? У меня и было-то всего несколько вещей и книги, уложенные в пакет. Эту потерю можно пережить. Я покорно отдала пакет с вещами появившейся невесть откуда женщине. Такой же серой, как и все остальные жители этого хаоса.

Та достала из него мою одежду. Книги и туалетные принадлежности трогать не стала. Она тщательно осматривала вещи, и я в скором времени поняла, что их проверяют на наличие вшей, пристально вглядываясь в швы на белье. В таких антисанитарных условиях это было весьма разумно. После этого они посмотрели мне голову, и, наконец, женщина, похожая на баронессу, представилась:

— Ну что ж, добро пожаловать. Меня зовут тетя Женя. А тебя? Откуда ты?

— Меня Ира. Я местная.

— О, местная, это хорошо. Я тоже местная. Потом ты мне расскажешь что-нибудь. А теперь полезай наверх и поспи.

Она указала мне на третий этаж. Только там, в глубине камеры была одна пустая нара. Себе под нос тетя Женя пробурчала: «Там посмотрим: спускать или опускать будем».

С ужасом я глянула наверх. Я не могла себе представить, как туда можно забраться. «Третий этаж» находился под самым потолком, и его даже не было видно с пола. Никаких лесенок и приспособлений для того чтобы туда подняться. Но делать было нечего. От меня явно ждали того, что я уберусь с «первого этажа», поэтому пришлось приготовиться к восхождению. Обувь я оставила внизу и ступила на нижнюю нару.

Я боялась наступить на чью-то постель (кто знает, что здесь за это полагается), поэтому как можно аккуратней забралась на второй этаж, ставя ноги на металлический каркас кровати и подтягиваясь на руках. Как бы осторожна я ни была, все это сооружение ходило ходуном. Оно состояло из двух спаренных трехъярусных нар, старых и скрипучих. К счастью, никто не цыкал и не рычал на меня за то, что я вызвала небольшое землетрясение своим появлением, и я благополучно оказалась наверху. Снизу мне любезно подали мои вещи.

Я очутилась словно в ином измерении. Все другое: другой воздух (весь сигаретный дым поднимался сюда), другой ракурс (не так много ярких тряпок и ничего не свисает сверху), другие лица. Какие-то страшные и ужасные. Рядом со мной лежала старуха. Да-да очень старая (позже я узнала, что ей семьдесят два). Как она сюда вскарабкалась? За что могли посадить старуху, и почему тетя Женя отправила эту женщину на третий этаж?

— Здрасте, — пролепетала я.

Она, молча, зыркнула на меня из-под густых старческих бровей и отвернулась спать. Да, мои ночи на ИВС в одиночестве на первом этаже показались теперь раем. Я кое-как постелила рваную простынь, выданную мне, стараясь как можно меньше трясти нары, и легла. Мне казалось, что я никогда не смогу здесь уснуть. Теперь я знала, что значит страх. Это оказаться на такой высоте, среди чуждой тебе толпы безразличных лиц. Очень высоко и очень страшно. Я боялась шелохнуться, чтобы не упасть, представляя себе падение с этой высоты. Хотя ширина нары была такой же, как у обычной односпальной кровати — сантиметров шестьдесят — но на такой высоте, она казалась намного уже. Это как идти по узкому бордюру в двадцати сантиметрах от земли или поднять этот же бордюр на стометровую высоту. От одной мысли о падении потеряешь равновесие. Никакого бортика, который мог предотвратить вынужденный полет, не было, и я ухватилась рукой за край нары, чтобы всегда его чувствовать.

Расстояние между нарами было небольшим, где-то в полметра, при падении я обязательно ударюсь или зацеплюсь и сломаю что-то.

Единственная тусклая лампочка светила прямо в лицо. Я украдкой посмотрела на моих соседок по третьему этажу и обнаружила, что все они положили себя полотенца на глаза. Они лежали так неподвижно и одинаково, что были похожи на мумий, давно забытых здесь, в этом краю третьего этажа. Протянув руку, я могла дотронуться до потолка. Нельзя было пошевелиться, и, еще в камере стоял равномерный гул, словно в пчелином улье. Наверное, благодаря этому я уснула. Все же здесь был матрас, и это была первая мягкая кровать за две недели. А еще было тепло. Наконец впервые за две недели я согрелась, и меня перестал бить озноб. Наверху было даже жарко, так что можно было не укрываться. Блаженство!

Глава 4

Посреди ночи я проснулась. Оттого, что хотела в туалет. Вопреки ожиданиям никто не спал, а наоборот жизнь кипела полным ходом: ели, курили, пили что-то из железных кружек и смеялись. Тогда-то я и узнала, что в тюрьме никто ночью не спит. Как только наступает вечер, тюрьма просыпается и начинает свою жизнь. Отсыпаются потом, днем. Вот так началась и моя ночная жизнь.

В туалет хотелось нестерпимо, но как на глазах у всех этих женщин спуститься вниз и справлять свои нужды? Я не могла себя заставить это сделать. Вот оно — еще одно унижение, очередное испытание, через которое необходимо пройти. Я не стала бы описывать всех этих подробностей, но для осознания всей той жизни, это просто необходимо. Нужда все же заставила меня начать спуск. Казалось, что взоры обращены на меня, и глаза каждой следят и ждут, когда же я совершу ошибку. Благополучно спустившись, я ощутила дрожь в ногах и руках от непривычного напряжения мышц. Стараясь ничем не выдать своего смятения, на негнущихся ногах пошла к туалету. Меня сопровождали миллионы глаз. Железная дверца туалета противно и громко заскрипела. По привычке я искала защелку на дверце, которой не оказалось и в помине. От страха меня прошиб пот. Возможно, такие душевные терзания по поводу туалета были только у меня, ведь у нас в семье об этих вещах даже не говорили вслух. Говорилось что-то вроде: «Посетить одно местечко» и тут после этого — пойти «на парашу» при всей камере. Интеллигенция со своей благовоспитанностью в такие моменты оказывается в проигрыше.

Когда я искала, где же смывается унитаз, то, подняв глаза, увидела жуткую картину. Напротив туалета, может в полуметре от меня, стояла нара, а на втором ярусе, головой в сторону туалета лежал мужик. Страшный и огромный. Черные волосы коротко острижены, огромные ручищи сжимают сигарету, а противный рот выпускает струю дыма. Он не сводил с меня глаз, внимательно рассматривая все, что я делаю.

Сердце у меня ушло в пятки. Я скорей постаралась выйти оттуда и ринулась наутек к своему спасительному месту на третьем этаже. А он смотрел на меня и довольно ухмылялся. Господи ты боже мой! Кто это? Что это такое? Что он тут делает? И как я, скажите на милость, смогу еще раз пойти в туалет? Я пулей взлетела к себе наверх, забыв обо всех предосторожностях, натянула одеяло и лежала, обливаясь потом. И никому не было никакого дела до него. Сон теперь не шел, и я в ужасе прислушивалась к разговорам. Снизу послышалось оживление, и женщины загалдели, зашумели, смех стал громче. Я услышала обрывки фраз:

— Сейчас начнется веселье.

— Ждать совсем немного.

А еще что-то про новеньких, я не разобрала что, но знала, что новенькая здесь только я.

Я тут же решила, что веселиться будут со мной, что заявятся мужчины для каких-то утех. Словно мало было огромного мужика у туалета. Мне было так страшно, что в какой-то миг я заметила, что одеяло, под которым я лежу, трясется мелкой дрожью. Я даже и не знала раньше, что мое тело на это способно. Как бы я ни хотела сохранять внешнее спокойствие, тело само меня выдавало и было мне неподвластно. Я не заметила в камере ни молодых, ни просто привлекательных девушек и решила, что буду отстаивать свою честь до конца. Насмотревшись американских фильмов, я уже представляла сцены насилия в камере, где все тебя мучают и бьют, для того чтобы преподать урок. Чаще всего в этих фильмах вообще непонятно почему они там друг над другом измываются. Но может это просто заведённый порядок в тюрьме? Как в армии есть хлеб с гуталином.

Чего я только не передумала в последующие пятнадцать минут. Вспоминала все приемы, которые когда-либо видела, и думала, что если продержусь до конца и не сдамся, то после месяца в лазарете вернусь назад в камеру уважаемым человеком. Искала веские доводы, подбирала такие слова, чтобы враз всех поставить на место.

