электронная
120
печатная A5
482
18+
Искусство жить (с)нами

Бесплатный фрагмент - Искусство жить (с)нами

Объем:
264 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-9801-2
электронная
от 120
печатная A5
от 482

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Данный текст содержит описание откровенных сцен сексуального насилия, воздействия психотропных веществ на разум человека и нецензурную лексику. В связи со всем вышеперечисленным, данная книга не рекомендована для прочтения лицам младше 21 года.

Но если опустить рамки закона, и общепринятых норм то эта та книга, которую должен прочесть каждый.

«Единственная цель, к которой стремится человек и человечество в целом — это избавление от человечности»

«Крещение Еремея»
1919 г.

— Еремей Иванович, мы так рады, что Вы согласились помочь нам в этой экспедиции, когда мне позвонила Людмила Владимировна и предложила вашу помощь, Я даже не сразу поверила, что Вы можете к нам присоединиться.

Женщина высокая, коренастая, с сибирскими чертами лица резво переставляла обутые в высокие валенки ноги в рыхлом лесном снегу. Её алые от мороза щёки светились в добродушной сельской улыбке, а взгляд игриво блуждал по великанам-соснам, в поиске какой-нибудь быстрой живности.

— О! Еремей Иванович, смотрите! — живым резвым голосом позвала она мужчину лет сорока, в кроличьей шапке и с густой, но не длинной бородой. — Вон там! — женщина указала рукой облачённой в шерстяную варежку на небольшую ель. — Видите чёрное пятнышко?

— Ой, да неужто норка? — будучи натуралистом, мужчина как-то по-детски заулыбался.

— Она самая, — уже намного тише, почти шёпотом подтвердила сибирячка, снимая с плеча охотничье ружьё. — Сейчас Я ей…

Громкий выстрел опередил слова Еремея и эхом пробудил бескрайнюю тайгу на многие километры вдаль. Со всех сторон завился гул испуганных птиц, оповещая лес о прибытии в своём нутре человека. Чёрная тушка зверька безжизненно сорвалась с ели и шмякнулась в пушистые объятья нетронутого снега.

— Клавдия Степановна! Ну, за что же вы животинку то, а? Ведь красивая была, — осторожна возмутился Еремей, чтобы не показать излишней городской мягкости.

— Потому-то и стрельнула, что красивая. Какой знатный воротник получится вашей жёнушке. Людмила Владимировна любит такую красоту, это Я знаю, — с гордостью проговорила женщина-егерь, подзывая помощника принести им мёртвого зверька.

— И Я знаю… — тихо промолвил Еремей.

Еремей Иванович был женат на прекрасной женщине, на Людмиле Владимировне. Член партийного совета, человек слова, настоящая советская женщина, о лучшей жене, как говорили ему родные, и мечтать грех, и, как все женщины, Людмила Владимировна и вправду любила красоту, тем более при посту, на котором она состояла, эта красота доставалась ей без особого труда. Еремей Иванович так же был замечательным супругом. Учёный-натуралист, известный не только на территории Советского Союза, академик, доктор наук в области химии и биологии, один из самых выдающихся учёных страны того времени, ставший этаким не без помощи всеобъемлющего влияния своей супруги.

Когда Людмила Владимировна сообщила Еремею, что собирается экспедиция на место происшествия неизведанного природного катаклизма в тайге и спросила, хотел ли он поучаствовать в этом, Еремей сначала отказался. В его планы входило написание нескольких кандидатских работ и поездка в родную деревню, чтобы навестить старых родителей. Но Людмила Владимировна дала понять супругу, что участие в этой экспедиции очень важно для статуса их семьи, как передовой в стране. Жена — член совета правления партии, добросовестный политик, а муж — учёный, один из первых исследователей загадочного, пока что секретного, феномена тайги. Да и опять же, как же долг перед Родиной? Есть обязанности, которые нельзя игнорировать. Исследование в этой сфере, могут принести процветанию всем народам Советов, и таким нельзя пренебрегать.

