электронная
140
18+
Исповедь для принцессы

Бесплатный фрагмент - Исповедь для принцессы

Объем:
158 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-1719-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

Я говорю, что начинаю писать эту длинную историю, говорю, что она будет лучшей в моей жизни, и возможно она ляжет в основу книги. Говорю, что ты должна верить мне. Ведь если не верить мне ­– то кому тогда верить в этой жизни? Ты читаешь первые строки этой истории и требуешь продолжения. А потом ты закрываешь глаза.

Мы стоим на коленях в пустующем зале собора, и холодный пол святилища приводит нас в чувство. Мерцающие огни свечей завораживают взгляд, мистические танцы теней на стенах заставляют верить в духов, умиротворяющий запах сандала действует покруче дорожки героина раскатанной на маленьком дамском зеркальце в гламурной дамской комнате ночного клуба. Ты держишь мою руку в своей маленькой ладошке и отдаешь свое тепло мне. Мне нравится смотреть в твои серые глаза, когда ты стоишь на коленях, и запускать ладонь в пропитанные ароматами шампуня волосы. Я говорю, любовь не имеет срока годности, но лучше ее не передерживать. Ее нельзя положить в холодильник и дождаться лучших времен, чтобы съесть. Она теряет свои питательные свойства, и потом блюдо может показаться не таким сытным. Я говорю, что чувства, как и мода на вкус, меняются. Хотя самое главное –сохранить это самое чувство вкуса, чтобы не перепутать вкус божественной телятины с ничтожным хот-догом.

Мимо проходит священник и говорит, что причащение залог легкости души и открытости Богу. У него темно-коричневая тога, он немного сутулится, и на его левом запястье болтаются четки. Он поднимает свой взор к потолку и замечает, что мы с тобой отличная пара. Он освещает нас крестным знамением. Ты начинаешь плакать, а мне хочется тебя убить, потому что, если ты плачешь перед священником, значит, тебе есть что скрывать.

Я говорю, что настоящая любовь, как пятно крови на ткани — почти не оттирается, какими бы современными средствами ты не пользовался, даже если ты используешь сок лимона, зубную пасту или крахмал. Она постоянно будет напоминать тебе о своем существовании, и, может быть, это правильно. Что может приятнее, чем постоянное напоминание о любви, где бы ты не находился. Своего рода странный аутотренинг для мазохистов. Боль, которую нужно постоянно терпеть, чтобы стать сильнее.

Ты говоришь, что во мне просыпается писатель, только когда я по-настоящему страдаю. Мне хочется думать, что это не так, но против твоих аргументов не поспоришь. Ты говоришь, что мне нужно страдание, чтобы чувствовать себя живым, чтобы отличать красоту от подделки, и истинные чувства — от пустотелого вакуума. А потом ты крестишься, и заставляешь креститься меня, и это добавляет того несказанного облегчения, которое бывает при причащении. Аллилуйя!

Стены собора прекрасно расписаны, а изображения святых смотрят на нас как настоящие. Святая Мария — покровительница женщин и будущих матерей, пускает слезу, когда видит тебя, и эта слеза как животворящее вино, привносит в твое сознание надежду. Возможно это всего лишь оптический обман или иллюзия, а возможно это конденсат от влаги, что скопился в соборе, или роса. Кто знает, что это на самом деле, но ты веришь, что это неслучайно.

2

Пейзаж за окном совсем не тот, который складывается у меня в голове. Мне кажется, что в книге я должен написать, что мы сидим в придорожном кафе на обочине заброшенного шоссе: где авто проезжает один раз в час, где официантка разносит кофе в стеклянном чайничке и подливает его при первом требовании, где случаются грабежи, и где в туалете путники, выпачканные пылью дорог, жаждущие приключений, принимают свою дорожку кокса и отправляются в продолжение путешествия длинною в несколько белых сантиметров. Сейчас модно писать о таком. Но ничего похожего в этом заведении нет. Это совсем не то, что в хрестоматийных фильмах Дэвида Линча с его бесконечными разделительными полосами, что фигурируют в кадрах, странными персонажами, от которых бегут мурашки по коже и музыкой, что идет из самого подсознания. Похоже, настоящее путешествие в реальном мире, менее приспособлено к экранизации. Скучное, как холодный кофе.

Наша машина ожидает нас на улице. Черный, как смола, корпус, хромированные диски, сумки и вещи в багажнике, бак полный бензина. Счетчик на спидометре отмотал уже изрядный километраж. Интересно, как долго человек может скрываться от себя, даже на самой быстрой машине, прежде чем поймет, что его одиночество неотделимо от него самого? Я бросаю свою работу чертового государственного служащего, чтобы остаться с тобой, залезаю в долги, лишь бы собрать денег на эту поездку и понимаю, что становлюсь проклятым всеми святыми, из-за того, что ввязался в это путешествие, ведущее нас прямиком в ад.

Ты перечитываешь абзац текста, и я прошу для тебя еще немного кофе.

— Мне кажется, это достаточно ярко, — говоришь ты, — если наше путешествие не будет насыщено приключениями, то твою книгу никто и никогда не прочитает. Кому интересны роуд-муви без действия?

— Нельзя в одночасье стать известным писателем, — говорю я, — и возможно эту книгу прочитаешь только ты.

В перерывах между кофе и сигаретами, я пытаюсь выяснить у тебя, за что ты любишь меня.

— Не задавай таких вопросов женщинам.

Затяжка.

— Если ты чувствуешь, то просто молчи, женщина никогда не скажет тебе правды, ведь теряется смысл отношений.

Затяжка.

— Обнаженные отношения теряют эротизм.

Я говорю, что это просто прекрасно, что мы с тобой вместе. Это дает надежду, что у нас все получится, независимо от результата, независимо от того, что мы хотим получить от этой затеи.

— Почему ты меня любишь? — спрашиваешь ты, и этот вопрос становится таким насущным.

— У Соломона была Суламита, у Джона Леннона была Йоко Оно, у Франческо Петрарки была Лаура, у Микки Мауса была Мини Маус, у Сальвадора Дали была Гала, у Ромео была Джульетта, у Адольфа Гитлера была Ева Браун, у Орфея была Эвридика, у Одиссея — Пенелопа, которая ждала его. Каждая достойная и великая женщина должна быть воспета и запечатлена в веках. Ничто не может сравниться с красотой твоею и мягкостью души твоей, с голосом сравнимым с молитвой, и телом достойным скульптуры. Каждый мужчина умирает за такую женщину и любит такую женщину только единожды, и шанс дается только раз — сказать такой женщине все о своих чувствах. Любовь с ней сравнима с садами Эдема, близость напоминает бесконечное космическое путешествие, не имеющее границ и времени, способное проникнуть в самые глубокие уголки памяти, чтобы остаться там навсегда, а мысль о том, что такой женщины больше нет, напоминает самоубийство. Слишком вычурно, как для повседневности, но достаточно правдиво.

— Ты подготовил эти слова раньше? Рылся в интернете? — спрашиваешь ты, — Это красиво, цепляет. Не секрет, что женщины любят ушами. Я хочу еще кофе.


Я зову официантку с внешностью голливудской звезды, и прошу подлить еще немного кофе. Рассматриваю ее получше, пока тоненькая ручка, что крепко ухватилась за чайничек, наливает бодрящий микс из воды и концентрата кофейных зерен. Ее глубоко посаженые оливковые глаза, настроенные на одну волну, ничем не примечательные и не запоминающиеся. Фигура, что сложена как из конструктора ЛЕГО в цельный каркас. Высокая, нависающая над нами, тощая королева кофейных чашек. Думая о такой, в голову приходят мысли не совсем о еще одной чашечке кофе, а о чем-то не имеющим отношения к кулинарии.

Набиваю этот текст, пока не забываю, что хочу этим сказать, а ты уже переворачиваешь ноутбук и читаешь, что я оставил на жестком диске. Твои дуги-брови то поднимаются попеременно, то опускаются, и этим своим безостановочным мыслительным процессом ты пугаешь меня. Ты вчитываешься в эти свежие пол страницы текста, и я не могу уловить реакцию на все это. Я подкуриваю еще одну сигарету, прежде чем услышу тебя.

— Знаешь, мы напишем отличный роман. Еще немного и ты разгонишься и будешь выдавать по несколько страниц текста в день, а потом, когда все закончится, я стану твоим литературным агентом и найду отличного издателя, который захочет распространять это, а на свой первый гонорар мы поедем в Лас-Вегас.

— Считаешь, что я еще не растерял таланта писать прозу?

— Считаешь, что из меня еще выйдет толк?

— Считаешь, что я смогу сотворить еще что-то достойное, и я перестану быть «автором одного романа» как назвали меня писаки в желтой прессе? — спрашиваю я.

— Знаешь в чем твоя проблема, — говоришь ты и кладешь свою ладонь на мою руку, — ты стал слишком неуверенным в себе, и если не ты, то кто же тогда напишет эту ЧЕРТОВУ ОЧЕНЬ ПОПУЛЯРНУЮ КНИГУ?


Я наклоняюсь к тебе через весь стол, прижимаю свою ладонь к твоей шее и целую тебя в твои клубничные губы. Порой я так счастлив, что ты есть у меня. Официантка и посетители странно смотрят на то, что мы делаем, но нас с тобой уже не волнуют подобные обстоятельства.

