электронная
212
печатная A5
477
18+
Исповедь авантюристки

Бесплатный фрагмент - Исповедь авантюристки

Повесть

Объем:
280 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0297-8
электронная
от 212
печатная A5
от 477

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Корни

Уже само появление меня на этот свет было чистейшей воды авантюрой. Да, что мое появление — зачатие родителей моих без авантюры бы не случилось. Судите сами:

По линии матери

Если кто из вас настолько грамотный, что сумел откопать в дебрях интернета Еврейскую Энциклопедию Брокгауза и Эфрона, и поинтересоваться за погромы позапрошлого века, те скорее поверят в правдоподобность истории моего прадеда.

А кому некогда копаться в этих древних дрязгах на тему САРАТОВСКОГО СВИТКА (Мегиллат Саратов), то я вам проще расскажу:

Где-то еще за сто лет до моего появления, в один воскресный солнечный денек, прадед по материнской линии, двенадцатилетним пацаном гонял голубей на крыше с местными подмастерьями салотопленного завода, в самом центре города Балашова (уездный город саратовской губернии), даже не подозревая, что в этот момент, вдохновленные тамошним батюшкой прихожане, громят его родовое гнездо, жестоко расправляясь со всеми домочадцами часовщика Айзенберга. Воротившись в родные руины, он был задержан городовым, который отвел мальчишку к тому же батюшке, где крестил его в православную веру, чем и спас от неминучей погибели.

Для истинного еврея крещение равносильно смерти, но бедный Шмуль еще не успел усвоить до конца все премудрости иудаизма. Городовой, по праву крестного отца, назвал его Александром и отчество записали ему Александрович. От еврея осталась только фамилия Айзенберг, с которой он, по протекции новых покровителей, поступил в услужение к механику на мукомольный завод где, благодаря грамотности и сообразительности уже к шестнадцати годам стал помощником управляющего. А к восемнадцати годам, умудрился окрутить старшую дочку самого хозяина. Ему не исполнилось и двадцати, когда жена его умерла при родах. Молодой вдовец скорбел, как мог недолго и через год, на Ильинской ярмарке, выкупил у заезжего табора золотоокую и голосистую красавицу, и привел ее в дом малой дочке в мачехи. Горожане только пожимали плечами — выкрест, что с него взять! Мачеха оказалась доброй и ласковой, родила ему еще трех дочек и сыночка, скончавшись при последних родах. Вот среди этих дочек была и моя бабушка.

Александр Александрович Айзенберг детей не баловал и стремился дать им хорошее образование. Старшая дочка успела закончить врачебный факультет Казанского университета буквально перед Октябрьским переворотом. Остальные, хоть и не доучились, но в сравнении с новоявленными правителями, обладали приличными знаниями. Как там у свояка мукомольного фабриканта наладились отношения с коммуняками — история длинная и невероятно авантюрная. Евреи потому такие изворотливые, что благодаря «сердечности» христианских соседей, с детства обучены хитростям выживания любой ценой. Вот и все дочери Александра Айзенберга, в Гражданскую войну, служили в красноармейском госпитале, непосредственно в самом Петрограде. Старшая врачом, а остальные сестрами милосердия. Так и служили, пока не повыходили замуж за красных командиров. Бабушке моей достался миниатюрный красавчик Сереженька Григорович. Чистейших кровей польский шляхтич из Вильно избежал красного террора только потому, что его семья давно уже разорилась и папаша Сережи служил машинистом паровоза на Варшавско-Венской железной дороге.

Вот вам еще пример нашей семейной авантюры. Ведь, если бы не Октябрьский переворот, как бы мог, пусть даже обедневший, столбовой дворянин жениться на полуеврейке-полуцыганке? Они бы просто никогда не встретились. И не родилась бы моя матушка, и не было бы меня.

Я с мамой (фото Сергея Григорович)

Не было бы меня, если б не встретились мама с папой, происхождение которого тоже без авантюры не обошлось.