Общие, высшие интересы стали выше личностных интересов Еремея, и он согласился участвовать в экспедиции. В общем счёте, в первой экспедиции принимали участие четверо учёных, не считая двух десятков военных, егерей и разнорабочих, но особое внимание уделялось именно Еремею Ивановичу.

— Эй, Мишка! — окликнула молодого парня егерь — Клавдия Степановна. — Клади норку в мешок, да налей нам с Еремеем Ивановичем чаю из термоса.

Парень в солдатской форме быстро кивнул и побежал в конец строя идущей группы, где лошади несли весь основной груз экспедиции.

— Вы уж извините, что нам приходится пешком всё это расстояние джинжеляпать, но был приказ сверху, что нужно обследовать не только сам эпицентр феномена, но и радиус аж в пятьдесят вёрст. А хорошо всё обследовать-то с воздуха не получится, сами понимаете, — извиняющимся тоном начала Клавдия Степановна.

— Конечно, Я всё понимаю. И Я только рад, что у меня есть такая хорошая возможность, вживую наблюдать всю красоту тайги, — ответил Еремей и в мыслях своих произнёс: «Только этому и рад».

— Это ещё что, через пару часов дойдём до реки. По льду переправимся, вот там будет красота.

— А не рановато по льду-то? Ноябрь ведь.

— Уж по этому поводу не переживайте Еремей Иванович, — засмеялась сибирячка. — У нас в тайге лёд встаёт рано. Когда у вас в Москве последние яблочки с дерева срывают, у нас ребятня уже на санках катается во всю, — улыбающееся выражение лица егеря изменилось на гримасы возмущения и власти, она повернулась и закричала в конец строя, — Мишка! Где тебя черти дерут?! Неси чай!


***


Выйдя на берег, взору Еремея открылась картина, рождённая возможно самым талантливым художником, из всех существовавших когда-либо. Холст бытия пестрел всеми красками зимней тайги, то есть миллионами оттенков белого, чёрного, голубого и тёмно-зелёного.

Клавдия Степановна не обманула, неширокая речка и вправду стояла, скованная льдами и обильно присыпанная сверху снегом, по обоим берегам которой ровной величественной стеной росли густые ряды зелёных сосен. Первыми к реке выбежала тройка собак-волкодавов, которые сопровождали экспедицию, охраняя людей и лошадей от диких хищников. Собаки быстро обнюхали берег, вышли на лёд и вились по кругу где-то посередине реки.

— А на обратном пути можно будет порыбачить, если конечно вам рыбку не жалко, — с деревенской усмешкой сострила сибирячка. — Здесь у нас подлёдная рыбалка славится, вот таких карасей мужики порой достают, что в лунку не пролезают, — женщина условно показала рыбу размеров в половину своей руки.

Еремей сделал вид, будто не услышал сарказма и первым ступил на лёд, добро присыпанный снегом.

— Еремей Иванович, обождите немного. Сейчас лошадок подождём, нужно груза с них снять, чтобы вес в группе распределить. Сами понимаете, лёд твёрдый, но лошадь сама по себе животное тяжёлое, — окликнула его егерь.

Еремей остановился и пошёл обратно.

Когда вся группа собралась у берега, участники экспедиции начали постепенно разгружать лошадей, каждый забирая свои вещи. Еремей одним из последних забрал свой рюкзак и сумку с приборами, для взятия проб.

— Ну, вот и славно, а теперь идёмте, — скомандовала Клавдия Степановна.

Еремей снова шагнул на лёд и пошёл как можно быстрее, чтобы хоть немного отстать от компании навязчивой Клавдии Степановны, общение с которой, порядком осложняло ему созерцание красот сибирских пейзажей. Шагая вперёд, Еремей заметил, что валенки проваливались в снег сначала на двадцать сантиметров, а чуть позже стали проваливаться на тридцать, и сам шаг по льду становится всё мягче.

Еремей оглянулся назад, вся шеренга группы затормозилась, впередистоящие суетно осматривали ноги, кто-то раскапывал снег.

— Что там у вас?! — крикнул Еремей группе, пройдя больше половины пути.

— Лёд мокрый! — пришёл ему в ответ крик егеря.