Мне показалось, что прошла целая вечность, когда дверь камеры со страшным лязгом открылась. Внутрь вошли два молодых человека: худые, щуплые, нездоровые и некрасивые. В камере тут же поднялся шум, визг, крик, аплодисменты и улюлюканье. Отовсюду летели возгласы: «Иди к нам, красавчик», «Наконец-то», «Мы заждались». Но красавчики не проявляли никакого интереса. Они были скорее смущены и напуганы, и, по-моему, не меньше моего. Стараясь не поднимать взгляда на женщин, они направились к умывальнику и достали инструменты: простые сантехники, пришли починить кран. Как я позже узнала, это было очень распространённой забавой для скучающих арестанток — поломать кран или разбить лампочку. Тогда вносилось разнообразие приходом посторонних. К тому же настолько уже забытых мужчин.

Они провозились с полчаса, немного освоившись, общались с женщинами, смеялись и флиртовали. Мне кажется, что они и так затянули с починкой крана, и как бы им ни хотелось, пришлось все же собрать инструменты и отправиться восвояси. Все время пока рабочие возились с краном, дверь в камеру была открыта, а за ней стоял скучающий охранник. Насколько я могла судить, заходить внутрь он не мог, но и оставить двух рабочих наедине с двадцатью женщинами тоже.

Кроме общения была еще одна большая польза от сломанного крана — приток свежего воздуха. У меня все время слезились глаза от едкого дыма, поднимающегося вверх. Казалось, что курили все и сразу. У меня тоже оставались сигареты с ИВС, но я не решалась закурить здесь наверху. Вставал вопрос: куда стряхивать пепел? Мои наблюдения за соседками ничего не дали, соседка-бабка не курила, остальные спустились вниз.

После того как сантехники ушли, в камере восстановилась относительная тишина, и я решила постараться уснуть и больше ничего не бояться. Жители третьего этажа вернулись к себе, и старуха, лежащая рядом, что-то рассказывала женщине напротив, при помощи жестов и каких-то омерзительных звуков, похожих то на писк крысы, то на шипение змеи, то на кваканье лягушки. Короче говоря, они были гадкие и пугающие, но женщина напротив одобрительно кивала своей грязной головой, которая откидывала огромную тень на стену. Ну и компания теперь у меня! Заснуть никак не удавалось, а потом и вовсе расхотелось, потому что стали происходить странные и любопытные вещи. Первая моя ночь в тюрьме была просто полна сюрпризов и загадочных событий.

Сперва я услышала три глухих удара в потолок. Тук-тук-тук. Оказалось, что их ждали, потому что одна из женщин сказала:

— Ну, наконец-то.

Потом другая:

— Давай скорее причал.

Это было похоже на разговоры на незнакомом языке. Отдельные слова разобрать еще можно, но вот уловить суть…

Я увидела эту женщину на соседней наре возле окна, на втором ярусе. В руках у нее была длинная, метра два длиной, трубка. Похоже, что сделана она была из газеты. Я не отрывала от нее глаз, боясь пропустить хоть что-то. Насколько непонятным для меня было то, что делали эти женщины, настолько же обычным делом это было для остальных. Верхний ярус вообще не обращал никакого внимания на действия людей внизу. Ну а те, что находились внизу, никогда не смотрели вверх. Вот никто и не заметил, что я как завороженная не могу оторвать от них взгляда. Девушка просунула эту трубку, которую называли «причалом», в окно. Назвать окном это отверстие в стене было очень сложно. Не мудрено, что я поначалу вообще не заметила, что в камере есть окно. Небольшое оконце было забрано решеткой, снаружи оно закрывалось еще одной решеткой наподобие вертикальных жалюзи, а за ними крепилась мелкая сетка. Так что попадал ли воздух сквозь все эти решетки остается под вопросом. Просунув длинную бумажную трубку сквозь решетки, девушка некоторое время что-то там шурудила, а потом извлекла веревку. Эту веревку она зацепила крючком, находившимся на конце причала. Похоже, сделан он был из простого стержня от ручки.

Привязав веревку к решетке, она вскочила и три раза ударила кулаком в потолок. Через мгновение веревка туго натянулась. Когда она стучала, то заметила, что я наблюдаю за всеми ее действиями и сказала:

— Хочешь писаться?

— Что делать? — переспросила я.

— Ну, переписываться с кем-нибудь? Над нами камеры малолеток: какие-никакие, а мужчины.

Что за бред, подумала я. О чем с ними переписываться? Я размышляла, что, может, невежливо будет отказаться.

— А о чем с ними говорить?

— О любви.

— Бред, — вырвалось у меня.

Но девушка не обиделась:

— Все так говорят поначалу, а потом жить без них не могут. Я Валя, — сказала она, — мы с тобой землячки.

Вале на вид было лет тридцать, полная и жизнерадостная женщина. Из тех веселых пышек, которые вечно улыбаются. Во рту у нее не было половины зубов, но это ее ничуть не смущало, и она все время улыбалась. Поначалу я смущалась, глядя на эту беззубую улыбку, но она была искренней и доброй, и вскоре я привыкла и перестала обращать внимание на такие пустяки.

Тут в потолок трижды постучали, и Валя бросилась к веревке. Она стала тянуть ее и наконец, извлекла груз — несколько листков бумаги, сложенных в несколько раз и накрепко привязанных к веревке. Каждая бумажка была подписана: «Кате», «Тане», «Вике», и Валя раздала письма адресатам. Девушки, по всей видимости, с нетерпением ожидали писем и бросились их читать. Валя тоже прочитала свое письмо, то и дело хихикая и восхищаясь чем-то. Мне стало жутко интересно: о чем эти взрослые женщины могут переписываться с мальчиками, которым еще и восемнадцати не исполнилось?

— О чем же вы там пишете?

— Если интересно, то у меня есть один мальчик хороший. Давай он тебе первый напишет, — предложила Валя, — ты и не заметишь, как за перепиской ночь пробежит. Ты думаешь, зачем мы с ними общаемся? Ночь пишем, день спим. Время летит незаметно. А так тут можно сойти с ума.

— Хорошо, — согласилась я, — пусть пишет.

Надо вливаться в коллектив. Если люди здесь так живут, то делать нечего, надо приспосабливаться. К тому же, мне было всего восемнадцать, и лежать на наре, ничего не делая, я просто не могла. Валя убежала писать ответ, и через некоторое время остальные девушки отдали Вале свои записки. Та быстро привязала к веревке письма, которые назывались «ксивами», и постучала три раза в потолок. Веревка называлась «конем», а удар три раза означал «забирай коня». Все происходило быстро, слаженно и тихо.

Пока мы ждали ответа от мальчишек, Валя рассказывала мне о премудростях ее дела.

— У тебя тонкая рука, это хорошо, — сказала она, — легко в решку пролезет.

— Куда? — не поняла я.

— Решка — окно, от решетки, наверное.

— А-а-а, понятно.

— Сможешь меня заменить, когда я уйду. Будешь коногоном?

Я что-то промямлила в ответ, потому что была уверена, что это дело не одобряется охранниками, и я не знала, какие положены санкции, если меня поймают?

— Ладно, научишься, — махнула Валя рукой.

В каждой камере существовал человек, ответственный за поддержание вот такой «веревочной» связи. Ведь важна была не только детская переписка, не несущая в себе никакой нагрузки, но таким образом вся тюрьма общалась между собой. Подельники могли обсудить линию защиты, согласовать показания на допросах, чтобы не попадать впросак, приструнить кого надо, узнать как дела и не нужно ли чего. В тюрьме много своих законов, и хоть каждая камера была изолирована, но информация доходила до каждой без проблем, благодаря тюремной «социальной сети».

Как только наступал вечер, каждая камера должна была «построиться» — так назывался этот процесс. Веревка, протянутая из одной камеры в другую, называлась «дорога». Если посмотреть на тюрьму ночью снаружи, то можно было бы увидеть что-то типа всемирной паутины: из каждой камеры свисала веревка, которая соединяла ее с соседней: вверх, вниз или вбок. Некоторые камеры находились на весьма важных пресечениях дорог, образующих перекрёстки, через которые шла вся тюремная почта. И если некоторым камерам было лень строиться каждую ночь, то для жителей камер, находящихся на перекрестках, выбора не было, ночное построение было их обязанностью. Вот таким образом могли общаться между собой подельники. Человек, ответственный за построение и почту, назывался «коногон». Валя продолжала мое обучение, она была не прочь поболтать и рассказывала обо всех премудростях:

— Я сейчас коногон.

— И что ты делаешь?

— Для начала делаю причал.

— Это что такое?

— Вот эта трубка, — она показала скрученные газеты. — Ничего сложного. Просто скатываешь газеты трубочками и вставляешь одну в другую до нужной длины.