По линии отца

Мой дед по отцу, Карл Краузе, из остзейских немцев — прирожденный авантюрист. Предки его были ювелирами при дворе российских императоров, а он сам от семейного дела ушел, увлекшись электричеством. К началу Первой мировой, Карл уже служил мастером электроцеха на Путиловском заводе. Был мобилизован в 1916 году в Латышскую стрелковую дивизию. После Октябрьского переворота стал командиром одного из отрядов Латышских Красных Стрелков. После Гражданской войны зачислен в войска ОГПУ инструктором по владению холодным оружием. Почти учитель фехтования, только не француз. Тогда-то он первый раз женился на своей сослуживице и у них родился сын Игорь. Но, что-то в той семье не заладилось и они развелись, после чего Карл, при первой же возможности, в разгар НЕПа, демобилизовался, устроился гардеробщиком в Александринский театр и занялся-таки своим родовым ювелирным ремеслом. При этом он находил время и силы играть в Ленинградском театре рабочей молодежи, где и встретил свою вторую супругу Марию Кальван. Сошлись они на том, что она виртуозно играла на мандолине, а он на семиструнной гитаре — вот и сыгрались. И под эту музыку у них родился мой отец.

Я и мой отец в форме инженера-железнодорожника (фото Сергея Григорович)

Детство

Говорят, что с самого моего рождения начинались проблемы. Это в 1966 году Министерством здравоохранения СССР было официально утверждено создание молочных кухонь по всей стране для новорожденных, а в 1953 еще об этом не думали. Да и родиться я умудрилась в траурные дни, когда вся страна оплакивала смерть своего упыря, товарища Сталина. Сами понимаете, тут великий вождь помер, при такой-то беде не только у моей мамы мастит и молоко пропало!

Кормилицу подыскали не сразу — дитё худое, недоношенное, еще помрет и отвечай за нее. Но нашлась одна отчаянная многодетная колхозница — рискнула. Оно и понятно, чай не за трудодни, а за живые деньги. Так что где-то может быть и живут еще мои молочные братья и сестры. Жаль, что ничего, кроме того, что начиналось мое детство в какой-то деревне, расположенной между Семрино и Сусанино, я так и не узнала, и про то самое начало, естественно, не помню. Помню только то, что рассказала мне моя бабушка.

Когда от кормилицы, уже окрепшую, меня вернули в семью, то почему-то именно к маме я долго не могла привыкнуть — брыкалась и отбивалась от ее ласковых рук. Но потом привыкла, пригрелась и прижилась.

фото Сергея Григорович

Займите ребенка!

С раннего детства — замотанное горло, вечная ангина, увеличенные гланды. Сижу сама с собою в уголочке, что-нибудь мастерю-выдумываю… Мама так и говорила: «Лелька затихла — жди беды!» То у бабушкиной горностаевой муфточки все хвостики обрежу, чтобы не болтались… То у маминой коллекции почтовых марок, которые она еще после своего прадеда собирала, все зубчики обстригу, чтобы ровненькие картинки получились, и в папин гроссбух аккуратненько наклею — красненькие к красненьким, синенькие к синеньким и совсем разноцветные — на персональную страничку.

Девочка я была усердная, старалась в поте лица угодить родителям. За что и получала страшные тумаки, которые мужественно терпела, представляя себя Зоей Космодемьянской. Маму я доводила до озверения, а папа все ж таки пытался за меня заступаться, умоляя матушку не бить меня по голове:

— А то ж совсем дурой станет, еще и гадить начнет!

Наконец дедушка дал мудрый совет:

— Дайте вы ей что-нибудь путное в руки! Займите ребенка делом!

Сказать легко. Бабушка пыталась обучать меня вязанию и вышивке болгарским крестом. Но мою усидчивость победила хроническая невнимательность. Регулярно считать стежки и петли было выше моих сил.

Вот тогда-то и решили усадить меня за рояль.

Под роялем

Рояль появился в нашем доме случайно. Его сосватали нам из Кемерово отцовские сослуживцы. Прибыв зимой, он долго стонал в гостиной, оттаивая и приходя в себя.

Для ребенка рояль в доме — это персональное государство. Особенно если он стоит не посреди комнаты, а в углу, чтобы под него можно было поглубже забраться. Там и от родительского гнева прятаться надежно. Не будут же они за тобой на карачках ползать. Они же взрослые, им не солидно. А еще под роялем сладко петь. Раньше, до рояля, я вообще не пела. А под роялем самое то. Первая моя песня была любовная:

…На тропинке узенькой

встретились они.

Обойти друг друга ли —

колоски помнешь,

а глаза, как уголья,

что ж там не поймешь!

Ой ты рожь!..

А папа заявил, что петь надо патриотические песни. Но мама возразила:

— Песня про рожь — лирико-патриотический жанр, поскольку про русскую природу.