Кони стоящие всё это время смирно начали беспокойно мотать головой, вырывая поводья у хозяев.

— Под воду уходит! — крикнул кто-то из толпы.

На крик обернулась вся экспедиция и увидела, как пёстрая молодая кобыла, стоявшая позади всех, медленно погружается в мокрый снег. Тут же вся тайга наполнилось испуганным лошадиным визгом. Ничего подобного ранее Еремей не слышал. Дикий жалобный крик забирался в самую душу, рождая внутри неё неописуемый страх и жажду жить.

Все кони как взбесились, вырвали поводья и галопом рванули к берегу, но опора под ногами таяла слишком быстро, и вытаскивать копыта из киселеобразного сыпучего льда было всё сложнее. И чем ближе был берег, тем быстрее лошади застревали и тонули в ледяном песке. Все участники экспедиции так же бросились врассыпную, самые отчаянные пытались сохранить припасы, но тяжёлые сумки топили своих спасителей ещё быстрее.

Еремей с ужасом посмотрел на свои ноги. Валенки сильно намокли и как будто уходили в снег. Мелкие льдинки, вперемешку с густой кисельно-образной водой, затягивали стопы под его весом.

— Еремей Иванович! — женский испуганный крик вывел его из ступора.

Он поднял глаза и увидел, как Клавдия Степановна утопла по оба бедра в жидком льду где-то посередине реки, возможно пытаясь добежать до него. Стараясь выдернуть ноги из сковавшей её жижи, она опиралась на ружьё, которое использовала как посох.

Обернувшись назад, Еремей посмотрел на берег, до него оставалось метров сто, до Клавдии Степановны, примерно столько же.

Он закрыл глаза, все звуки обострились, они, как сотни иголок, били в самый центр его разума, визгом лощадей, лаем собак, криком испуганных солдат, мольбой Клавдии Степановны о спасении.

Еремей открыл глаза и резким движением через голову скинул тяжёлый меховой тулуп вместе с рюкзаком, вылез из мокрых валенок и, ступая на снег толстыми, шерстяными носками быстро побежал в сторону берега. Без лишнего груза он мгновенно, как когда-то в школе, за несколько секунд пересёк стометровку и лицом рухнул в снег на берегу уже той стороны реки. Крепко прижав руки к ушам, он кричал в землю, чтобы заглушить несущиеся к нему со всех сторон мольбы страха, источаемые человеческим и животным желанием жить. «Для стыда и самотерзания ещё будет время», — говорил Еремею спокойный внутренний шёпот, «нужно только провалиться сквозь этот снег, как можно глубже, к чёрной обледенелой земле, чтобы никто из людей не видел тебя таким, какой ты есть, чтобы не дай Бог никто не сообщил твоей жене, какой ты на самом деле, и уж тем более твоим родителям».

Прошла вечность, может чуть больше, скорее всего, минут десять, целых десять минут. От тепла тела снег на носках Еремея растаял, пропитался в шерсть и снова застыл. Пальцы на руках, которые были прижаты к ушам, Еремей не чувствовал, вполне возможно что они посинели от холода.

Что-то прошлось по его волосам, потом по лбу и снова по волосам. Гладкий язык и тёплая слюна на лице. Еремей открыл глаза и увидел нависающую над собой одну из собак-волкодавов. Она глубоко дышала и смотрела вдаль, на гладь замёрзшей реки. Еремей оторвал примёрзшие к ушам руки и прислушался.

Тишина.

Собака громко гавкнула, что у Еремея задрожала голова, и в ответ со стороны реки донесся дружный парный лай.

Аккуратно, боясь чужого взгляда, Еремей поднял голову и посмотрел на реку. Воды стояли скованные льдом, точно так же, как он их видал двадцать минут назад с другого берега. Ледяной кисель впитал в себя тяжёлые объекты и сам не сдвинулся ни на метр. По всей площади дальней половины реки раскидан груз, который был снят своими хозяевами и не утоплен вместе с ними в сыпучем льду. В большом мешке с провизией, что был брошен недалеко от противоположного берега, мордами рылись две собаки.