Иногда причал мог быть и коротким (сантиметров пятьдесят), но при сильном ветре или для того, чтобы «построиться» с отдаленной камерой он мог достигать в длину два-три метра. У некоторых камер причал был деревянный, сделанный из половой доски. Его можно было аккуратно вставить назад в щель в полу, и он становился незаметным. Нам так не посчастливилось, поэтому причал был бумажным.

— Потом коногон должен уметь плести коня.

Я улыбалась — все эти слова звучали смешно. «Конем» называлась веревка, при помощи которой осуществлялось «построение». Плели веревку из ниток, распустив чью-нибудь вязаную кофту.

— Я тебе потом покажу, как это делается. Вообще, мы тут строимся только с малолетками сверху, они сами коня делают. Девчонкам не часто приходится этим заниматься. Но иногда наши детки просят нитки, тогда надо обязательно им помочь.

Коногон был в ответе за доставку почты, должен был не спать всю ночь и делать еще бог знает что. Разговор стал интересен, хотя мне казалось, что запомнить все эти слова и их значение просто невозможно. Я ей так и сказала:

— Я никогда этого всего не запомню.

— Запомнишь. Я тут сама всего месяц. Через неделю будешь говорить на тюремном.

Эта перспектива меня не очень обрадовала. Раздался стук — три раза — означающий «забирай коня». Валя бросилась за почтой.

Счастливый коногон протянул мне послание, написанное корявым детским почерком на клочке бумаги. Я с огромным интересом развернула «маляву»1. Мальчика звали Денис. Он писал о себе, как выглядит, сколько ему лет, из какого города. Потом просил написать о себе. Вот так завязывались все знакомства. И я, уже мало чем отличаясь от остальных, уселась строчить ответ. Ночь действительно прошла очень быстро, интересно и весело. Денис оказался весельчаком и писал шутки и смешные рассказы из его приключений на свободе, так что я покатывалась со смеху.

Рано утром было всеобщее построение. Камеру открыли, и мы все вышли в коридор для пересчета. Потом отправились назад. Такое происходило каждое утро, и вскоре я приловчилась сквозь сон, только услышав грохот открываемой двери, подскакивать и, не просыпаясь окончательно, выходить в коридор. Это стало ритуалом. После взбиралась к себе и вновь погружалась в сон до самого обеда.

Первые дни я находилась в постоянном напряжении и страхе. Старалась как можно реже спускаться с третьего этажа и показываться кому-то на глаза. Я прислушивалась и приглядывалась, запоминая все, что могло пригодиться. Утром какая-то мрачная женщина сказала мне спуститься и поесть. Я сначала было отказалась, считая, что за еду мне платить нечем, но женщина настаивала, и мне ничего не оставалось как спуститься. Переживала я, как оказалось, зря. Мне выдали пластмассовую коробочку из-под масла, в которой была казённая каша. Вкуса омерзительного, но я через силу запихнула ее в себя, не зная правил данного общества. Возможно, если я начну кривиться, это воспримут как-то не так? К тому же, я видела, что многие едят с удовольствием. Никто на меня не обращал внимания, не пялился, все занимались своими делами и не проявляли никакой агрессии.

То и дело слышались песни и смех. И хоть на свободе я никогда не жаловала шансон и песни на тюремную тематику, а здесь они брали за душу. Тетя Женя была просто звездой. Она постоянно рассказывала забавные истории из жизни и все, открыв рот, слушали. Это было интересно и очень смешно, в ней поистине пропадал огромный талант. Она умела собрать аудиторию. Девушки постоянно просили ее что-то рассказать, а Женя была рада и, в свойственной только ей одной манере, язвительно и грубовато рассказывала о своих приключениях. С подобными ей людьми я раньше не сталкивалась: все мои знакомые пятидесятилетние женщины были учительницами, библиотекарями или бухгалтерами. Спокойные и уравновешенные, они совсем не походили на тетю Женю. Последняя, несмотря на свой возраст, была задорной и хулиганистой, она воспринимала окружающий мир, совсем не так как привыкла я. Например, она рассказывала, как пошла к своему женатому любовнику домой и закидала его окна комьями грязи, потому что он не звонил ей несколько дней. Я в другой жизни, наверное, пришла бы в ужас от подобных речей, но здесь, слушая Женю, мы просто катались от смеха, представляя себе описываемую картину.

Как-то раз она подозвала меня к себе и решила познакомиться поближе. Первым вопросом, который смотрящая задала мне, был вопрос о статье. То есть о том, за что меня сюда «направили». В тюрьме твоя статья была чем-то вроде визитной карточки: по ней определяли многое. Я и сама, спустя каких-то пару месяцев, могла с первого взгляда распознать, какая статья у новенькой, только вошедшей в камеру. По статье могли определить положение человека, его возможности и то, чего от него ждать. Если это была немолодая женщина, обвиненная в экономических преступлениях, то относились к ней уважительно, у нее всегда были самые вкусные продукты и дорогие вещи. Они имели хороших адвокатов, и начальство тюрьмы их не третировало. Чаще всего для них отводилась отдельная камера, но случаи бывали разные. Если же новенькая была наркоманкой из отдаленного крымского городка, то всем враз становилось ясно, что ждать этой несчастной нечего.

Так вот тетя Женя спросила:

— По какой статье деточка?

Каждый, кто провел там хоть месяц, знал весь уголовный кодекс чуть ли не наизусть. Поэтому чаще всего никто не называл свою статью целиком, говорили просто номер, и все всем было понятно. Так как номера статей сейчас изменились (с тех пор поменялся УК), то я не буду их называть. Если говорили два-два-девять, то все знали, что девушка наркоманка, или девяносто первая — убийство. Я ответила Жене:

— Нанесение тяжких телесных повреждений сотруднику правоохранительных органов. И еще хулиганство в довесок (в те времена статья 189 и 206 УК) 2.

Тетя Женя была очень удивлена. Такого номера она вообще не знала, и подобный экземпляр попался ей впервые. Как выяснилось, с подобной статьей я была одна на всю тюрьму. Не знаю точного количества заключенных, но что-то около двух тысяч человек.

— Ничего себе, деточка. Расскажешь подробней? Это очень интересно.

Другие тоже подключились:

— Я была уверена, что ты наркоманка.

— Почему это?

— Очень худая.

— Просто сейчас времена тяжелые. Я не наркоманка.

— А что сотрудник, жив?

— Вроде да.

— Вот ведь сволочь живучая.

— И не говори.

Девушки оживились, я почувствовала, что нравлюсь им, поэтому решила подлить масла в огонь, теперь-то чего скрывать?

— Это был сотрудник УБОПа. Подразделение «Сокол».

— Ого, — присвистнули сокамерницы.

— Вот это да, молодец. Били тебя?

— Ну не очень сильно. Вот, — я подняла свитер, показывая синяки на боку, вспомнила еще удар ногой по лицу, но промолчала. Вспоминать об этом было унизительно. — Боялись, что я помру. Поэтому на брате отыгрались. Я столкнулась с ним в коридоре как-то, на него страшно было смотреть — весь синий.

— Сволочи. У меня вот, — сказала одна женщина, показывая забинтованные пальцы. Выбивали признание, засунув пальцы в щель между дверями. Подписала согласие в тридцати кражах. Даже в тех городах, где отродясь не была.

— Ну а куда им «висяки» девать? Какая тебе разница за сколько краж сидеть, за две или тридцать? — весело встряла другая. — У меня тоже вот, — она показала выбитый зуб.

— А у нас на районе менты, если с наркотой поймают, то только минетом можно отмазаться. Они это дело любят, — сказала третья.

— А вообще у них много всяких способов так побить, что никаких следов не останется.

Я подумала, что мне может еще повезло, хоть зубы целы. Они вспоминали свои побои как нечто совсем обыденное, меня даже затошнило слегка.

Время, конечно, было нелегким. Мы все привыкли к беззаконию, прохожие боялись наткнуться друг на друга, потому что каждый второй в городе был чей-то «браток», а менты были те же бандиты, только в погонах. Кто из них имел больше власти? Даже не знаю, но знаю одно — никто не обращался за помощью в милицию — ее боялись и ненавидели.

Девушки так радовались, тому, что я чуть не убила сотрудника правоохранительных органов, словно я отомстила за всех обиженных этими «сотрудниками».

— Может она и молодец, — сказала тетя Женя сокамерницам, — но теперь-то тебя уж точно не выпустят, — добавила, поворачиваясь ко мне.