Но авторитетным для меня было мнение папы, и я терзала дедушкин патефон, разучивая песню Якова Шведова «Орленок» в исполнении Надежды Обуховой. За рояль же меня пока не пускали. Ждали дядю Осю, который должен был приехать из Новосибирска в служебную командировку к нам в Сталинск-Кузнецкий и настроить этот самый рояль.

Баритон

Дядя Ося приехал. Маленький, худенький, носатый, шумный.

— Ну, и что? Это называется рояль? И на какой табуретошной фабрике его стругали? Леопольд Карлович, я Вам, положа руку на сердце, скажу: ребенка на таком комоде учить — ка-ле-чить!

— Иосиф Арнольдович, да где ж я в ближайшее время что-нибудь приличное найду? Теща в Ленинграде стоит на очереди. Но когда та очередь подойдет!..

— Мало того, что это отвратительная мёбель, дак эта прямострунка же совершенно строй не держит! Эх, ладно! Пока я тут, еще недельку буду подстраивать его ежедневно, а потом ищите местного кустаря.

Полдня дядя Ося сопел над инструментом, подтягивая струны и тыркая туда-сюда по клавишам. А потом как вдарит «Бухенвальдский набат»:

Люди Мира на минуту встаньте!

Ох, я вста-а-ала… Прямо как вкопанная. Так меня эта песня прошибла. Это вам не хор мальчиков со своим «Орленком»! Баритон дяди Оси сразил меня наповал. Не, ну, крутила я на дедушкином патефоне арии в исполнении Шаляпина, но меня ж не обдуришь. У нас в семье поговаривали, что от шаляпинского голоса стекла в окнах дребезжали. А я на всю катушку патефон заводила, даже в пустой медный таз его для пущей громкости ставила, но окна на Шаляпина не реагировали. А вот «Бухенвальдский набат» в исполнении дяди Оси взбудоражил весь дом.

Я тогда сразу же решила — жизнь положу, только чтобы петь, как дядя Ося! Но папа сказал, что баритон — чисто мужской голос. Вот тогда-то я и поняла, как же попала… Ну, почему какие-то визгливые мальчишки, вырастая, обретают такие раскатистые, бархатные голоса, а я обречена на пожизненное сопрано?

Всю ночь прорыдав, терзая мокрую от слез подушку, под утро я постановила:

— Все! Я больше не девочка. Я мальчик. А когда вырасту — стану дяденькой, и у меня будет баритон.

Чтобы голос получился

А во дворе девочки сказали, что я дура. Какой же я мальчик, когда у меня косы до пояса?! Но я возразила, что видела у папы в энциклопедии портреты дяденек с длинными волосами, среди которых были великий английский драматург Шекспир, русский писатель Гоголь и венгерский композитор Ференц Лист. На что девочки уважительно заткнулись.

Но после обеда Танька Арнаутова заявила, что мой папа и вся наша семейка — интеллигенты сраные и жиды недорезанные вместе со всеми нашими композиторами, писателями и драматургами! Ну я и плюнула на тех девочек. Больше мне с ними делать было нечего. Раз я стала мальчиком, значит, мне надо с мальчиками дружить. А они весь день мяч гоняют, в футбол играют. Им не до меня. Вот только на воротах стоять никто не хочет. Вроде бы и считались, и жребий тянули, и монетку бросали, но на воротах стоять ни в какую, вплоть до драки. И тут я подвернулась.

— На воротах стоять будешь?

— Буду.

Сколько я пропустила мячей — неважно. Сколько раз получила по голове — плевать. Зато пять раз поймала мяч и под конец игры стала заправским вратарем.

Потом мы с мальчишками поехали на трамвае на другой конец города купаться на теплом канале. Там все мальчишки стянули с себя трусы, и я свои тоже… Оказалось, что у мальчишек письки болтаются, в отличие от моей. Сережка Куртиков сказал, что это потому что я девчонка. Но Юрка Ганькин меня успокоил:

— Это потому, что у тебя вся сила в косы ушла. Косы обрежь — писька вырастет.

Господи! Что же делать? Ведь мама всем говорит, что после того, как я разорила семью своими выходками, у них одно богатство осталось — мои косы. Это ж, если я еще и косы обрежу, меня пуще, чем за марки и бабушкину муфту лупить будут. Тут уж никакая Зоя Космодемьянская не спасет — угробят! С досады я чуть не заплакала. А потом и говорю:

— И ни к чему мне такая писька! Я буду мальчиком без письки. Мне бы главное — потом в дяденьку вырасти, чтобы у меня получился красивый мужской голос, который называется ба-ри-тон!