— Знаешь, — говорю я, — ты поехала со мной, чтобы избавиться от депрессии, и теперь наша поездка навевает тебе состояние отрешенности и покоя. Я — твое лучшее гомеопатическое средство, иронизирую я.

— Я перепробовала сотни препаратов, — говоришь ты, — названий которых ты никогда не запомнишь: Дезипрамин, Имипрамин, Кломипрамин, Опипрамол, Тримипрамин, Лофепрамин, Амитриптилин, Гепирон, Дулоксетин, Агомелатин. Каждый, из этих чудодейственных препаратов, обещал полное либо частичное избавление от состояния тревоги и обреченности, но ни один из этих ингибиторов, не вернул мне чувства счастья, пока в моей жизни не появился ты. Знаешь, а ведь все очень просто — наши тревоги — это недостаток в мозге серотонина, вот и все. Ни эмоций, ни лишних переживаний, немного этого гормона — и человек уже само счастье. Представляю, как подобные лекарства пускают в систему питьевой воды какой-нибудь маленькой страны ради эксперимента и проверяют, насколько препарат уменьшает способность людей принимать какие-либо решения, ведь счастливый человек — это человек, который больше ничего не хочет менять в жизни. Правительства в тайном сговоре с учеными-химиками и генетиками, составляют сложную формулу нового вида антидепрессанта, который будет необходим людям как воздух. Телевизоры канут в лету, ведь теперь счастье человека будет базироваться на элементах самого человека. Представляю, каково будет жить в такой стране.


Я говорю, что антидепрессант — это такой же самый наркотик, только лицензированный Минздравом как лекарственный препарат. Только в Соединенных Штатах Америки на «Прозак» было выписано более двадцати миллионов рецептов, а что уж говорить про другие страны, где антидепрессанты выпускаются под другими названиями, либо аналогичного действия.

— Думаю, тебе пора выбросить этот прозрачный пузырек с «Прозаком», тебе больше нечего бояться: ни цифра «13», ни несчастья, ни одиночество тебя больше не найдут. Я с тобой, что еще тебе надо. Я твоя дорожная аптечка, в которой ты найдешь все необходимое.

Мимо проходит официантка и спрашивает, есть ли желание отведать фирменную яичницу с двойным беконом, овощами и кунжутом. По большому счету, мы перехватили по дороге бутербродов и кофе из термоса, но нахальная высокая девица, что зависает надо мной с подносом и тостами, вызывает как минимум трепет, а не желание что-то съесть. Только сейчас замечаю, что у нее пробита левая бровь, в которой вставлено колечко и сексуальный живот украшен пирсингом в пупке. Ее тощая, анорексичная фигура напоминает готическое существо с подкрашенными черным глазами, что спустилось прямиком с канала MTV.

Я смотрю на тебя, но ты машешь головой, мол, ты сыта и тебе ничего не нужно. Смотрю прямо в глаза.

Вижу себя сидящего напротив и хлебающего кофе.

Вижу дорогу, ведущую в никуда. Вижу путь, который хочется пройти.

Ты наклоняешься к моему уху, обжигая своим клубничным запахом мою ушную раковину, и говоришь:

— Знаешь, что я сейчас хочу?

— Что? — спрашиваю я.


Ты показываешь на дверь туалета, и повествуешь о том, что это одна из самых ярких твоих сексуальных фантазий, когда за запертой хлипкой дверью туалета, сдерживая стоны и крики, ты занимаешься страстным и быстрым сексом. Когда кто-то может войти, когда за соседней стенкой, кто-то отливает, когда кто-то слышит, что в комнате, где ты отдаешься, происходит что-то совершенно другое — чем акт опорожнения мочевого пузыря, когда кто-то перестает отливать и прислоняет ухо к стене и слушает твое прерывистое дыхание и ждет твоего оргазма. Ждет вместе с нами, своего рода груповой-духовный акт соития. Ты говоришь, что тебя это безумно заводит, что ты хочешь этого прямо сейчас и что в момент между приготовлением «фирменной яичницы с двойным беконом, овощами и кунжутом» и продолжением поездки, твое разгоряченное тело, готово принять мою плоть с большим удовольствием.

Мы оставляем кофе и вещи за столиком, ты выходишь первая, а я плетусь за тобой, как девственник, которого совращают и чувствую, что плоть моя твердеет. Ты неистово протискиваешься в свободную кабинку, благо туалет полностью пустой и наше право выбора, только за чистотой помещения. Я захожу за тобой и закрываю дверь на защелку. Ты обнимаешь меня крепко, целуешь, а наши языки соприкасаются и губы превращаются в единое целое. Я не отрываясь смотрю в твои волшебные серые глаза, а ты проникаешь своей тонкой ладонью в мои джинсы, минуя сложный ремень и плавки, шепчешь мне на ухо, что я твой любимый.

И я запускаю ладонь тебе под складки юбки. Нащупываю веревочки твоих трусиков, пробираюсь под них. Ты так стонешь мне на ухо, что я могу оглохнуть, а единственное чего я боюсь, что сюда кто-то войдет, например, уборщица либо официантка поправить макияж.

…что я лучшая в мире секс-машина.

Твоя подвижная рука стянула с меня джинсы, а два моих пальца уже внутри тебя, влажной, дразнящей.

что нам нельзя расставаться больше никогда.

И ты даже не успеваешь заметить, как я уже приподнимаю и вхожу. Ты так похрипываешь от огня, что горит безумным пламенем в нас.

Да-да-Да-да-а-а-а-а-а!

Наши тела бьются в унисон. Запах хлорки и мочи, запах туалетной бумаги и освежителя воздуха. Запах твоих клубничных губ. Ты прижата к стенке туалета, и нас меньше всего волнует вопрос, что здесь что-то не так. Я вбиваю в тебя свою любовь, и ты стонешь так громко, что посетители в зале думают, что здесь кого-то пытают. Чувствую, что еще немного и взорвусь в тебя, выплесну свое пламя, свой ниагарский водопад.

что я твой лучший сон!

Ты прижимаешь крепко меня, когда кульминация настигает нас одновременно, ты говоришь, что чувствуешь, мое семя внутри себя, чувствуешь, как оно ударяется о тебя, как это взрывает тебя изнутри, что это твоя волна. Смеешься. Ты начинаешь смеяться, и ты делаешь так всегда, когда тебе хорошо. Ты моя первая женщина, которая смеется после соития.

— Мне так хорошо с тобой! Никогда еще так ни с кем не было, — говоришь ты прерывисто. Дыхание сбито как у бегуньи, которая преодолела длинный маршрут, — и это не только секс, это что-то большее, чем просто секс. Может быть это судьба? Когда знаешь, что ты — это лучшее, что я встречала в жизни. Ты веришь в это?

А потом добавляешь, не дожидаясь ответа:

— Наверное, твой «фирменный омлет» уже готов.

3

Я говорю тебе, что потерял родителей при очень странных обстоятельствах. Стоит ли верить мне, что я очень переживал по этому поводу? Трагедия в пределах одного города.

Ты крайне внимательно слушаешь меня, пока я веду нашу машину в неизвестность, а за окном пролетает пустынный пейзаж автострады.

Переносимся на пятнадцать лет назад. Переносимся в огромный трехэтажный супермаркет, где в день открытия при многотысячной толпе покупателей, при свете огромных флуоресцентных ламп и миллионах наименований товаров, происходят странного рода события, что перевернут и исковеркают жизни многих, кто в тот день оказался там. Если бы мне сказали, что в супермаркет вломится десяток вооруженных людей в масках и с автоматами наперевес, что они будут выкрикивать неполиткорректные лозунги и стрелять по беззащитным семьям, корзинки с товаром будут взлетать в воздух, как пушинки, и кровь по вымытому полу потечет так, как будто прорвало трубу с водой — я бы удивился и не обратил на это никакого внимания. В нашем городке подобных происшествий произойти просто не могло.

Представляю, что Шейх Хассан Насалла это сорт яблок, что Халед Машал это фирма по перевозке груза, что Ку-клукс-клан ­­– это музыкальный коллектив, играющий в стиле рэп, что «Движение насилия против абортов» это общественная организация, которая помогает преодолеть кризисные ситуации, возникшие у молодых пар. Ничто так не путает мозги маленькому мальчику, как новостные ленты телевизионных каналов. Да, ничто не вечно под луной, как и грохот выстрелов, что звучит перед самым входом в супермаркет.

Они заходят, как бравые вояки: их тела массивны, они одеты в камуфлированную форму, их АК-47 нацелены в толпу, а лица скрыты масками с прорезями для глаз и ртов. Они переглядываются и делают первые выстрелы. Мои родители этажом выше, в мясном отделе выбирают свиную грудинку на ужин, а я задержался на первом этаже в отделе игрушек. У меня в руках Powerman — робот-супергерой на батарейках. При нажатии на ключицу он выкрикивает своим электронным голосом «Все враги будут повержены!». Я смотрю прямо на людей в масках, несколько выстрелов поражают охранников, что недалеко от эскалаторов попытались вызвать подкрепление. Я вижу через простреленную голову охранника рекламный ролик Procter & Gamble на телевизоре, и не могу пошевелиться, как будто в мое тело налили свинец и тот благополучно застыл. Один из людей в маске прошел мимо, погладил меня по голове, и я сквозь прорезь на маске увидел его улыбку, что отливала белизной зубов, как у ковбоя Marlboro. Он был рядом со мной и не пристрелил меня. «Все враги будут повержены!» — отозвался робот в моих руках, и я заплакал.