Еремей ещё раз посмотрел на пса, который стоял над ним. Это был бурят-монгольский волкодав, его густая чёрная шерсть развивалась на ветру, а сама стать пса выглядела сильной и гордой. Пёс смотрел на своих сородичей, которые были увлечены едой, и снова громко гавкнул. Звук эхом разнёсся по мёртвой тишине. Те вытащили морды из мешка, огляделись вокруг и снова продолжили трапезу.

Бурят-монгольский волкодав сорвался с места и быстро побежал по льду в сторону псов. Большие тяжёлые лапы наступали на лёд, но не проваливались, возможно, масса собак была меньше той критической, которую не выдерживал верхний слой, так же дело могло быть в площади покрытия давления на лёд, хотя это маловероятно. Скорее всего, всё-таки масса и скорость.

Подувший холодный ветер легко продул толстенный шерстяной свитер. Еремея окутала дрожь. Встав на ноги, он отряхнул снег с одежды и внимательно оглядел весь противоположный берег. Людей видно не было, лошадей тоже. Насколько понимал Еремей, собаки, сопровождавшие их экспедицию, были хорошо надрессированы на защиту и спасение людей от диких животных. И чтобы не случилась, любой из этих псов должен следовать за человеком, ибо там, где человек, там дом и тепло, там еда. Все псы здесь, никто из них не пошёл на тот берег в лес, соответственно скорей всего никого из людей, за которыми можно было бы следовать, в том лесу нет.

— Не может быть… — рухнуло на душе Еремея. Ноги его обмякли и он медленно, присев на колени зарыдал. Громко, не стесняясь всхлипов, слёз, криков, он отдавал свою скорбь и сожаление тайге.

Все собаки тут же обратили внимание на него и, оторвавшись от пойка, подбежали к единственному на многие десятки километров живому человеку, которого нужно по зову древних отчих инстинктов защищать и оберегать.

Трое псов одинаково больших и могучих, двое черношёрстных хотошо (бурят-монгольских волкодава) и одна пиренейская горная сторожевая кипельно-белого цвета. Псы несколько раз обошли вокруг человек и сели неподалёку, принюхиваясь к окружающим запахам.

Когда разум Еремея понемногу начал просветлятся, он утёр слёзы и впервые внимательно рассмотрел собак. Будучи натуралистом, он отлично знал их породы, и был крайне удивлён, что в тайге на далёкой заставе, у егерей на службе состоят такие отличные по всем параметром псы.

Холод быстро завладел телом Еремея, он подошёл к одному из хотошо и обнял лохматого чёрного пса. Собака не сопротивлялась и спокойно приняла объятье. Тепло животного быстро разлилось по телу Еремея, но стоило ему отпустить пса, как дрожь снова возвращалась.

Если верить собакам, то группа и вправду могла утонуть во всём своём составе, и вернуться на заставу, чтобы просить о помощи некому. С той же стороны, если некому вернуться на заставу, то и некому рассказать о том позорном, бесчеловечном поступке Еремея.

Еремей глубоко вздохнул. На душе было тяжко и погано, но нужно было думать, какой следующий шаг спасёт ему жизнь, ведь был вполне реальный шанс вернуться в Москву и при этом сохранить незапятнанное имя.

Он отпустил собаку и подошёл к краю берега. Истоптанный его и собачьими следами снег, всё так же лежал на крепком с виду льду. Все припасы, находились на противоположной половине реки, идти за ними было бы безумием. На этой же половине находился только его рюкзак, сумка, снятый тулуп, шапка, и затянутые на половину в лёд валенки.

При мысли о том, что нужно будет ещё раз вступать на поверхность этой реки, Еремея одолевал панический ужас. Он представлял, что где-то здесь, на дне, или скорей всего в толще бегущих под силой течения вод, несутся под этой коркой сыпучего льда тела двух с-лишнем десятков людей, и нескольких лошадей.

— Э-ге-гей! Люди! Ау! — на всякий случай закричал Еремей, скорее для собственного убеждения, нежели надеясь найти отклик.

Фраза эхом разлетелась по тайге, не найдя ушей, которые были бы способны понять человеческую речь.