Галдеж прекратился, мы все подумали о том, что это правда, и она была грустной.

— А адвокат есть у тебя? Родственники?

— Есть. Рыжиков, его и наняли родственники.

— О, Рыжиков, это один из лучших в нашем городе. И самый дорогой. Видимо, любят тебя.

Как оказалось, о моем адвокате, расценках и возможностях защитника, они здесь были осведомлены лучше, чем я сама.

Раздался грохот дверей, и охранник крикнул:

— На прогулку!

У меня внутри все опять обмерло. С девушками из нашей камеры я вроде нашла общий язык, а что делать, если кто-то прицепится во дворе? С замиранием сердца я натянула пальто и пошла на выход.

Глава 5

Мы построились в шеренгу и гуськом направились на прогулку. Девчонки смеялись и шутили, пытались говорить с охранниками, которые улыбались и иногда отвечали грубовато, но без неприязни. Конвоиры старались соблюдать при этом дистанцию, видимо не полагалось общаться с заключенными, но получалось у них плохо — нет-нет, а ответит на вопрос. Даже странно было на это смотреть: простые люди, простые разговоры. Никакой агрессии или отвращения. Я постепенно начинала привыкать к своим сокамерницам, и они мне не казались уже такими страшными, как в первый миг.

Какое-то время мы шли по тюрьме, но вскоре вышли на улицу. Ничто не указывало на это, кроме свежего морозного воздуха, глотнув которого я поняла, как моим легким его не хватало все это время. Я дышала и дышала, хотелось втянуть его весь, хоть он был сырым и промозглым. У меня даже слегка закружилась голова от избытка кислорода. Нас окружали узкие каменные коридоры, а сверху, все настолько было забрано решетками, что неба и не видно. К тому же оно было серым в тот день и сливалось с таким же серым пейзажем тюрьмы. Сверху по этим решеткам тоже прохаживались охранники, мы видели подошвы их ботинок и характерный лязгающий звук, разносящийся громким эхом.

Наконец, открылась одна из металлических дверей, и охранник посторонился, пропуская нас вперед. Девушки все так же цепочкой потянулись во двор. Когда я туда попала, то в недоумении стала озираться по сторонам. Двором это пространство назвать было просто невозможно. Маленький бетонный колодец, размером чуть больше нашей камеры. Бетонный пол, стены под «шубой» и все. Никого постороннего там не было, только девушки из моей камеры. Никакого по-американски огромного киношного двора со страшными группировками, баскетбольной площадкой, качками и так далее. Я в недоумении осмотрелась, и, не выдержав, спросила:

— И сколько длится прогулка?

— Минут тридцать.

Что здесь делать тридцать минут? Я просто не могла этого взять в толк. Там даже негде было размять ноги, потому что сгрудившиеся женщины занимали почти все пространство дворика. Они просто стояли группками и переговаривались. Иногда слышались крики девушек из других двориков, наши им отвечали, коротая, таким образом, время. По всей видимости, справа и слева от нас были другие дворики, в которых тоже шла прогулка. Мужских голосов слышно не было, может они гуляли в другое время или в другом месте? Охранники продолжали неспешно прогуливаться сверху по решеткам, которыми было украшено небо над головой. Они иногда кричали женщинам, чтобы те заткнулись, но всем это было только в радость, арестантки смеялись и посылали охрану куда подальше. Видимо весь этот ритуал продолжался тут годами и был ничем иным, как привычкой.

При свете дня я имела возможность лучше рассмотреть моих сокамерниц. Какими жалкими мы все выглядели! Плохое освещение камеры скрывало недостатки и возраст. А здесь при свете дня, пусть и пасмурного, стало очевидно, как обстоят дела. Плохая кожа, очень бледная от дефицита солнца, сухая от недостатка витаминов, помятая от ночных посиделок. Макияж, который казался в камере вполне уместным, здесь при свете дня выглядел крикливым и вульгарным. Неудивительно, что арестованных в кино и книгах рисуют именно такими: раскрашенными и неухоженными. При том освещении, просто невозможно оценить свои старания. Грустная картина.

Через тридцать минут, когда у меня окоченели руки и ноги, нас наконец-то повели назад. В камере было тепло, и давали обед. Попробовав это варево, я поняла, что есть его не смогу, поэтому залезла к себе на третий этаж и уснула. Да так быстро и крепко, что и предположить не могла.

Так прошел первый день. Я практически ни с кем не общалась, сползая со свой нары, только чтобы сходить в туалет и поесть. Но так как еду эту есть было невозможно, то тут же возвращалась к себе назад. Никто меня не трогал и вообще не обращал никакого внимания. Я же, в свою очередь, могла наблюдать и слушать. Думаю, что это было наиболее правильное поведение. Интуитивно я поняла как себя надо вести. Я приметила и запомнила все детали поведения других женщин, никому не докучая при этом вопросами. Очень неприятным для меня был вопрос посещения туалета. Для этого был придуман целый ритуал. Нужно было громко сказать, что ты туда идешь, чтобы никто не ел при этом (бред бредом, но он соблюдался). Чтобы запах не убил наповал жителей камеры, нужно было жечь газеты, сидя в туалете. Это хоть как-то отвлекало от глаз страшного мужика, спящего рядом с туалетом. Слава богу, что ела я в то время настолько мало, что ходить жечь бумагу мне приходилось крайне редко.

Ночь прошла в переписке с мальчишками сверху. Все было относительно спокойно, никаких нарушений, драк и скандалов. Я могла курить, стряхивая пепел в спичечный коробок, наблюдать за Валей, которая с наступлением ночи становилась очень активной и беседовать с соседями по третьему этажу. Ими были: старая глухая бабка, лежащая рядом; женщина на наре напротив — неопределенного возраста, она все время копалась в пакетах и раздражающе шуршала ими; еще напротив лежала толстая молодая девушка, недовольно взирающая по сторонам. Она сказала мне:

— Тебе хорошо, ты такая худенькая. У меня сейчас депрессия начнется.

Я не знала, что на это ответить, поэтому промолчала. А сама думала: чем чревата ее депрессия?

За бабкой виднелся еще один силуэт, но рассмотреть ту жилицу я не сумела.

Валя хихикала, получая почту, прыгала с нары на нару, передавая письма. Все ходило ходуном, но она не обращала на это внимания. Снизу доносились взрывы хохота, но понять, что вызвало общее веселье, было нельзя. Здесь, наверху, почти никто не общался между собой, все старались спать, потому что делать было нечего. Бабка Нина увидела у меня книгу и попросила почитать. Я с радостью поддержала наше знакомство, и Нина с довольным видом принялась за чтение.

Наутро нас повели в баню. Банный день должен был быть раз в неделю, но девушки сказали, что обычно до них доходит очередь только раз в две недели. Поэтому банный день был радостным событием. Собирались туда, как на вокзал, с огромными сумками. Наша тетя Женя была очень пронырливой и настойчивой женщиной. Она знала, кому улыбаться и как общаться, и договорилась, чтобы нас повели в лучшую банную комнату. В этой комнате был небольшой предбанник со скамейками, на которых мы оставили одежду, и пошли непосредственно в душевую. Она была довольно просторной. Не знаю, зачем столько желанного пространства здесь тратилось на это помещение, потому что работали всего пять душей. Это были ржавые палки, торчащие из бетонного пола. Вода из них текла еле-еле, тонкой ниточкой. И вот под этими пятью тонкими струйками должно было помыться двадцать женщин. Ощущение не из приятных. К тому же в этих тюках женщины притащили постельное белье и одежду, и затеяли грандиозную стирку. Воды, естественно, катастрофически не хватало, и я думала, что же тогда ожидать от худшей душевой?

Я старалась не смотреть по сторонам, никого не разглядывать и как можно скорей вымыться и уйти одеваться. Стирать мне тоже было особо нечего, да и нечем — ни мыла, ни порошка у меня пока не было. Конечно, представления о том, что происходит в американских душах, уже тускнели, но все же я еще не настолько приспособилась к тюремным условиям, чтобы чувствовать себя здесь комфортно. Женщины смеялись, терли друг другу спины и мыли головы. В какой-то миг я обернулась и увидела Лилиана. Так звали того мужика с нары над туалетом. К моему удивлению он оказался женщиной. Старой (лет пятидесяти), почти без груди, с широкими мужскими плечами, но определенно женщиной. Она тоже уставилась на меня, и мне стало стыдно за то, что так ее разглядываю. Но ей явно было не привыкать, она хмыкнула и стала мыться дальше. А я все изредка косила взглядом в ее сторону. Еще один мой страх развеялся.