Я вижу, как в торговых залах разбегаются кто куда люди. Пули свистят с секундной периодичностью. Женщина в клетчатой юбке и лоснящейся кофточке падает на пол, из светлых волос выпархивает струйка крови, и ее руки откинувшись в стороны, сметают с полок консервы и маринованные овощи. Я почему-то думаю, что сейчас самое время воровать, учет продуктов совсем не актуален. Пока я гребу с полок сладкое, я стараюсь обойти труп светловолосой женщины. Крики в супермаркете продолжают нарастать, выстрелы переходят на верхние этажи, и тут меня озаряет, что еще совсем немного и украденные конфеты да шоколадные батончики — это единственное, что останется у меня в этой жизни.

Тоска — это когда начинаешь скучать по еще живым родителям.

Стыд — это когда понимаешь, что шоколадный батончик не полезет в рот.

Страх — это когда видишь улыбку террориста рядом с собой, и почему-то остаешься жив.

Первое, что я делаю — это вызываю диспетчера службы 911. Телефонный автомат на стене, около отдела с гигиеническими товарами. «Все враги будут повержены!» — мой робот опять срабатывает, и меня начинает трясти от страха.

«Для вызова оператора экстренной службы нажмите «0», — слышу я голос в пластиковой мембране телефонной трубки и пытаюсь сообразить, что нужно делать.

— В торговом центре больше десятка вооруженных людей! — кричу я оператору.

— Я вижу мертвую женщину в трех метрах от меня!

— Здесь почти все мертвы, — добавляю я и называю адрес.

«Успокойтесь, пожалуйста, мы переводим звонок в автоматический режим и высылаем патрульную машину»


Знаешь, страшнее всего, когда ты уверен, что с тобой ничего такого никогда приключиться не может. Ты всегда думаешь, что все что показывают по телевизору — это яркая инсценировка ВВС или СNN. Что кровь, которую видишь на экране — театральный реквизит. Что мертвая женщина, которая держит на руках ребенка после окончания съемок встанет и пойдет домой, ей заплатят за удачный кадр и на этом все. И так на каждом канале, и так в каждой телепередаче. Мой отец твердил, что телевидение — это средство манипуляции сознанием, и поэтому цветного экрана, никогда не было в нашем доме. По крайней мере, всю мою сознательную жизнь. Поэтому Красные бригады, Революционные ячейки, Аум Сенрикё — ни одна из этих террористических организаций, не могли испугать маленького мальчика, ведь в новостях это выглядело как дорогостоящая постановка.

Возвращаемся обратно. Минуту спустя, я бегу со всех ног на второй этаж к своим родителям.

Как я позже узнаю из новостей, его звали Абу Мохаммед аль Магри — тот парень, который погладил меня по голове, за его спиной взрыв в подземном гараже всемирного торгового центра в Нью-Йорке в 1993-м, захват американского парома в 1994-м, захват заложников в центральной школе округа Колумбия. Сначала правительство США посчитало, что он уроженец Египта, потом — что гражданин Ирака. Я видел его голубые глаза и белоснежные зубы, и огонь что сиял в его черных и бесконечно глубоких зрачках. Могу сказать точно, что это сам Шайтан поднялся из пекла. Он озвучивал искаженные вопли, а в моей голове проносился перевод, как субтитры, и я все понимал. Позже я про все это узнаю из первых полос газет и телевидения. Террористы установили несколько мощных зарядов в подвальных помещениях, собираясь тем самым вызвать обвал здания. Сюжеты с места события не будут стихать несколько месяцев. Тогда он был самым ярым боевиком в нашем супермаркете, его нож кромсал горла невинных жертв, кровь лилась на пол, как разлитый кетчуп, тела падали навзничь и казалось, что это лишь съемка нового блокбастера, и я так ждал, что режиссер крикнет «Стоп! Снято!» и массовка разбредется домой.

Минутой позже за стенами супермаркета воют сирены полицейских, я слышу щелчки фотоаппаратов и жужжащие моторчики видеокамер, слышу, как шуршат провода микрофонов, слышу выстрелы автоматов, звуки битого стекла, четкие шаги армейских сапог. Еще немного и я обделаюсь. «Все враги будут повержены!» — кричит робот в моих руках, но у меня нет сил просто его бросить. Я бегу на второй этаж в мясной отдел, ищу своих родителей, но нахожу пока только несколько трупов в ярком свете ламп под потолком. Террорист недалеко от служебного выхода устанавливает взрывчатку, и я так боюсь, что мой робот снова что-то выкрикнет. Я закрываю ему пластиковый рот и думаю, поможет ли это!

Я вижу, как несколько мужчин выполняют свой гражданский долг. Вижу, как люди в джинсах и клетчатых рубашках пытаются вырвать автомат у террориста, срывают с него маску, валят его на пол. А я стою на проходе с роботом и лицезрю все это. Вижу среди них и моего отца, который отважно борется со всемирным злом. Отец поднимает взгляд на проход, где стою я, и видит то, что еще недоступно моему пониманию. Потом я поднимаю глаза и вижу его — Абу Мохаммеда аль Магри, что погладил меня по голове. Эта же ладонь, что трепетно трясла мою челку, теперь что есть силы хватает меня за волосы, и я чувствую, что отрываюсь от земли, так сильно он дергает меня. В его руке сверкает нож. Острый военный боевой нож с зазубринами. Без колебаний террорист буквально протыкает меня им.

Но то, что происходит, за секунду до моей смерти вписывается в целую вечность.

Абу Мохаммед аль Магри видит, что на него бежит человек, его лицо искажено страхом и ненавистью и он отбрасывает меня в сторону.

Отец кричит мое имя и бежит мне навстречу. Он пытается поймать меня, но я ударяюсь о стену, и робот кричит прощальную «Все враги будут повержены!» своим электронным депрессивным голосом. Пистолет террориста нацелен в сердце моего отца, и я закрываю глаза. Выстрел эхом отражается от стен супермаркета и проходит все этажи. Мои веки будто слеплены суперклеем, и я боюсь раскрыть их.

Я не хочу знать правды. Не хочу понимать, что происходит. Еще немного и я сойду с ума. Просто заставь меня забыть! Просто помоги мне! Боже, где ты?

За окном начинается штурм супермаркета. К звукам и какофонии всего происходящего добавляется шум лопастей вертолетов, шуршание веревок спецназа и металлический звук затвора автомата. Все наготове, спасать или не спасать заложников — вопрос номер один на повестке дня. Но вся проблема в том, что еще немного и спасать по большому счету станет просто некого.

Отец лежит на полу, его голова тихо покоится на вывернутой руке, и я вижу его стеклянный взгляд, что направлен на меня. Папа. Дальше, лучше. Ты понимаешь, что детство заканчивается там, где садятся батарейки твоего робота или твоя мама перестает делать тебе на завтрак золотистые тосты с джемом. Тогда кажется, что все кончается траурными ленточками на венках и двумя урнами с прахом, что ты ставишь на комод. Вечная память.

Я вижу, как террорист держит женщину перед огромным окном супермаркета, вижу, как сотни стволов снайперских винтовок нацелены на преступника, вижу, как десятки объективов теле- и фотокамер нацелены на жертву, вижу, что на женщине хлопковое платье в желтый цветочек и белые босоножки. Именно это мама хотела надеть сегодня. Именно это мне и предстоит понять. Я зову ее и просто хочу, чтобы все закончилось как можно быстрее. Террорист держит у ее шеи пистолет и полиция за огромным окном, что отделяет реальность от кошмара, в рупор пытается договориться.

«Отпустите заложников, ваши требования будут выполнены…»

Господи, пусть это будет утренний сон перед школой, думаю я.

«Самолет с полным баком горючего будет ждать вас в аэропорту…»

Маме так идет это платье в желтый цветочек, ее глаза светятся любовью.

«Ваш брат сегодня будет освобожден, осталось только собрать необходимые документы и оформить все как следует…»

Потом звучит выстрел и начинается пустота. Возможно, все остальное рисует мое воображение, но оно кажется намного хуже реальности. Сотни стволов решетят огромное окно, и среди осколков, гильз и пуль я вижу, как мама падает, ее платье в желтый цветочек развевается, а террорист, продырявленный меткими выстрелами снайперов, отлетает внутрь торгового зала.

Закрываю рот роботу и себе, чтобы не прокричать ничего душераздирающего, и медленно падаю в пропасть.

Когда открываю глаза, то понимаю, что над моим носом держит ватку с нашатырным спиртом молодая сестра скорой помощи, возможно практикантка. Ватка так и норовит попасть мне в ноздрю, ладонь сестры на моем холодном лбу, ее наманикюренные ногти касаются моих висков. У нее зеленые глаза, светлые волосы и проблемы с кожей, я вижу несколько прыщиков на лбу, которые она недавно выдавливала. Я лежу на носилках, свежий воздух кружит мне голову, на улице бегают и суетятся сотни людей, от медиков до корреспондентов. Все закончено, или все еще и не начиналось.

«Мальчик в порядке», — говорят голоса надо мной. Я вижу деревья, подбородки врачей, проплывающие, как сладкая вата, облака

— Где мои родители? — спрашиваю я.