Никто из мальчишек возражать не стал, и мы пошли купаться.

вся сила в косы ушла

Купальщики

И стала я мальчишкой, для других мальчишек своей в доску. И зажила заправской мальчишеской жизнью. Все лето, с мая, мы мотались на теплый канал. А без трусов купались из чисто практических соображений. Плавать в теплом канале, всем нам было строго запрещено. Туда стекали сточные воды города и прилегающих заводов, таких, как Кузнецкий алюминиевый и металлургический комбинаты. И если на тебе обнаружат мокрые трусы — ты попался с поличным, как теплоканальный купальщик. А еще на канале, когда открывались и закрывались шлюзы для очередного сброса воды, возникали такие воронки, в которые могло затянуть даже взрослого. Но ребятне все было нипочем.

Мы уже сидели на берегу, обсыхая на солнышке, а Юрка Ганькин все еще рассекал водное пространство, демонстрируя свой безупречный кроль, который с нашими «саженьками» ни в какое сравнение не шел. А потом его не стало. Сначала мы решили, что он просто нырнул и терпит под водой до последнего, чтобы напугать нас. Но Юрка больше не всплыл ни-ког-да.

В свой двор мы вернулись притихшие и напуганные. Все, молча, разбрелись по домам.

Я забилась под рояль и тихо плакала. А по двору бегала Юркина мать и звала его ужинать.

Ночью меня терзали кошмары. Кто-то бежал за мной, а я, не успев, как следует разогнаться, чтобы улететь, падала носом в прибрежный песок, и чьи-то костлявые руки сжимали мое горло.

Как я очутилась в больнице — не помню. Но провалялась я там до листопада. А потом из Ленинграда приехала бабушка Нина и увезла меня с собой в Евпаторию.

Евпатория

Мы поселились в военном городке у бабушки Клавдии Турчаниновой с ее супругом, имени которого я не помню. Мои попытки убедить местную детвору в том, что я мальчик, потерпели фиаско, поскольку всем ребятам было строго запрещено не только дружить со мной, но и подходить близко по причине моего туберкулеза. Я играла сама с собой. Да и играть-то мне уже было некогда. С утра мы с бабушкой Ниной ездили на трамвае на лиман в грязелечебницу. Потом весь день сидели у моря, где бабушка вязала, а я строила из песка египетские пирамиды, горы и пещеры. Устав, а утомлялась я тогда очень быстро, валялась возле бабушки, дремала или читала ей вслух сказки Бажова с Томом Сойером Марка Твена вперемежку.

Как я научилась читать — не помню. Взрослые уверяли, что меня никто не учил. Вероятно, это произошло еще в больнице.

По вечерам бабушка Клавдия «трындела» со мной на пианино. Потом она уходила на кухню погонять чаи со взрослыми, и я уже «трындела» сама.

Бабушки спорили между собою:

— Ты бы, Клавдюшка, с ней на гаммы налегала.

— Да нет, Нинок, дите малое, слабое, ручонки совсем никуда. Лишь бы к инструменту привадить, а там само пойдет.

— Ей бы нотную грамоту освоить.

— Ей бы выжить, Нинок, ей бы выжить…

фото Сергея Григорович

Крымская зима

И я выживала. После ноябрьских праздников бабушка Нина уже с чистой совестью поместила меня в Евпаторийский интернат для детей, больных туберкулезом, и улетела в Ленинград. Я не была заброшена. Бабушка Клавдия навещала меня каждый день, а по воскресеньям забирала к себе. И я одержимо продолжала терзать ее пианино, пытаясь хрипеть «Бухенвальдский набат». Но у меня это никак не получалось. Зато я довольно успешно разучила песенку «Хотят ли русские войны», а затем

Полем вдоль берега крутого,

мимо хат,

в серой шинели рядового

шел солдат…

Бабушка Клавдия стремилась переориентировать мои музыкальные вкусы, пытаясь разучивать со мной русские романсы типа «Калитки», но я была непреклонна, пока не услышала «Окрасился месяц багрянцем» в исполнении Лидии Руслановой. Всю неделю я бродила сама не своя и самозабвенно орала:

Ты помнишь, изменщик коварный,

как я доверялась тебе?