После бани мы чуть не бегом бежали по холодным бетонным коридорам, хохоча и подпрыгивая, а потом всей камерой завалились спать. Сон был почему-то просто чудесным — камеру проветрили, пока нас не было, никто не успел еще накурить, и я отрубилась до обеда. Проснувшись, поняла, что научиться радоваться можно чему угодно и где угодно. Меня отпустил вечно сжимающий страх, и стало хорошо. Я смогла по-другому теперь смотреть на своих сокамерниц, это были просто девчонки такие же, как я, и даже страшный Лилиан оказался простой женщиной Лилей. Никто никого не бил, ничего не отбирал и все эти тюремные «понятия» были сведены к минимуму. Может, где-то все страшней, но здесь было спокойно и не страшно.

Конечно, теперь, когда страх меня отпустил, за дело принялась тоска. Очень хотелось домой, в свою постель. Хотелось пойти туда, куда хочется и делать то, что хочется. Хотелось увидеть близких, погладить собаку. Интересно, что делал сейчас мой любимый? Наша совместная жизнь только началась, и думать о том, выдержат ли наши отношения такое испытание, было страшно. Я даже понаслышке не знала, как реагируют мужчины на подобные события. Мне хотелось верить, что он не бросит меня, но надолго ли его хватит?

Я поняла в какой-то момент, что есть миллион вещей, которые начинаешь ценить, когда их нет рядом. Это простые и банальные истины, их мусолят постоянно и говорят об этом, но главное — не стоит о них забывать. Когда все это есть — можно быть счастливым. Я поняла даже больше — можно быть счастливым, даже когда этого нет. Это просто состояние души и оно совершенно не зависит от благ.

Когда страх ушел — пришлось смотреть правде в глаза. Теперь настало время подумать о своей судьбе, о том, что ждет меня в будущем. Любой, находящийся в заточении, надеется на то, что свершится чудо. Даже те, кто точно знает, что ничего им не светит, что им грозит десять лет и никакого помилования ждать не приходится, все равно надеются на чудо. Так мы устроены. Ни одного человека я не встретила там, кто смирился бы со своей участью. Каждый раз, уезжая на суд, человек надеется, что не вернется. И хоть статистика вещь упрямая, но смириться с ней не может никто.

Так же и я. В глубине души я понимала, что выбраться отсюда будет очень сложно, но казалось, что моя судьба уготовила мне нечто большее, чем долгие годы за решеткой. Жизнь моя еще и начаться не успела, а обернулась так трагично. Ведь сколько написано книг, сколько снято фильмов о том, как главные герои, превозмогая все невзгоды, наконец, становятся счастливыми. Добиваются своего, восстанавливают справедливость. Ни одна такая история не заканчивалась тем, что главного героя отправляли в заключение на десяток лет, и все забывали о нем. Я казалась себе особенной, не такой как остальные, думала, что мне уготована другая участь. Я видела себя на месте именно того славного главного героя, а не забытой шестеренки в механизме системы. Думаю, что была не одинока в своих мыслях, каждому узнику кажется, что его дело самое важное, вопрос самый интересный и что есть люди, которым не наплевать.

Но как много я слышала здесь разговоров о том, что та или иная женщина отправилась отбывать свой срок. Еще вчера она ожидала здесь вместе с остальными чудесного освобождения, а завтра ее уже отправляли в специальную камеру для осужденных, где они ждали отправки «на зону». Само это выражение «на зону» было страшнее, чем тюрьма, потому что здесь, в СИЗО, я уже знала внутренне устройство, а там была неизвестность. Пустая нара надолго такой не оставалась — ее тут же занимала другая заключенная, которая так же мечтала и надеялась на чудо.

Так и я, еще совсем недавно радовалась новой квартире, в которую мы только переехали с моим парнем. Самым обидным было то, что моя нелегкая жизнь, наконец-то стала налаживаться. У меня появился любимый человек, который хотел провести со мной жизнь. Это было нечто удивительное! В восемнадцать краски такие яркие и любовь такая искренняя, нам хотелось разделить все и быть вместе вечно. Мы являли собой обычную влюбленную пару, которой море по колено, которой наплевать на бандитов и политиков, на несправедливости и неравенство. Оставаясь, порой, совсем без денег, относились к вынужденной голодовке философски, зная, что все впереди и что у нас будет счастливое будущее. Мы постепенно шли к мечте: у парня появилась хорошая работа, и мы сняли квартирку. Я приходила в восторг от вида девственно-чистых стен, размышляя какие картины туда повесить. Выбирала занавески и радовалась новой сантехнике. Казалось, что я попала в дом мечты. Мы завели щенка ризеншнауцера, и наша собака уже в три месяца была большущей. Я задалась целью выдрессировать ее и сделать идеальной, поэтому много времени проводила, гуляя с ней и играя.

Теперь я понимала, что все это осталось в прошлом. Что будет через пять-семь лет? Тогда в восемнадцать это казалось огромным сроком. Даже самый преданный парень не будет ждать столько. Да и хочу ли я этого? Чтобы он из года в год ездил ко мне и возил передачи? Чтобы видел в кого я превращаюсь на зоне? Мне казалось, что я обязательно должна буду превратиться в некрасивую и унылую бабу, которая говорит на жаргоне и плюет сквозь зубы. Друзья будут просто продолжать жить, заведут других друзей, создадут семьи, у них появятся дети, достижения. Что, интересно, думали друзья по поводу моего пленения? Поддержали маму или просто сделали вид: ничего не знаем и не ведаем, и помочь ничем не можем? По большому счету, наверное, помочь никто ничем и не мог, но хоть письмо передать? Черкануть пару слов? В такие вот моменты вырисовывается сущность всех взаимоотношений. Самая нелегкая задача поддерживать человека, от которого отворачивается общество и закон. Ведь правды, по сути, не знает никто, они могут только догадываться о том, что произошло на самом деле. Но только самые любящие люди скажут: «Мне плевать — что бы она ни сделала, я все равно буду с ней». Ну что ж, у меня были все шансы узнать цену дружбы.

Дальше мои невеселые мысли перекинулись на институт. Поступить туда было непросто. Знания никого не волновали, все решали деньги и знакомства. С грехом пополам мне удалось поступить на филологический факультет. Теперь из института отчислят, и вряд ли я поступлю туда снова. Дело даже не в том, что не смогу восстановиться, а, скорее всего, не захочу. Не найду в себе сил пройти все это заново. Другой институт даст мне иные знания, и как я буду чувствовать себя среди этих самоуверенных детей, считающих, что они знают все на свете?

Собака вырастет и не узнает меня. Из милого щенка превратиться в грозного пса, к которому и подойти будет страшно. Трехлетняя племянница, с которой я любила возиться, станет школьницей и удивленно посмотрит на незнакомую тетю.

Теперь моим домом была камера с нестерпимым смрадом, который въедался в кожу и волосы, гадкая рваная постель заменила любовное ложе, друзьями стали женщины с поломанными жизнями. Глядя на них, я только и твердила себе: я не такая, я не такая. Хорошо, что здесь не было больших зеркал, а только маленькие карманные зеркальца, и увидеть себя со стороны во весь рост было невозможно. Этот вид наверняка поверг бы меня в уныние и заставил осознать собственную незавидную участь. Я представляла себя такой, какой запомнила последний раз дома, крутясь перед огромным зеркалом. Я всегда была худой и стройной, на высоких каблуках, в длинном пальто и элегантных перчатках. Я была такая. Пусть теперь я ходила в толстом бесформенном пуховике и грубых ботинках, я себя все равно не ощущала безобразной. А ведь мы именно те, кем себя ощущаем? Наверное. Интересно, кем ощущали себя все эти женщины, что окружали меня?

Смогу ли я остаться собой в этом хаосе? Не изменить своим жизненным принципам?

А на следующий день произошло сразу два очень важных события.

Глава 6

В те первые дни моего пребывания в заключении меня еще поражало то, что оказавшись там, ты как бы исчезал из жизни извне. Казалось, что о тебе забыли все и другой жизни просто не существует. Этот мир был настолько инороден, что свыкаясь с ним буквально за неделю, не помнишь, как может быть по-другому. Воспоминания о свободе, словно сон: он был, ты помнишь некие детали, но понимаешь, что это сон. Во сне может быть очень сладко, но реальность здесь и сейчас.