«Он один из немногих, который выжил в супермаркете. Говорят, там была настоящая бойня, только чудом парнишка остался жив!»

— Я видел кого-то, похожую на мою маму женщину, которую держал террорист. Я хочу знать, что с ней случилось?

«Сделайте укол феназипама — парнишке нужно немного поспать!»

— Мой робот, он может проговориться, — говорю я и зову родителей.

«Бедный ребенок»

…иголка пронзает мою вену…


Наша машина стоит на обочине, и мы поедаем бутерброды недалеко на травке. Кофе как никогда бодрит, бутерброды разложены на газете и я продолжаю говорить.

— Потеря — это когда тебе больше некому сказать, что ты любишь, когда в голове остается только образ твоего близкого человека и ничего более.

Я говорю тебе это лишь для того, чтобы ты поняла, как дорога мне. Я говорю, что с самого детства знаю, что такое одиночество. Ты говоришь, что тебе очень жаль, что все произошло именно так. Но я почти не помню, как выглядят мои родители, их голоса, цвет волос, но память придерживает их образы в сознании, и я понимаю, что никогда их не забуду.

Твои серые глаза вонзаются в меня, как скальпель, и проходят до самого сердца, ты не понимаешь, к чему я клоню, но мне и не хочется объяснять. Я просто люблю тебя и мне интересно слышишь ли ты, как я разговариваю сам с собой.

— И я люблю тебя! Очень люблю, — говоришь ты, и это будет нашим постскриптумом.

4

Заголовок газеты гласит «Любовь порождает суициды». Это навевает определенные мысли. Мы в дешевой забегаловке в ста милях от ближайшего города, а у меня между пальцев дымится сигарета. В газетной статье слишком много цифр и статистики о смертности. Я говорю, что в мире каждый день происходит пятнадцать тысяч попыток самоубийств, и это только официальная статистика.

— Больше всего кончают с собой в Китае. — говорю я, — Самый большой процент смертности среди женщин, и каждая вторая предупреждает о своем желании, это говорит лишь о том, что она хочет, чтобы ее заметили, она хочет, чтобы ее любили. Ни больше, ни меньше. Чаще всего женщины используют лекарства. Они почти никогда не режут вены на руках, так как это портит кожу, и посмертные муки, понижение температуры, агония и судороги, изменяют общую картину восприятия самоубийства. Женщина не хочет плохо выглядеть даже после смерти. Они почти никогда не вешаются, так как от этого цвет лица приобретает синий оттенок, иногда из открытого рта выпадает распухший язык, и что самое неприятное, происходит непроизвольная дефекация из-за расслабленных мышц сфинктера. Поэтому женщины хотят всегда быть на высоте, даже на границе последней черты. Среди самоубийц-женщин шестьдесят процентов тех, кого можно назвать красавицами, тридцать процентов считались до смерти успешными, и только четыре процента, по заверениям знакомых и родственников, что-то там потеряли, это и подтолкнуло их к попытке самоубийства.

Я говорю тебе, что хотел бы открыть Фонд поддержки брошенных женщин, чтобы обезопасить их существование от негативного влияния этого мира. Все, что портит им жизнь, должно быть изгнано из нее.

— Ты идеалист, — говоришь ты и смотришь на меня, поправляя свои локоны, — вы писатели все такие. Каждый свой поступок ты возводишь в ранг идеала, в состояние космического совершенства. Тебе тяжело справиться с одной женщиной, а ты хочешь решать судьбы тысяч. Запиши все то, что рассказал мне, думаю, когда-то это будет актуально.

— Я не хочу терять тебя, — говорю я.

— Любовь это состояние движения, а не состояние покоя, — говоришь ты и трешь мою ногу своей туфлей, и кровь приливает к чреслам, — когда мы остановимся, то перестанем любить друг друга. И тогда мы станем невидимками один для другого.

— Нам пора найти отель и остановиться на ночь, — говорю я.


Вижу как тучи, окрашенные в фиолетовый цвет, покрывают неровной текстурой небо. Рваные кадры документальной хроники, ветер, что играет в метаморфозы со скоплениями влаги там на небесах. Мы разглядываем темные облака из грязного окна забегаловки. Ты считаешь, что туча справа похожа на кролика, ты различаешь уши и длинные задние лапы, я же говорю, что вижу на небе разорванную пополам индейку, будто грубые руки за Рождественским столом делят блюдо.

— Что бы по этому поводу сказал Фрейд? — спрашиваешь ты. — Мне не нравятся твои ассоциации. Еще немного и меня стошнит от них.

— Думаю, он посчитает, что я редкий извращенец, — говорю я и добавляю, — странно, что меня совсем не отвращают разорванные тела и убийства, а мутит от фиолетовых зайцев на небе. Фрейд покойник, и его теория, построенная на кокаиновой зависимости в двадцать первом веке уже не актуальна. Люди скачивают порно гигабайтами и совершенно не думают о своем моральном облике, когда просматривают его. Многих уже не возбуждают традиционные постельные сцены переданные с детальными анатомическими подробностями: с выбритыми зонами бикини и отбеленными анусами, которые теперь при помощи пластической хирургии, выглядят как улыбка Джоконды. Теперь Фрейд не так популярен. Глубинный психоанализ ушел в прошлое и наши переживания, которые манипулируют нами, находятся не в бессознательном, они перебрались в сознание. И теперь каждый желающий может узнать, что находится у нас в мыслях. А ты говоришь, что разорванная индейка это тошнотворно.

— Хочу принять душ и спать, — говоришь ты. Мне нечего добавить.

5

Мы в четырех стенах номера мотеля, наша машина во дворе остывает от поездки, а мы лежим на огромном ложе любви и разговариваем. Ты говоришь, что тебе очень интересно, что снилось мне, а мне так не хочется рассказывать запутанные сны, не имеющие никакой четкой логики. Ты слишком долго просишь, и я сдаюсь твоему напору. А после рассказываю свой сон. Очень странный сон как по мне, и переживаю, что эта долгая поездка так выматывает меня и мою нервную систему, что я не понимаю, какую роль играю во всей этой истории. Ты внимательно слушаешь, не перебиваешь и пьешь мартини из пластикового стаканчика, а я рассматривая потолок, ведаю тебе историю этой ночи.

— Сны это треть нашей жизни, — говорю я, — это мир, который каждый раз предстает перед нами в новом свете. Ты никогда не знаешь, кем окажешься этой ночью, и что случится, когда твое сознание перейдет в фазу глубокого сна. Ты можешь умирать и рождаться заново, можешь оказаться один в неведомом ранее тебе измерении и создавать свой собственный мир, можешь влюбляться и ненавидеть, быть в тех местах, где никогда не был, и описать их во всех подробностях, а потом сверить данные с географическими справочниками. Механизмы сна до конца не изучены, они до сих пор полны загадок и тайн. Бывали случаи, когда медицинские эксперименты на людях связанные с погружением в сон, заканчивались плачевно. Подопытные, погруженные в состояние сна, после выхода из него, не осознавали, где находятся, как их зовут, и не могли вспомнить прошлое, а отталкивались от сновиденческих эпизодов, которые переживали при проведении эксперимента. Их жизни поменялись местами, и души перепутались между собой. Сны это награда, но все зависит от того, кому этот подарок предназначен.

— Мне так страшно, так невыносимо больно, — говоришь ты, и тяжесть твоих слов подкрепляется шумом дождя за окном. На улице темно, и лишь неоновые огни реклам и вывесок, делают этот мир немного светлее сейчас. Я брошенный ангел, которому нет места на земле, а ты мой провидец, который ведет меня за руку. Мы молча лежим на огромной кровати, и слушаем, как тоскливая и тягучая музыка плаксивым голосом, преисполненным меланхолией и грустью солистки, погружает нас в забытье.

— Что-то не так, — говорю я, — все идет не по плану. Еще немного и я окончательно сойду с ума. Когда снится сон, и тело сковано, то мне видятся силуэты двух фигур, которые держатся за руки. Кто они? Вижу, как земля меняет форму, и границы поверхностей буквально распадаются на куски и движутся в разные стороны, как конвейерные ленты. Деревья и разрезанные дома разъезжаются в разные стороны лентами земли, озера разделены несколькими полосками, но вода не вытекает из них. Фиолетовые облака бурлят и пенятся, и превращают перспективу небес в химическую реакцию, бесконечную цепочку органических соединений и синтеза. Человек никогда не будет чувствовать себя спокойным, даже зная, что он больше не человек.