Для меня было колоссальным открытием, что песни совсем не обязательно тоненько выводить или торжественно басить. Вполне достаточно, и даже порой необходимо, просто орать их от души.

И еще я читала. Много и все подряд. Самой любимой моей книжкой была «ПРИНЦ И НИЩИЙ» Марка Твена. Ее я перечитывала в течение всей зимы.

Крымская зима миновала для меня совершенно незаметно. А уже в апреле обратно из Ленинграда прилетела бабушка Нина. И они с бабушкой Клавдией кудахтали над моей чахоточной особой все следующее лето.

Не Софроницкий

Меня привезли обратно в родительский дом в Сталинск-Кузнецкий к началу августа, чтобы я прошла прослушивание в нашу районную музыкальную школу. Дома меня ожидал сюрприз: моя младшая сестренка. Я знала, что она у меня есть. Потому что, пока жила дома, постоянно навещала ее с отцом в деревне на горе у кормилицы, которая держала коз и у которой своих детей было четверо. А у моей мамы не было молока. Да и не планировали они мою Аленку. Просто, когда отменили запрет на аборты, было поздно. А к кормилице ее определили, чтобы не повторился такой же рахит, как у меня.

Я плохо представляла себе, что там они могли или не могли планировать. Тем более что бабушка Нина говорила, что Аленку мне купили на заказ, вместо немецкой куклы. Правда, немецкую куклу я помнила хорошо, мне ее торжественно вручили всей семьей. Но уже где-то через пару часов она была разобрана на составные части.

— Такая кукла пропала! — чуть не рыдала матушка, отшлепывая меня.

Но зато я теперь знала, как закрываются и открываются куклины глаза и где у куклы пищалка. Конечно, сестричку Аленушку спрятали от меня подальше, пока я не поумнела.

И еще у нас появилась няня Шура. Ее имя было написано на ее пальцах (указательном, среднем, безымянном и мизинце) ее левой руки. В отличие от моих родителей, она курила «козью ножку», скручивая ее из обрывка газеты и засыпая туда рыночный самосад. И у нее была балалайка, на которой она лихо играла, пока родители ходили на работу.

Мы с ней подружились, распевая дуэтом «Окрасился месяц багрянцем». А еще она любила петь потрясающую песню «Оля любила реку». Я эту песню тоже разучила и подпевала с дрожью в голосе:

Вдруг достает он кинжал,

молча над Олей склонился.

Оля закрыла глаза,

в речку венок покатился.

НяниШурину балалайку я освоила в три дня.

Прослушивание в музыкальную школу я прошла, но только на вечернее отделение и только потому, что папин друг, дядя Мартин, преподавал в той школе кларнет. С мамой была истерика по поводу того, что и здесь от меня никакого проку. Отец долго ее уговаривал, но под конец вспылил и заорал, что нечего из ребенка Владимира Софроницкого выжимать, что у нее самой-то вообще никакого слуха, а ее музыкальные предки дальше стародеревенского цыганского хора у господина Шубина не пошли!

Вот так я впервые услышала имя великого пианиста Владимира Софроницкого. Потом я не пропускала ни одной радиопередачи о нем. Все пластинки с записями игры Владимира Софроницкого были в моей коллекции. В Википедии вы прочтете, что всю жизнь Владимир Владимирович ненавидел концертные записи, он называл их — «мои трупы», но, увидеть и услышать игру живого маэстро мне не довелось — он умер в конце августа 1961 года в возрасте шестидесяти лет, в Москве, за три года до возвращения моего семейства из Сибири.

После ссоры, на почве моей музыкальной бездарности, родители почти две недели не разговаривали. А мы с няней Шурой зачастили на утренние сеансы в кино во Дворец Алюминьщиков, где четыре раза подряд посмотрели мультик «Чипполино», после чего я решила стать скрипачом, как мальчик Груша.

Забудь о скрипке

— Мам, пап! Я буду скрипачом!

— Ну да, ну да…

Они соглашались. Я им верила. Из Ленинграда пришел контейнер. Дворник дядя Тагир со своими товарищами втащили его на третий этаж в нашу квартиру. Когда контейнер раскурочили, там было совершенно новенькое пианино «Красный Октябрь».

Рояль превратился в большую подставку под мамины герань, фиалки и кактусы.

Пригласили настройщика из городского управления культуры. Длинный сутулый дядька оказался «своим человеком», из прибалтийских немцев, Фридрих Оттович Корх.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 212
печатная A5
от 477