Если спуститься к окну на «второй этаж», то очень сильно изогнувшись, можно увидеть маленький кусочек неба и верхушку дерева. Эта нара у окна не была занята и оставалась свободной. Зимой ее использовали в качестве холодильника, складывая на нее продукты. Летом там можно было посидеть и подышать воздухом. Как только я немного осмелела и уже не боялась слезть к окну, я могла подолгу смотреть на виднеющееся дерево, на то, как ветер качает его крону. И это созерцание помогало мне не забыть, что где-то есть ветер и деревья.

Из раздумий меня выдернула грохнувшая дверь. За все то время, что я находилась в тюрьме, я так и не смогла привыкнуть к этому звуку. Каждый раз он заставлял вздрогнуть. Обратила внимание, что не только меня. Видимо, ожидание вестей, любых — хороших или плохих, вызывало подобную реакцию.

В открытую кормушку (так называлось у нас оконце для раздачи пищи) крикнули мою фамилию. Я и не успела отреагировать, как тетя Женя была у окна и разговаривала с визитером. Пока я сползала со своей верхотуры, там уже собралась толпа. Всем было любопытно, зачем меня зовут. Оказалось, что мне принесли передачу. Пока я моргала, мне сунули в руки длинный список. Я в недоумении на него уставилась, не понимая, что надо с ним делать. А Женя уже суетилась вокруг меня и кормушки, кричала на кого-то, чтобы ей помогали, любезничала с охранниками. Помощников было хоть отбавляй, а я не могла понять подобного ажиотажа. Настроение у всех было просто отличным, девушки радовались как дети. Одна я стояла как истукан со списком, не понимая, что мне надо с ним делать. Я стала одно за другим разбирать слова, узнала почерк сестры. Теперь до меня начала постепенно доходить суть происходящего, но оказалось, что мою передачу уже получили. У меня спросили все ли в порядке (словно я знала) и кормушка захлопнулась. На столе лежала груда продуктов и вещей.

Вот где и когда я почувствовала себя богатой! Так, словно выиграла в лотерею или нашла чемодан с миллионом. Никогда не забуду это чувство. Еще минуту назад у меня не было ничего, а тут целая гора! Во-первых, мои любимые вещи — я теперь могла переодеться и чувствовать себя красивой девушкой, да и просто человеком. Мне передали постельное белье — красивое, цветное и я могла сменить тот огрызок простыни! У меня были спички и пара блоков сигарет! Как я выяснила позже, для тюрьмы это целое состояние.

Вообще любые предметы, попавшие в камеру, становились валютой. Самыми ценными являлись сигареты. Их здесь всегда катастрофически не хватало. За сигареты в тюрьме можно купить все. За пачку хороших сигарет даже охранники с удовольствием выполняли твои просьбы. Очень ценились конверты с марками — ведь можно было послать весть на волю, но для этого конечно надо, чтобы кто-то согласился это сделать.

Еда! Наконец-то у меня была еда. Поначалу мне показалось, что ее очень много — объесться. Но позже я поняла, что этого недостаточно, ведь передачи разрешались только раз в две недели, а количество передаваемой еды строго ограничивалось весом. До сих пор не пониманию, зачем создавать такой искусственный голод в тюрьме? Не разрешалось передавать множество продуктов, которые были доступны и питательны. Это объяснялось тем, что готовить их негде и поэтому они ни к чему. Не разрешались ни фрукты, ни овощи, потому что они портились. Самое смешное было в том, что разве кто-то позволил бы здесь, в этом голодном царстве, портиться фруктам? Нельзя было передавать ни масло, ни хлеб, ни тем более молочные продукты. Что же можно?

Сухие супы, сало, очень сухую (и дорогую) колбасу. Сухари (как же без них), шоколад. Весь этот набор ограничивался весом в пятнадцать килограммов. Могли ещё и вещи засчитать в этот вес, тогда оставалось вообще катастрофически мало.

Иногда в передаваемых продуктах родственники исхитрялись спрятать письмо. Например, в куске мыла можно было проделать дыру и засунуть туда послание. Те же самые манипуляции проделывали и с большим куском сала. Иногда, ничего не подозревающий арестант обнаруживал в бутылке с вареньем письмо от родственников, и эта находка оказывалась чудным дополнением к сладкому.

Тогда в первые дни после передачи я была на седьмом небе. Женя сказала мне, что надо угостить камеру и дать на всех супов и сигарет, что я сделала с радостью. Счастьем хотелось делиться! И когда позже девчонки пили чай и ели мой суп, то со всех этажей сыпались благодарственные слова. Это было очень приятно. В день передачи ты становишься самым важным человеком в камере. Большинство людей ведь такие: они так и льнут к богачам. Этот богач может никогда и не дать ни копейки, но люди все равно продолжают лебезить пред ним. Вот и здесь все было точно так же. Это был как целый мир, просто сжатый до размеров одной камеры. А в ней уже были свои управленцы, богачи и фавориты. Свои рабочие и подхалимы. Здесь все могло встать с ног на голову. Никого не интересовало, кем ты была в прошлой жизни, пусть хоть самая разбогатая фифочка, если нет передач, то ты становилась низшей кастой. Конечно, чаще всего, тем, у кого было что-то на воле, приносили и передачи. Если денег было много, то и передачи были хорошие. Так что баланс сохранялся.

Женя, посмотрев на мои «прибыли», тут же приняла решение переместить меня на второй этаж. Причем на нару прямо над собой (сама она спала на первой), которая как раз только освободилась. Это делало меня просто привилегированной особой. В чем заключались эти привилегии? Во-первых, я спала теперь прямо напротив окна, и у меня был самый лучший доступ к кислороду. Во-вторых, с тех пор я больше ни разу не осталась без еды и сигарет. В-третьих, могла не дежурить по камере (мыть пол и унитаз). В остальном я получила просто более уважительное отношение со стороны сокамерниц, которые теперь должны были считаться с моим мнением. Никто не конфликтовал со мной, потому что я имела поддержку в лице Жени и остальной семьи.

Здесь на втором этаже был совсем другой мир и другая жизнь. Я попадала в центр всех развлечений, смеха, сплетен и разговоров. Контингент был другим, нежели на третьем этаже, где находились старые и обездоленные. Думать, о живущих наверху, мне теперь не хотелось. Мир такой — молодость, средства и удача дают кому-то привилегии, остальные ждут своей очереди. Было ли мне их жаль? Иногда, но не так чтобы часто. Они знали, что сердце у меня доброе, что еще не зачерствело от пребывания в этих стенах, поэтому часто обращались ко мне с просьбами. Люди просили мыло, спички, сигаретные окурки. Последние тоже ценились в тюрьме, потому что, посидев какое-то время без сигарет, мы делали самокрутки и козьи ножки, забивали их табачком из сигарет и наслаждались.

Весь мир стал другим вокруг меня. Словно меняешь плохой район на элитный. Лица более молодые, доброжелательные. У меня тут же появилась куча подруг, которые хотели знать обо мне все на свете.

— Расскажи, кто ждет тебя на свободе? — спрашивала Валя.

— У меня есть парень.

— Да? Это он передачу принес?

— На списке почерк моей сестры, но они общаются. Уверена, что делали они это вместе.

— А чем он занимается?

— Работает в иностранной компании. Он очень умный и считается хорошим специалистом. А еще у него свой небольшой бизнес. Он пока не приносит денег, но мы очень хотим стать независимыми и не работать на кого-то всю жизнь.

— Здорово! Вот он греть тебя будет!

— Греть?

— Передачи носить. Мой муж ни одной передачи за месяц не принес.

— Почему?

— Да козел он потому что. Бухает, наверное, где-то и плевать хотел на меня. А вообще ты особо не рассчитывай на парня своего.

— Почему?

— Да потому что все они одинаковые. Пару раз может еще и принесет что-то, а потом как поймет, что ты здесь надолго, тут же найдет себе другую. Их и на свободе полно, зачем ему зэчка?

— Он меня любит, — сказала я уже не очень уверенно.

— Дай-то бог, — вздыхала Валя, качая головой. Она не верила в любовь и хорошие отношения.

Меня совсем не обижало, что дружить со мной стали только после того, как я перебралась на второй этаж. Выглядело это так, будто теперь мы стали соседями и нет ничего странного в том, чтобы познакомиться с человеком живущим поблизости. Не поедешь же в другой район знакомиться с кем-то?

Никто не пытался у меня что-то забрать, и если я и делилась с ними, то только потому, что хотела этого. Они делились в ответ и нужда здесь почти не ощущалась. Я могла, конечно, спрятать все свои сокровища и надуть щеки от важности — никто бы не стал отнимать, но зачем? Сидеть одной, как мальчиш-плохиш и набивать щеки? Мы умели сделать жизнь таких жадин невыносимой, они становились объектами постоянных насмешек и подколов.