Говорят, великое просветление начинается, когда человек во сне видит преисподнюю. Жизнь кончается, когда ты снова переживаешь свое детство. У робота в моих руках проплавлен рот, и он не может говорить. Я понимаю, что мне снова десять лет, и я вижу, как два силуэта разлетаются в стороны на части. Маленькие куски черных образов распадаются на миллиарды маленьких кусочков. Пазл никогда не будет соединен. Теплые руки касаются моих маленьких плеч, и я вижу, как перед моими глазами открывается шкатулка, обитая мягким красным бархатом, как обивка в гробу. Вижу блестящий Магнум, отливающий искрами и бликами. Маленькие детские пальчики ухватывают его, и голоса в моей голове говорят: «ЖМИ… ЖМИ… ЖМИ… ЖМИ…». Холодное дуло прикасается к моей коже, взвод курка, выстрел. Оглушающее эхо в черепной коробке звучит, как органная музыка, помпезная и эпическая. А потом смотришь на себя как будто со стороны и видишь, как раскалывается твой череп и мгновенно зарастает обратно. Наблюдаешь себя от третьего лица, как безвольно опускаются руки, глаза обращены вверх и падаешь на колени, повторяя вновь и вновь… «Прошу вас, вернитесь ко мне…» но тени родителей, будто размазанной краской, как призрачное марево, изгибаются и тают. Мой робот плавится от жары, и где-то вдали растекается кровавая обжигающая магма. Куски поверхности рассыпаются на маленькие фрагменты, они перемешиваются, и перед моими глазами складывается новый мир. Ад сложенный по-другому перестает быть таким мучительным. Вдали за кровавой дымкой вздымается крест, на котором извивается прибитый ржавыми гвоздями человек. Вижу, как центурион метким ударом копья пробивает ребро человека. Чувствую эту боль, как свою собственную, и вижу, как по моему животу стекает густая темная кровь, свойственная ранениям в печень. Я закрываю глаза, гудение в ушах меняется на шипение, как будто кислотой попали на металл, а потом звук лопающихся костей… еще немного и можно сойти с ума. А потом мгновенная тишина и пустота. Чернота и вакуум. И человек на кресте, постанывает и говорит. Я не вижу его, но отчетливо слышу голос в своей голове: «Ад — это когда тебя больше никто не слышит, когда ты больше не можешь понять, какие чувства окружают тебя и сродни чего они. Ад — это когда тебе некуда бежать лишь потому, что ты больше не видишь, куда можно убежать, и ты останавливаешься, останавливаешься навсегда, чтобы тебя поглотила пустота…» И ЛИШЬ СО ВРЕМЕНЕМ, ТЕБЕ КАЖЕТСЯ — ЧТО ТЫ БРОШЕННЫЙ БОГ, КОТОРОМУ ТОЛЬКО СНИЛОСЬ, ЧТО ОН ПОДЖИГАЕТ ОГРОМНЫЙ ОСОБНЯК…

6

Я понимаю, что ты хочешь поговорить о том безумном дне, когда все это случилось. Наверное, это лучший способ пережить боль — окунуться в нее снова.

Вы так трогательно и серьезно отнеслись к этой свадьбе, что лучшего момента, чтобы вселенная соединила вас, просто не было. Обычно срок от свадьбы до помолвки происходит в течение полугода, вы же так быстро все решили, что когда ты поставила меня перед фактом, я понял что это все. Я прочел это в твоем взгляде. Когда я зашел в маленькую забегаловку на набережной и увидел, как ты пьешь безалкогольное пиво и смотришь на меня таким тусклым взглядом, я осознал, что это конец. Морской соленый ветер обдувал мне спину, я опустил голову и думал. Мысли пребывали в хаосе, я был словно кусочки песни, сложенные в новом порядке и звучащие отвратительно. Ты говоришь, что нам нужно расстаться, потому что, ОН сделал тебе предложение. Говоришь, что не нужно бросать кого-то ради другого, бросать следует ради себя. Я не понимаю хода твоих мыслей, и от этого становится неприятно больно, как будто в голову вбивают ржавый гвоздь, а потом достают так медленно, что чувствуешь, как твои кости черепа соприкасаются с отвратительным металлом. Знаковые моменты запоминаются больше всего. Ты рассказала, как ОН подарил тебе обручальное кольцо: оно лежало в бокале с шампанским, когда он делал тебе предложение в ресторане. Волшебные мелодии, порожденные живой музыкой, приятный гул за соседними столиками, звук столовых приборов и его любящие глаза, которые так внимательно следили за тобой — все это было твоей новой жизнью! Ты рассказывала это именно так. И это выглядело вполне эффектно, как для такого случая. Вы заказали в свадебном агентстве подготовку к этому мероприятию, и вам как по мановению волшебной палочки предоставили все, о чем вы мечтали: декорация помещений, украшение свадебного алтаря во дворе особняка, подготовка торжественного ужина, пошив свадебного платья. Пышность церемонии, была уже предрешена. Замечаю, что свадебное платье выглядело на тебе просто шикарно.

А я говорю, что понимал это тогда по-другому. И думаю, если бы Иисус был бы жив, одобрил бы он все это?

Вы рассылаете приглашения на свадьбу, используете даже интернет. Вы считаете, что в двадцать первом веке модно приглашать людей на свадьбу через электронную почту, это делает церемонию более модерновой. Вы просматривали сайты со свадебными подарками, и, кажется, вы выбрали яхту. Вам так хотелось отправиться вдоль залива на своей собственной яхте, тебе хотелось запаха свободы и холодного встречного ветра, брызг воды и шелеста парусов. А когда наступила пора венчания, мы больше не встречались с тобой, мы потерялись в толпе огромного гудящего города, среди многолюдных офисных помещений, супермаркетов, перекрестков, газетных раскладок, рекламных щитов, одиночек сидящих на лавочках и шумных компаний. Мы старались не видеться лишь для того, чтобы зверьки, запертые в сердцах, не вырвались на свободу и не спровоцировали конец света для нас всех. Депривация разума. Асфиксия любви.


Тот вечер и ваш огромный особняк, где вы со своим избранником проводили свадебную церемонию. Я помню это во всех подробностях. Мои глаза были кинокамерами, которые все запечатлевали, а мой разум — режиссером, который планировал снять совершенно другое кино. Дом, обнесенный живой изгородью, ухоженный сад, в котором поработали именитые ландшафтные дизайнеры, куча гостей с бокалами шампанского, что обсуждают сегодняшний вечер. Вы пригласили много друзей — их достаточно и у тебя и у него. Все напоминает постановку кино, никогда не встречал подобной роскоши во всем. Мое имя не числится в списке приглашенных гостей, и это правильно.

Я говорю, что сидел в кустах, когда гости в начале вечера произносили поздравления.

Я говорю, что видел огромный букет, что подарил тебе стареющий толстосум, с массивным золотым перстнем на жирном пальце.

Я говорю, что мне хотелось умереть в тот момент, когда он целовал тебя. Он прикасался к тебе своими губами, а ты радовалась этому поцелую и отвечала ему. Твоя ладонь в белоснежной перчатке обнимала его за шею, и приглашенный фотограф щелкал затвором камеры.

Вспышка. Твоя улыбка в портретном ракурсе. Вспышка. Ты вполоборота со свадебным букетиком, смотришь в объектив. Вспышка. Он держит тебя за талию. Костюм жениха сидит на нем просто превосходно, подогнанные линии, талия, увенчанная броней смокинга. Он опускает тебя к земле и смотрит в твои глаза. Он почти не улыбается и весь сосредоточен, а у тебя улыбка самой счастливой невесты. Ее не купишь ни за какие гроши. Вспышка. Он стоит на одном колене, твоя нога приподнята, коленка обнажена и видна часть твоих белых чулок, ты придерживаешь руками платье, а он придерживает твою туфлю и целует ее кончик. Вспышка. Еще одна. И ты в окружении своих подружек в дорогих вечерних платьях. Они искренне желают тебе счастья и все время намереваются одарить бессмертными поздравлениями. Еще. Одна подружка дарит тебе голубые украшения, говорит, что это принесет удачу. Думаю, жаль, что голубые воды Тихого океана не принесли удачи сотням китов, которые были убиты браконьерами. И еще. Совсем немного и свадебный альбом будет готов. Фотограф не отходит от вас ни на минуту.

Я говорю, что тогда мне хотелось просто умереть. Даже под джазовую музыку, что играла у вас во дворе особняка. Даже под смех и пьяные разговоры гостей. Ничего не имело больше значения. Вы пригласили живых музыкантов. Белый рояль, о котором ты так мечтала и негр, вроде Луи Армстронга: черный, как ночь, массивный, как могильная плита, с пальцами, которые бегали по клавишам инструмента и создавали неповторимый коктейль из эмоционального джаза. Его музыка напоминала прелюдию к большой сказке, он получал удовольствие от игры, и ты радовалась тому, что осуществила свою мечту. Мечты тщетны, поет чернокожий джазовый ангел, своим глубоким бархатистым голосом, если нет тебя, вторит он клавишным комбинациям.

Я не хотел, чтобы все произошло именно так. Ваше веселье, за которым я наблюдал, стало вашим праздником, а я был лишь безмолвным свидетелем, что видел все из зарослей пушистой листвы. Но мне хотелось большего. Знаешь, мне в самом деле хотелось увидеть тебя, обнять, пока ты была в свадебном платье, забрать оттуда, никогда больше не отдавать и кричать, что теперь-то я и есть самый счастливый человек на свете.

Я не задумывал ничего скверного. Просто лакей, что проходил с подносом шампанского был как раз рядом со мной. Я увидел, что никто не обращает внимания на него в этот момент, и просто схватил его за смокинг и затащил в кусты, а когда он попытался что-то закричать, воткнул нож ему в голову. Беззаботные люди за границей зеленых насаждений, продолжали свое веселье по расписанию. Я попал ему прямо в глаз — этому бедолаге — он дернулся несколько раз, его поднос свалился на траву, и мне пришлось повернуть его голову, чтобы кровь не заляпала его рабочий костюм. Я не хотел пробираться к вам на праздник, абсолютно не хотел. Но мечты… мечты ведут в ад!