Любой, кто жил в коммунальной квартире или слышал анекдоты об этой жизни, может представить себе жизнь подобных отщепенцев.

Вообще передачи получали очень мало женщин. Это происходило по разным причинам: женщина была либо одинокой, либо попадала в тюрьму вместе с мужем, либо от нее отворачивалась родня. Последнее происходило, как ни печально, довольно часто. Мужья чаще всего тут же забывали, что у них есть жена, многие даже на суд не являлись, не говоря уж о передаче. История моей любви так сильно интересовали сокамерниц, потому что мой парень был чуть ли не единственным, кто не бросил арестантку. Девчонки вздыхали и мечтали найти себе такого же.

Именно потому, что передачи получали единицы, они так ценились.

Девочки с тех пор стали мне симпатичны, это мнение я не изменила до самого конца.

Правда теперь, как и у любого богача, вставал очень важный вопрос: где хранить все эти богатства? Никаких шкафов для продуктов здесь не было, и, как мне сказали, наутро можно просто не найти ничего из того, что передали. Вот поэтому и росли все эти продукты сверху вниз, свисая над головой, привязанные к нарам. Приходилось спать на сигаретах, привязав сухари и колбасу к полозьям верхней нары. Конечно, веревки воспрещались, но сделать их не составляло никакого труда, оторвав полоску от казённой простыни. Что-то взяла Женя на сохранение. Она предложила мне стать ее «семейницей» (так это у них называлось). Заключалось это в основном в том, чтобы вместе питаться и делиться всем, что передают родные. Думаю, изначально это слово включало в себя нечто большее, но зависело наверняка напрямую от порядочности и вообще отношений, сложившихся в данной семье.

В основном Женя принимала к себе в семью только тех, у кого были хорошие передачи. Видимо во мне она увидела потенциал. Глаз за два года у нее был наметанный.

Отказываться было глупо, и я согласилась. С тех пор всю ответственность за сохранность продуктов взяла на себя тетя Женя. Да и вообще, почти все время, что я провела в ее семье, я не знала, что такое нужда. Она сама готовила, умело распределяя продукты на всех. За два года в этой камере она научилась из простых продуктов делать просто королевские блюда. Как у нее это получалось, я так и не узнала. В то время меня мало интересовала кухня. А в тюрьме думать еще и о том, что и как готовить, не хотелось вообще. Поэтому мы все слепо доверяли нашей матушке Жене и были довольны. Главное, что мы были сыты и ели не тюремную баланду, а вкусную домашнюю еду. Она, орудуя кипятильником, готовила великолепные супы и пирожки из каши, с начинкой из колбасы. Нам ее стряпня казалась просто божественной. Не могу судить, что я сказала бы обо всем этом на свободе, но думаю, что есть люди, которые кулинары «от бога». Сделай их шеф-поваром и ресторан прославится.

Передачи позволяли не питаться тюремной баландой. Считалось, что ее есть не то чтобы недостойно, но нежелательно. Она и на самом деле была такой, что запихнуть в себя хоть ложку было проблематично. В основном это была каша, пшеничная или перловая, очень плохо проваренная, в большом количестве воды. Когда эту кашу наливали в тарелку, наверху образовывался белый студень. Моя собака есть такое не стала бы однозначно. Некоторые дамы, правда, лопали всю эту кашу, еще и про запас набирали. Кто их разберет, почему. Мне всегда были непонятны люди, которые не умеют терпеть голод. Но здесь голод был явно психологическим — а вдруг не хватит? Мне кажется, что так могли вести себя люди в послевоенное время, но объяснить причину их поведения я не могу. Мы спрашивали:

— Галя, ну зачем тебе еще одна миска баландоса?

А она молча улыбалась и игнорировала. Женя требовала:

— Вот чтобы все съела, иначе я тебе на голову эту миску надену.

— Галя, может еще кашла? — не унимались мы.

А Галя с готовностью подставляла тарелку.

Какие-то нарушения в психике, по всей видимости.

Женя ругалась, потому что весь стол был уставлен тарелками с этой дрянью, которой кормили потом унитаз. В обед давали суп, в основном что-то вроде рассольника, схожесть была только в том, что бульон варили из соленых огурцов. Вонял он ужасно, но некоторым нравились эти огурцы, и они вылавливали их из тарелок и поедали. Зрелище отвратительное. На ужин всё та же каша. Вот, в общем-то, и все разнообразие еды. Обязательные две ложки сахара в день и кусок черного хлеба. Иногда, очень-очень редко, давали подпорченную соленую кильку. Одна женщина собирала головы от этой рыбешки и все съедала. Никогда не забуду, как она подходила ко всем с протянутой тарелкой и в нее сваливали рыбьи головы. Потом она садилась на корточки у двери и ела их.

Не знаю, как жили некоторые люди, прежде чем попасть сюда, но они уплетали все это варево и набирали по десять килограмм за первый же месяц. А может на них просто нападал жор, не берусь судить. Их называли бандерлогами. Чаще всего любители пожрать очень не любили мыться, следить за своей внешностью и бороться за свою судьбу. Может быть, они заедали внутреннюю трагедию? Находили такую отдушину в сложившейся ситуации?

Наверное, бандерлогов можно было бы пожалеть, но там, в замкнутом пространстве, где приходилось бороться за каждый вдох, не было места неухоженным и дурно пахнущим женщинам, которые непрерывно пожирали кашу. В любом обществе ценят и уважают силу — не только физическую, но и силу духа. Люди, неспособные справиться с превратностями судьбы, волей-неволей становились изгоями. Здесь надо было оставаться сильным, это было более необходимо, чем на свободе, где слабость бывает простительна. Тюрьма не принимает жалобщиков, не терпит уныния. Грустно тебе — вой в подушку, переживаешь — не подавай вида, будь сильной, делай вид, что тебе все нипочем — тогда добьёшься уважения.

С одной из моих подруг мы часто вели подобные беседы:

— Как все-таки здорово, что мы здесь очутились, — говорила Наташа, растянувшись на наре, словно на топчане на курорте, — правда Ируха?

— Да, Натаха. Нам повезло. Самые классные денечки в моей жизни, — отвечала я, довольно улыбаясь.

— Вы что, дуры? — спрашивала Таня, крутя пальцем у виска.

Танюшка была простой деревенской наркоманкой, очень веселой, но понять философию нашей жизни, ей было не дано.

— Ох, Танюха, разве еще в моей жизни будет столько свободного времени? Да я пахала с утра до ночи: вставала с рассветом и бежала на работу, приходила домой затемно. Мечтала об отпуске. У меня теперь отпуск в полгода будет, — говорила Наташа.

— Ага, тебе говорят, десять лет навалят.

— Обломаются. Я домой пойду. И Ируха домой пойдет.

— Ну конечно. Ее соколята крылья ей подрежут, и будет она тут лет пять сидеть.

— Нет, Танечка, она домой пойдет. А знаешь почему? Потому что кайфует от этого урока жизни, так же как и я. Она расслабилась и верит в судьбу. А вы трясетесь и будете здесь чалиться.

— Танюха, да разве могли бы мы, когда-то познакомится с тобой и с Натахой, а? Да она же с Библией не расстается. Я бы к ней и на километр на свободе не приблизилась, — отвечала я, кидая в подругу подушкой.

— Ну ладно она — у нее Библия. А ты чего такая повеянная? — не унималась Танька. — Да если бы против меня все менты восстали, я бы повесилась.

— Все, что ни делается — к лучшему. Значит, мне надо пройти этот урок, Тань. А еще я верю, что добро побеждает зло.

— Бабло побеждает зло, — сказала Таня, и все прыснули.

***

Однажды вечером малолетки нам сообщили, что пришла почта со взросляка.

— Ночью, как построимся, перешлем. Ждите.

Девчонки обрадовались, загалдели и уже не могли дождаться ночи.

— Скорее бы, скорее, — чуть не плясала Оля.

— А тебе должно письмо прийти? — спросила я.

— Да, у меня на взросляке подельник. Я тут что-то застряла надолго, ни одного этапа за два месяца. Может он в курсе, что случилось.

— А, понятно.

Когда мы, наконец, получили почту, Валя раздала несколько ксив девочкам, а на одну недоуменно смотрела.

— Что за Элоиза? Кто это? Ошиблись что ли?

— Наверное, это я, — пришло мне в голову.

— От кого? — недоверчиво спросила Валя.