Я говорю, что переодеваюсь в его костюм, костюм бедного мальчика-прислуги. Чувствую, как моя кровь бурлит, словно в ней началась химическая реакция. Чувствую, что мои зрачки сужаются, и я могу различить каждый кадр, каждый момент твоей с ним свадьбы, остановить мгновение, чтобы рассмотреть все в мельчайших подробностях. Могу увидеть вблизи твои губы, увидеть, как пересыхает язык от волнения, могу заметить маленький прыщик на щеке, который так ловко замаскировал визажист, почувствовать биение твоего сердца сквозь корсет платья, понюхать призрачно холодный, сладковатый запах духов, могу заставить замереть секундную стрелку на часах. Лишь бы эта свадьба не состоялась. Лишь бы все, что я запишу потом, оказалось моей выдумкой, моим несостоявшимся сном, моей книгой, которую прочтут люди. Моим страхом, что я больше никогда тебя не увижу.

Поднимаю поднос, расставляю бокалы и бутылку, как все было до этого, и вхожу в толпу гостей. Ты слишком занята, чтобы понять, что произошло что-то неладное. Ты слишком наполнена счастьем, чтобы понять, что я твоя десница, что несу тебе боль и страдание. Что я ангел, которого ты не рассмотрела. Увидев во мне творца, ты не заметила разрушителя, что спрятан за крепкими стенками зеленых глаз. В моей руке поднос с шампанским, я участлив и незаметен.

— Прекрасный сегодня вечер, — говорю я и подливаю стареющему толстосуму шампанского. Моя улыбка. Такая бесплатная и такая приятная.


Он стоит у алтаря, рядом с ним шафер. Кажется, он достаточно сильно волнуется, но скрывает волнение выпитым алкоголем — твой будущий муж. Ты идешь вдоль выложенной цветами дорожки, держа в руках ладно скроенный букет из белоснежных роз. Смотришь на пышные бутоны и медленной походкой направляешься к алтарю. Священник поворачивает вас лицом друг к другу, берет ваши руки и проводит обряд венчания. Он спрашивает, есть ли здесь тот, кто хочет сказать, почему этот брак не должен быть заключен.

Тишина.

Лишь волнение на лавочках, среди сидящих гостей. Я стою вдали и молчу. Поднос с бокалами трясется, и я чувствую, как капелька пота стекает по моей щеке. Она такая же соленая как слеза, и мне не понять, плачу я или просто жарко. Мои чувства похитил Сатана. Позже ты назовешь меня убийцей, позже я назову себя трусом. Вы обмениваетесь кольцами, и я думаю, что это конец.

Если бы я знал, что так и будет, то трижды бы отрекся от тебя, прежде чем пропоет петух на рассвете. Огонь в особняке, и лед в твоем сердце, что может быть более печальным и трагичным во всей этой истории? Я говорю, что после церемонии, почувствовал себя таким разбитым и покинутым, что ни одни вавилонские блудницы, не смогли бы вернуть мне чувство радости и полноты жизни. Как будто бы из меня живого вытащили душу и заставили мертвого жить дальше. Вы обменялись кольцами, и на этом наши пути окончательно оборвались. Тебя и его соединили два кольца, а меня убила ваша клятва, данная друг другу. Вы слушаете поздравления, а фотограф продолжает останавливать мгновения. Я несуществующая прислуга на вашем празднике жизни.

Позже, после церемонии, вы перемещаетесь в дом для продолжения праздника, твое свадебное платье безупречно, а макияж, так искусно наложенный на лицо, придает тебе вид ангела. Ангела ставшего моим личным змеем искусителем. Он целовал тебя и чувствовал себя таким счастливым, а я наблюдал за этим через окно со двора, и ломал себе пальцы. Безжалостное время, безжалостные обстоятельства. Большинство гостей в доме, и только единицы полупьяных приглашенных бесцельно бродят по двору.

Я хотел видеть тебя, очень хотел, прикасаться к твоему подвенечному платью, потрогать твое лицо, почувствовать запах твоих духов, чтобы навсегда забыть все это и принять мысль, что одиночество лучшее средство от радости.

Еще немного и меня не станет. Странные чувства, странные поступки.

Богом клянусь, что не хотел этого. Это все случилось само собой. И канистра с бензином, что оказалась у меня в руках, и ключи от вашего дома, которые я украл в самый разгар праздника, ну и дохлая кошка в кастрюле с пуншем — тоже моя работа. Каюсь. Я не чувствовал ничего тогда, просто отсутствие эмоций. И даже твое безупречное платье, и макияж, как произведение искусства, не могло отвратить всего этого.

Я смотрю сквозь решетку в ваши окна, где ты со своим избранником соприкасаешься бокалами, и он что-то шепчет тебе на ухо. Вижу, как гости пританцовывают, а я думаю, одобрил бы меня Иисус, если бы прочел мои мысли сейчас. Пышность вашей свадьбы была показана по центральному телевидению, и я думаю, что весь мир ополчился тогда против меня.

Я отвлекся. На самом деле, я понял, что произошло, только когда ваш особняк вспыхнул как спичечный домик, быстро и резво. Мистер-поджигатель собственной персоной. Тогда я пробрался в дом и увидел, как ты пошла поправить макияж в дамскую комнату, ты уже была достаточно пьяна и слегка пошатывалась. Мне нравилась эта походка, такая уверенная, но расслабленная. Ты проходишь в свет комнаты, закрываешь дверь, но я просовываю ладонь в проем, и не даю закрыть ее на защелку.

— Что ты здесь делаешь? — ты задаешь свой самый сакраментальный вопрос.

И я говорю тебе, что пришел за тобой, потому что мне стало невыносимо плохо. Что я не могу принять решения, которое ты приняла. Говорю, что это полная задница, и все мое мироздание рушится. Говорю, что сошел с ума, и я хочу все это остановить. Говорю, что на мне костюм прислуги лишь потому, что я не знал, как еще пробраться сюда. Говорю, что следует искать тело в кустах недалеко от особняка. Говорю, что не оставлял следов, потому что действовал очень аккуратно. Говорю, что люблю тебя.

— Все кончено, — говоришь ты, — просто уйди и оставь меня в покое.

Вижу, как твои серые глаза наполняются слезами. Обнимаю тебя и пытаюсь стянуть с тебя свадебный корсет, смазываю твою косметику своими поцелуями, чувствую на губах вкус «Channel». Парфюм бьет мне в нос и наполняет меня неистовством, превращает меня в обезумевшего ангела, который потерял по дороге свои крылья. Я прижимаю тебя ближе, чувствую твою грудь под торжественной одеждой, слышу удары твоего сердца, обнимаю тебя так крепко, насколько позволяет моя сила. Слышу, как твои косточки хрустят. Я твой капкан.


Если ты примешь мою любовь, то не будешь страдать никогда. Также будет, если и отвергнешь ее. Я причина твоей боли. Я твой замкнутый круг. Я самоубийство, которое облачено в человеческую форму. Я ангел, который принимает лишь тот облик, о котором ты мечтаешь. У меня нет настоящего лица, у меня нет собственной жизни, я лишь продолжение чьих-то мыслей и чьих-то поступков. Я твой грех и твое спасение, я гвозди, которыми ты приколачиваешь себя к кресту, я твой спаситель и твой Сатана, что предлагает тебе вкусить с запретного древа. Я прислуга, которой никогда не было на твоей свадебной церемонии.

Я рассуждаю, а ты нашариваешь ручку двери и хочешь убежать уже от меня.

— Уходи быстрей, иначе он увидит тебя, — говоришь ты, а я закрываю силой дверь и хочу овладеть тобой. Хоть в последний раз, хоть силой, хоть мгновением. Пытаюсь сорвать чулки под твоим пышным платьем, но ты нашариваешь на столешнице вазу и с силой обрушиваешь ее мне на голову…


— А потом… ну ты все знаешь, — говорю я.

У меня в руках канистра с бензином, и гори оно все огнем. В прямом смысле этого слова! Я закрываю парадные двери и черных ход, делаю вид, что интересуюсь занавесками и закрываю окна. Хорошо, что вы поставили решетки. Это стимулирует, не так ли? А потом все моментально вспыхивает. Чувствую, как пахнет страхом, тем самым который заставляет людей соображать лучше. Моим страхом. Понимаю, что натворил что-то неладное. Но ты, же знаешь лучше меня, что поступки как и слова не имеют обратной силы. Слово не воробей, а убийство не детское поглаживание по голове.

Пластиковый мир. Гори ярче.

«И сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Вспоминаю строки из Библии, и чиркаю зажигалкой. Все закрыто. Решетки предотвратят побег. Я вижу, как языки пламени разгораются внутри убранств, а я отхожу. «Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и увидев, народ отступил и стал вдали». Из меня сыплются откровения, и я начинаю плакать по тебе. Вижу, как начинают паниковать люди и рваться в закрытые двери, вижу, как сквозь решетки протискиваются женские руки объятые пламенем, вижу плавящиеся лица в безумных гримасах боли, крик и треск мебели повсюду. Запах оплавленной кожи и горелых волос.

После этого за тридцать метров от огня я наблюдаю за твоим домом. «Вот, имя Господа идёт издали, горит гнев Его, и пламя его сильно, уста Его исполнены негодования, и язык Его, как огонь поедающий» Вижу собственными глазами, как ты выбегаешь из дома, платье объято пламенем, и руки твои в крови.

На этом мои воспоминания обрываются.

7

После того, как я заканчиваю этот ужасный рассказ, ты предлагаешь выпить. И в этой тишине, скорее всего, у тебя рождаются странные мысли. В номер приносят шампанское, но забывают принести еще один бокал. Тебе не кажется это странным, но я набираю номер телефона для того, чтобы попросить принести еще один.

— Думаю не стоит этого делать, — говоришь ты и нажимаешь на рычажок телефона, — мы справимся и с одним бокалом.

Тебе не кажется, что в моей истории слишком много случайностей, спрашиваю я.

Падаю на кровать, а ты ложишься на меня сверху, и мы соприкасаемся носами. Чувствую запах твоей мятной жвачки. Наши глаза встретились — твои серые и мои зеленые, наша кожа почти срастается, а твои волосы, твои прелестные вьющиеся локоны, скрывают мое лицо от внешнего мира. Как ширма. Как занавес. Длинные пряди прикрывают видимость по обе стороны моего лица, и я в этой интимной полутьме вижу правильные черты твоего высеченного, как из камня лица, теплое дыхание и желание поцелуев. Мы одни в этом пустом мире, — говорю я, — разве ты не чувствуешь одиночества находясь здесь со мной?

— Знаешь, я больше не хочу обсуждать тот злополучный вечер, когда все это случилось. Этого больше не существует, ты же видишь, что теперь я с тобой и это главное.


Мне кажется, что иногда я все также отчетливо чувствую запах жженой ткани твоего свадебного платья, говорю я. А если верить статистике, то огонь единственная беспристрастная стихия.

Мы пьем шампанское, я глажу твои кисти рук, а когда обнимаю, то ты говоришь, что никто и никогда не обнимал тебя так. Не знаю верить ли этому, ведь, кажется, я самый настоящий среднестатистический неудачник.

— Ты же знаешь, что это не так, — говоришь ты, — просто тебе нужна моральная поддержка. К сожалению, почти всегда, но думаю в этом и есть твоя отличительная черта.

— Я всегда хочу быть один!

— Это изюминка.

— Мне кажется, что у меня не все порядке с головой!

— Это особенность всех писателей.

— Я никогда не напишу своей лучшей книги!

— Это потому что каждая последующая будет лучше предыдущей, и так до бесконечности, — говоришь ты, — и так до самой смерти, как тебе и хочется.

Своего рода творческая идентификация, анатомия сознания, разрез созидания конкретного человека. К сожалению, я мало понимаю, кто я такой. И кем стал. Я не понимаю, почему люди отказываются от нормального и общепринятого пути, почему выбирают дорогу отчуждения, ограничения себя во всем. Я твое ничто. Я твоя пустота, которая никак не может наполниться. Я твое не родившееся дитя. Твой страшный сон. Я говорю, что помню ночное бдение, в котором мы с тобой впервые поцеловались. Пусть на грани яви и фантазии, но сделали это — перешли черту маленькой смерти, за которой уже не было возврата в прошлое. Боюсь, что я готов умереть на твоих руках лишь для того, чтобы доказать себе, что больше не живу. Что я всего лишь отголосок чьей-то жизни, возможно, даже твоей, возможно, выдуманной кем-то. Я не верю больше в Бога, не верю в тебя, не верю в эмоции, не верю в себя, не верю в деньги, не верю в наркотики, не верю в книги, не верю в еду, не верю в спорт. Все — иллюзия, все — несуществующая идея, которую каждый возносит в ранг идеала. Я покинутый всеми и позабытый даже тобой. Что бы подумал Иисус, если бы я отрекся от него, как апостол? Он бы сказал «…еще один человек, слишком человек…»

— Хорошая интерлюдия между главами, — говоришь ты и допиваешь шампанское, оставляя след от помады на бокале, — разве тебе так не кажется? Тебе нужно немедленно это все записать, пока это не стерлось из памяти. К сожалению, что бы ты ни говорил, что бы ни чувствовал — все это уже неподвластно тебе. Лучше быть куклой Бога, чем кукловодом без собственного деревянного войска, от которого остались одни ниточки.

— Я устал и хочу спать.

— Да конечно, — отвечаешь ты и накрываешь нас одеялом, — пожалуйста, разденься, спать в одежде дурной тон.

И я вижу, как твои черные трусики летят на кресло.

8

Я говорю тебе, что церемония длилась совсем недолго. Я имею в виду похороны моих родителей. Меня заставили одеться в черный траурный костюм, белую рубашку и какой-то вычурный галстук. Рядом со мной стоял мой друг, тогда мы его прозвали Панцирь Джек, за его любовь к огромным Мадагаскарским тараканам, которых он выращивал в специально построенной ферме. По латыни Gromphadorhina portentosa. Десятисантиметровые уроды, вот они кто. Он подошел незаметно, когда вокруг меня совершенно чужие люди отдавали последний долг моим родителям. Соседи, сотрудники, знакомые.

— Процедура кремации занимает не менее одного часа, ­­­­­– шепчет он на ухо. Обычно его улыбка пахнет зубным налетом и мятной жвачкой. Тогда же он стоял, поникший и мрачный, держал руки в кармане и изредка посматривал на меня. Я думал, что это из солидарности, но кто же знал, что человек, который выращивает тараканов, имеет право на свои собственные слезы.


Мы в огромном ритуальном зале, выполненном в черных тонах. На полу кафельная плитка, в которой я вижу собственное отражение и свои страхи. Вокруг люди, которых я не знаю или не помню. Слишком много их, а я такой одинокий и брошенный, жду решения социальных служб относительно моей дальнейшей жизни. Без родителей, конечно. Перед нами стоят два гроба, полированных, из дорогого дерева. Я не могу просто представить, что они полны кем-то, эти емкости для покойников. Гробы прикреплены к механизмам, которые уходят под землю.

А потом была церемония. Они, эти люди, что-то шептались и говорили друг с другом. Священник произнес молитву, провел обряд прощания, и распорядитель церемонии запустил механизм. И я наблюдал, как два гробика опускаются в неизвестность. Мне показалось, что я должен увидеть пламя, которое начнет пожирать огнем деревянные гробы, но они под тихий гул механизма просто опустились вниз. Кажется, тогда я стоял и плакал. И чувствовал, как пузырятся сопли у меня в носу, а ноги — подкашиваются.

— Когда гробы опустят внутрь, мы больше ничего не увидим, — говорит Панцирь Джек и, как загипнотизированный, смотрит на закрывающиеся створки люка, — мне рассказывал мой отец, который видел один раз всю эту процедуру от начала и до конца. На самом деле, когда гробы опускаются вниз, они останавливаются невредимыми в подвальном помещении. Там за ними на электропогрузчике подъезжает другой служащий и грузит их себе на борт. Все скрыто за ритуальными действиями. Просто маленькая тайна для близких людей покойника. Дальше дорога проходит по длинным изгибам подвалов к самому главному в крематории — к печи. Потом гробы погружают в жерло адской машины, где при высоких температурах их сжигают на протяжении часа или двух. Но самое интересное, что прах получается не таким, каким мы его привыкли видеть. Многие фрагменты тела не прогорают полностью, например, берцовые кости либо протезы. Дальше работник морга совком собирает угли от гроба и останки тела. Помещает все это в большое и мрачное подобие мясорубки, где превращает все это в серый прах. Представляешь, крутит как мясо в большую тарелку. Ну а дальше, засыпает в урну, и уже потом отдает родственникам. Запах там стоит просто тошнотворный, как на кухне дешевой забегаловки. Вонь раскаленного жира и пережаренного мяса…


Только через неделю я прихожу в себя и понимаю, что жизнь начинает двигаться по-другому. Долгое время я нахожусь под пристальным вниманием средств массовой информации, меня показывают по телевидению, обо мне говорят соседи. Жертва теракта. Долгое время решается вопрос о переселении меня в приют. Социальные службы ждут, что после официального объявления похорон, появятся какие-то родственники, которые возьмут опеку надо мной. Но, к сожалению, даже я ничего не знаю о своем генеалогическом дереве. Мне хочется закрыться ото всех и никогда больше не появляться на глаза людям. Я прячу все зеркала в доме, чтобы хоть как-то лишиться возможности видеть себя. Это брошенное маленькое дитя. Нахожу компакт диск Radiohead «Pablo Honey» и слушаю до дыр песню «Сreep». Музыкальный центр работает не переставая. А потом брожу по пустым комнатам, лишенным отражений, и пою вместе с Томом Йорком.

Со временем меня навещает Панцирь Джек и приносит свой домик с тараканами. Они свистят и шипят у него в ящичке. Я спрашиваю, чем он кормит этих мерзких тварей, а он отвечает, что это самые всеядные насекомые на свете. Но больше всего на свете, говорит Панцирь Джек, они любят бананы. Он превращает бананы в кашицу и кладет их в кормушку. Он хочет подарить мне парочку своих питомцев, но я отказываюсь от такого дорогого подарка. Говорю, что мне не до этого. Говорю, что не смогу больше ухаживать за живыми существами. Говорю, что они умрут от одиночества. Говорю, что даже тараканы не смогут прижиться со мной. Я смотрю на прозрачный домик с Gromphadorhina portentosa, вижу, как они копошатся там: огромные, коричневые и блестящие как лакированные ногти.

— Все будет хорошо, — успокаивает меня Панцирь Джек. — Мы часто кого-то теряем и с этим порой надо мириться. Тогда у нас будет время подумать над тем, чего же нам на самом деле не хватает.