— От брата.

— Так ты с братухой? Семейный подряд, значит?

— Чего?

— Сюда много кто всей семьей приезжает, — улыбнулась Валя беззубым ртом. — Вон Степанова сразу с двумя мужьями — настоящим и бывшим.

Я покосилась на Степанову, которая с радостью разрывала упаковку малявы.

— А почему Элоиза? — не унималась Валя.

— Чтобы никто не догадался, — ответила я. — А вообще, это моя песня любимая Бутусова «К Элоизе».

— Ну ладно, убедила, — и Валя протянула мне маляву.

Получить письмо со взросляка от брата было очень волнительно. Просто не верилось, что такое возможно. Я распечатала послание с неким благоговением и стала жадно вчитываться в мелкий почерк брата:

«Привет, Эл. Ну как ты там устроилась? Если ваши камеры подобны нашим, то это кошмар. Представить не могу тебя там. Хотя, зная твой нрав и ум, уверен, что устроишься ты нормально. Я в тебя верю. Пацаны пугают меня рассказами о страшных росомахах, обитающих там, но главное не сила физическая, а сила духа, которой у тебя хоть отбавляй. Все наши шлют тебе привет и гордятся тобой. Говорят, что у меня самая крутая сеструха. Хотят с тобой переписываться, особенно после того, как я показал твою фотку.

Мне самому в первые дни досталось. Я попал как раз на передел власти в хате, и пришлось отстаивать свое право на достойное существование. Помяли мне бока, не скрою, но сейчас все отлично. Верю в нас, в счастливую звезду и, как говорится, в успех безнадежного дела.

Как тебе адвокат? Говорят, он самый лучший, но мне не нравится, что он почти ничего не объясняет. У меня-то пустяки, там и срок давать не за что, а за тебя переживаю. Но ты не волнуйся, если я выйду отсюда, то обязательно тебя вытащу. Ладно, пока сестренка. Буду заканчивать, а то надо уже отправлять почту. Целую».

Взволнованная я перечитала письмо еще раз, улыбаясь при упоминании росомах, а потом бросилась строчить ответ. Малолетки подождут — брат намного важнее.

***

Мы все время хотели есть. Так как делать было нечего, то перекусы были обыденным делом. Каждый час хотелось чего-то пожевать, просто от скуки. Вот поэтому мы непрерывно гоняли чаи с сухарями.

Так как вся основная еда готовилась на кипятильнике, то сама я была не в состоянии что-то состряпать. Боялась его как огня. Еще просто нагреть воды для умывания, я могла себя заставить, но о том, чтобы засунуть его в кипящее масло, а потом им же помешивать еду, не могла и помышлять. Позже я поняла, что ничего не надо доверять кому-то. Всегда надо учиться все делать самостоятельно и ни от кого не зависеть. Это самый правильный подход к жизни в тюрьме. Так как тюрьма — это мир в миниатюре, просто заключенный в одну маленькую камеру, то данное правило касается и всего мира в целом. Все уроки, заученные мной в тюрьме, очень пригодились в жизни и ни разу не подвели.

Конечно, не будь у меня передач со свободы, можно было бы и не мечтать о том, чтобы Женя «удочерила» меня. Вот так — хорошая школа жизни. Сразу понимаешь, что всегда и везде всё решают твои доходы. Но всё же бывали исключения из правил. Некоторые женщины бывали настолько забавными, что спустя пару дней они становились полноправными членами семьи, только потому, что были милы Жениному сердцу. Это случалось крайне редко, но всё же иметь талант никогда не повредит, потому что никогда не знаешь, куда занесет тебя жизнь. Некоторые вообще по непонятным мне причинам нравились Жене, мои взгляды не всегда совпадали с ее симпатиями. Но она чувствовала потенциал в человеке, тогда как мне было далеко до этого.

В одну из передач мне принесли телевизор, и мой статус тут же взлетел до небес. Это был простой черно-белый «кубик», но его ценность это нисколько не умаляло. Женя меня расцеловала и готова была плясать вокруг него. Он стал самым важным и почетным членом камеры. Может, проведи я тут два года, как Женя, тоже готова была бы на него молиться, не знаю. Она не разрешала его включать по пустякам, только когда начинались новости. Тогда она шикала на всех и каждого и ловила крупицы информации, какие нам хотели дать. А давали крайне мало и понятно было только одно: ни правительству, ни журналистам нет никакого дела до зэков, поэтому никто о нас не говорил и никаких амнистий не готовил. А ведь этот вопрос был самым животрепещущим, как для Жени, так и для всех остальных. Я, конечно, как владелица этого бесценного изобретения человека, могла регулировать, какие передачи смотреть, но ссориться с Женей не хотелось, да и не любила я смотреть телевизор. Иногда вечерами мы смотрели какой-нибудь фильм, но бывало это редко. Ведь сигнал в нашей тюрьме был крайне плохой, с моей нары экрана вообще не было видно, а смотреть фильм под гул двадцати человек не доставляло никакого удовольствия.

Теперь, как только кто-то хотел приготовить поесть, Женя тут же кричала:

— Девки, а ну геть3 отсюда. Хватит жрать.

— Ну, Женечка, мы только мивинку запарить.

— Запаривай подальше. Чтобы я у стола вас не видела. Не дай бог прикоснёшься к телевизору.

— Да что ему будет?

— Ах, что будет? Кто его чинить будет? Да он мне родней всех вас. Вы завтра уйдете, а я с кем останусь? А вдруг что-то про амнистию скажут?

Женя не позволяла никому прикасаться к своему «сыночку». Стоял он на столе и теперь, не дай бог, кто-то вздумал бы поесть вблизи телевизора. Она очень боялась, что его зальют чем-то, уронят или стукнут и этот источник вестей сломается.

Девчонки ворчали и уходили, но недовольство росло. Я замечала недобрые взгляды в сторону ни в чем не повинного устройства.

Жизнь теперь стала куда веселей. Незаметно пролетела неделя, а потом начались допросы.

Глава 7

Как-то утром кормушка распахнулась, и в нее назвали мою фамилию. Охранник сказал:

— Одевайся.

На миг я испугалась. Но девчонки загалдели и сказали, что, скорее всего, это пришел адвокат. Так как никаких ужасов у нас в тюрьме не происходило (никого не избивали и не насиловали), то ожидать другого было бы нелепо. Я постаралась принарядиться, насколько это было возможно в столь сжатые сроки. К тому же, несчастная тусклая лампочка под потолком не давала достаточного света, и накраситься при таком скудном освещении было проблематично. От недостатка воздуха и света, в прокуренном помещении кожа становилась серо-белой, и от этого было никуда не деться. Меня спасала только молодость.

Когда я перестала постоянно бояться, ко мне вернулась врожденная жизнерадостность. Я выскочила за дверь, улыбаясь лучезарно охраннику. Им оказался мужчина средних лет, ничем не примечательный, среднего телосложения. Оказалось, что он неравнодушен к женским улыбкам, как и любой другой мужчина. Теперь охранники перестали мне казаться какими-то страшными существами, от которых можно было ожидать только плохого. Они вовсе не были такими. С каждым можно было договориться, особенно молодой симпатичной девушке. Кто знает, что вынудило его пойти сюда работать? Возможно, это был не худший вариант, учитывая какой выбор, был у людей в то время: либо бандитом, либо зарплату не получать полгода. Не знаю, как часто они получали зарплату здесь, но хотя бы могли рассчитывать на пачку сигарет или кофе за небольшие услуги, оказываемые заключенным. По сравнению с теми юнцами на ИВС, что говорили мне непристойности, охранники в СИЗО были намного человечней. Наверное, опыт играл важную роль, а может, возраст или надежда получить вознаграждение.

С женщинами-надзирателями дело обстояло сложней — им до лампочки были мои улыбки, но тут уж Женя умела найти подход. К тому же, женщины побаивались нас, преступниц, поэтому грани никогда не переходили.

Так как охранник был очарован, он уже не заставлял меня идти, понуро опустив голову в пол и сцепив руки за спиной. Мне можно было весело шагать и глазеть по сторонам. Хотя насколько я поняла позже, мы, находящиеся под следствием, вообще не обязаны были ходить, держа руки за спиной. Как не обязаны были подвергаться унизительной процедуре осмотра. Но разве кто-то предупреждал об этом? Не только охранники забывали, что мы еще не осужденные, что существует презумпция невиновности, что мы пока что равные им, а и мы сами, оказываясь в этих стенах, забывали о достоинстве и собственных правах. Не так уж и сложно сломить человека.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.