Время идет кусками. Может быть даже эпизодами. Представь, ты смотришь на часы и видишь, что прошла половина дня, а у тебя в руках пульт от телевизора, и ты, как зомби, просто переключаешь каналы. Стрелки неравномерно скачут, и тебе кажется, что это уже вечер, но на самом деле только раннее утро. Потом тебе мерещатся тени на стенах. В комнатах горит свет, чтобы было не так страшно, из каждого динамика разливается равномерно музыка, чтобы не слышать биения своего сердца, в каждом телевизоре показывают что-то новое, чтобы не просматривать одну и ту же семейную фотографию, где изображены ты и твои родители. На полу раскрытые пачки из-под чипсов, пустые банки арахисового масла и десятки стеклянных бутылок из-под Кока-Колы. А рядом с тобой, когда засыпаешь, фотография твоих родителей в деревянной рамке.

— Ты хозяин этого маленького мира, — констатирует факт Панцирь Джек, но только это уже не приносит радости как прежде. — Ты знаменитость! Остался жив после этой передряги в супермаркете. Только, нужна ли тебе такая цена за известность?

Лучше бы я умер, — говорю я. — Лучше бы я никогда не знал этого.


Мы доедаем с Джеком остатки еды из холодильника и ждем, когда за мной нагрянут социальные службы. Едим арахисовое масло из банки руками, Джек кормит своих тараканов черной икрой, а я открываю бутылку отцовского рома и пытаюсь сделать глоток. Обжигающее пойло идет обратно. Меня тут же рвет на диван и я забрасываю бутылку куда подальше.

Я говорю, что нам рановато пить, а Панцирь Джек накладывает полную кормушку черной икры своим питомцам.

Я живу дальше, а времена суток меняются один за другими, и только небесные своды остаются неизменными. А потом я понимаю, что мне пора прощаться с моим домом, когда одним прекрасным утром на пороге родительского дома появляются двое в строгих деловых костюмах и говорят: «Ну что молодой человек, сегодня мы пристроим вас в более благоприятное место… не переживайте, вы больше не будете один…»

Но, кажется именно от этих слов, у меня и начинаются самые большие переживания.

9

Я заканчиваю рассказ, а ты уже спишь. Горит лишь маленький ночник в углу комнаты, погружая стены номера в приятный полумрак. Тебе очень интересно все это, но ты и в самом деле просто вымоталась за этот день, что глаза сами закрылись. Мирно сопишь и твои волосы так красиво разбросаны на подушке. Путешествие в один конец доставляет столько боли и усталости. Один бокал для шампанского с отпечатком твоей помады, допитая бутылка, мои наручные часы на тумбочке, мобильные телефоны. Запах латекса и полуночного соития, запах твоего белья и моей горячей кожи. Тишина номера и одиночество за стенами мотеля. Я смотрю на тебя спящую. Как идеально ты уснула на кровати, какую форму приняла, и как грациозно расположились линии твоего тела. Ты такая совершенная и твой сон делает тебя умиротвореннее, лишает земных проблем. Думаю, что тебя не стоит будить, ведь завтра утром наш маршрут продолжится по дорогам страны, ты просто обязана выспаться. Любовь — это когда понимаешь, что больше некуда спешить. Любовь — это когда понимаешь, что не боишься жить дальше.

Оставляю тебя спящую. Выхожу из мотеля с сигаретой в зубах, просто чтобы побыть самому. Психодиагностика личности за сигареткой. У меня что-то спрашивает администратор, но я просто мотаю головой, мол, ничего не надо, и выхожу в холодную ночь пустого мира. Просто смотрю на редко проезжающие авто, на пустынные пейзажи, на огни ночного города вдали. Золотистые лучи фар разрезают мрак ночи, и в этом свете мне фрагментами становится доступен знак ограничивающий скорость за поворотом. Высокое искривленное дерево. Помятый забор. Разметка дороги, уходящая в пустоту. Одинокая фигура, которая бредет куда-то. Огни городского центра. Реклама на огромном плакате.

Ничто не имеет значения, когда ты теряешь смысл, когда нить повествования уходит в неизвестность. Стою и замерзаю, но только огонек сигареты источает хоть какое-то тепло здесь. Думаю, что никогда не умру от рака, просто потому, что когда-то придумают стопроцентную панацею от него. Не хочу идти в номер, а просто обхожу мотель вокруг и подхожу к нашему окну, чтобы посмотреть на тебя.

Заглядываю в окно. И ужасаюсь тому, что вижу. Смотрю как на дорогую постановку мыльной оперы, через стекло.

Верь мне, просто верь. Знаешь, если бы я не записал это, я бы подумал, что мне все это привиделось, что мое больное воображение нарисовало красочную картину, несуществующей жизни — твоей или моей. Я помню все эти ощущения, все то, что захватило меня тогда, как будто я видел сон, а не чувствовал все это наяву. Это судьба, она и только она защищает меня.

Я увидел себя! Там в номере. Я просто увидел, как сидел рядом с тобой, гладил тебя по вьющимся волосам, смотрел на тебя спящую, накрывал одеялом, а ты переворачивалась во сне на другой бок. Тот, другой я ходил по комнате и что-то говорил. Окно было закрыто, и я не слышал ничего, просто видел, как мои губы, губы того меня, шевелились, и я смог прочитать только что-то вроде простых односложных слов на его лице. «Любовь». «Отчаяние». «Смерть». «Одиночество». «Привязанность». Мне стало грустно, и я принялся стучать в окно. Но звуки, они пропали. Что-то сковало мои чувства, как будто из меня высосали всю жизнь по капле. Напало такое опустошение в душе, что захотелось орать что было сил. Я попытался прокричать, но я не смог выдавить из себя ни звука, как в кошмаре, когда страх превращает тебя в немого. Я побежал обратно, обратно в номер, для того, чтобы удостовериться, что со мной все нормально, что к нам проник маньяк, который прельстился твоей красотой. Пробегаю мимо администратора, который не обращает на меня внимания, и продолжает смотреть телевизор, как будто меня не существует в природе, и не стоит даже поинтересоваться, например, что мне нужно. Но когда я вбежал в наш номер, то я только разбудил тебя шумом.

Кроме моей спящей красавицы, я больше никого так и не увидел.

— Последний раз, — говорю я тебе, когда ты просыпаешься, ­– я видел призраков только во времена, проведенные в приемной семье. Пожалуйста, не бойся, кажется, мне приснился плохой сон. До утра осталось совсем немного, скоро мы снова продолжим наш путь. Пожалуйста, спи.


А ты просишь, чтобы я лег к тебе, и не уходил.

Я соглашаюсь. Кажется, я попытался умереть сегодняшней ночью. Кажется, я попытался доказать, что не сошел с ума.

И закрываю распахнутую дверь номера.

10

Наша повозка, движется по прериям этого скучного мирка. Мне нравится эта фраза, и я прошу, чтобы ты набила ее в мой ноутбук. Машина преодолела рубеж в несколько сот километров, но я все также смотрю на дорогу и прокладываю дальнейший маршрут. Тебе хочется завтракать, но ближайшая забегаловка будет только километрах в пятидесяти от этой точки отсчета. Ты говоришь, что неплохо было бы умять завалящий гамбургер или на худой конец печенье на любой заправочной станции, запить все это дешевым кофе из автомата и почувствовать, что ты снова живешь.

Я говорю, потерпи еще немного, и я накормлю тебя чем-то более питательным.

— Знаешь, какие рестораны считаются самыми дорогими в мире? — спрашиваешь ты и безразлично смотришь в окно. Твои волосы заплетены в хвост, мягкая ладонь покоится на моей руке и твои пальчики играют с моей кистью. Может быть тебе грустно, а может быть, тебе снились плохие сны.

— Не знаю. Наверное, это совсем скучно — питаться по бешеным ценам?

— Придя в такие заведения, тебе придется выложить не меньше двух сотен долларов за среднестатистический ужин. Кто-то считает, что гаспачо или золотистая форель — это крайне дорогостоящая в приготовлении штука, а кто-то думает, что интерьер в стиле итальянского неоклассицизма с мраморными колоннами и люстрами из дорогостоящего стекла и есть ценообразующий фактор в элитных ресторанах. Лондон, Токио, Торонто, Париж, Берлин, Цюрих, Сидней, Мадрид, Вена, Амстердам — это и есть города, в которых находятся самые дорогие рестораны мира. Странно и глупо одновременно. Порой мне хочется оказаться там. В дорогом вечернем платье, с красивой прической, сделанной в лучшем салоне города, под руку с прекрасным кавалером, который то и делает, что заглядывает в мои глаза. Представляется, как мы заходим внутрь, администратор показывает нам наш столик, дамы и кавалеры с завистью смотрят на нас, а я думаю, что мы лучшая пара на свете. И я горжусь тобой, хоть тебе и бывает страшно, что оказался со мной под руку. Мне бы хотелось попасть в «Zalacain», который расположен в Мадриде. Это единственное место, где подают сигары к ужину. Представь, что их подают и мужчинам, и женщинам. Мне так хочется попробовать сигары. Не знаю почему, просто хочу испытать эту непреодолимую тягу мужчин портить себе здоровье. Знаешь, это мог быть ты — вести меня под руку в самый дорогой ресторан мира.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.