К Еремею подбежал белый пёс и активно начал облизывать ему замёрзшие пальцы.

— Дружок… — присел на колено и начал гладить пса за холку мужчина. — Дружище ты мой, белый, хороший… верный. Ты поможешь мне? Принеси мне, пожалуйста, тулуп, вон тот, — он указал несгибаемой кистью в стороны своих вещей. — Давай. Фас! Апорт! Взять! Принеси, тебе же не сложно, ты не утонишь… а Я утону, — блеск отчаянья снова скатывался на глазах Ерёмы.

И сколько бы не просил Еремей собак принести ему его вещи, они не пытались. Утерев покрывшуюся инеем бороду, он по-звериному закричал, да так, что бывалые псы поднялись с земли и насторожили уши.

— А! Мамочки, как холодно! Аааа!


***


Холод позволял думать Еремею быстро и решительно. Он понимал, что если не добыть тёплой одежды, то в любом случае он умрёт от переохлаждения. А выйдя на лёд, есть хоть какой-то малый шанс, что быстрое передвижение не даст опоре под ногами затянуть его.

Еремей подошёл к самому краю берега, лёг на снег животом, по-солдатски подполз ко льду и разгрёб снег руками. Верхний слой льда выглядел как мелкая белая стружка, оставленная после бурения лунки, хорошо скованная морозом. Он аккуратно, дрожащий от холода и страха рукой, потрогал поверхность, как и ожидалась, она была твёрдая. Тогда Еремей со всей силы надавил ладонью на лёд, никаких изменений не было.

— Интересно… — пробормотал академик себе под нос.

Научный интерес понемногу стал вытеснять из разума страх. Еремей поднялся на ноги и посмотрел на собак. Те спокойно лежали на снегу неподалёку.

«Ладно, если буду кричать, то подбегут», — подумал он.

Глубоко вздохнув, Еремей шагнул обеими ногами на лёд на расстояние буквально тридцати сантиметров от берега.

— Раз, два, три, четыре, пять, — считал академик, внимательно наблюдая за своими стопами. — Шесть….

Верхняя корка, как будто не тая, а расплавляясь, начала растекаться под шерстяными носками. Как только маленькие кристаллики белого льда стали расступаться под стопами мужчины, он тут же сорвался с места и одним прыжком добрался до берега.

— Ясненько… — сказал Ерёма в пустоту. — Барбосы! — крикнул он собакам, всё так же лежащим на снегу. — Если Я утону, передайте моей жене, что Я ошибся!

Отойдя немного назад для разгона, Еремей Иванович, что было сил, побежал по льду в сторону своего тулупа. Как и в прошлый раз, стометровку он преодолел быстро. Остановившись у вещей, он начал громко, чтобы перекричать собственную панику считать вслух.

— РАЗ! ДВА! ТРИ! ЧЕТЫРЕ…

Подобрав тулуп и шапку, не дожидаясь шестой секунды, он помчался обратно к берегу. Добежав, Еремей упал на землю и громко рассмеялся, борясь с приступом сильнейшего кашля. Подойдя к рядом лежащему белому псу, он укрыл его и себя тулупом, чтобы быстрее нагреть нужную температуру внутри верхней одежды.

— Вот, видишь, Белый, тулуп нам добыл, вот сейчас отдышусь и рюкзак с сумкой добуду.

Немного отогревшись, Еремей таким же способом вернул со льда рюкзак и сумку, в которой была собрана маленькая химическая лаборатория, для взятия первичных проб. Рисковать и пытаться выдернуть из ледяной хватки свои валенки Еремей не стал.

В рюкзаке в основном были личные вещи Еремея, сменная одежда, блокноты, книга и несколько справочников. Самым полезным, на тот момент в рюкзаке было только две банки паштета и банка консервированной кильки. Во внутреннем кармане Еремей так же нашёл швейцарский нож с компасом, подаренный коллегами из Швейцарии. Из сумки с химической лабораторией академик достал две спиртовки и спички.

— Вот так вот, братцы… — сказал он собакам, раздирая на листы справочник по метеорологии.

Порезав на куски часть брезента от сумки, Еремей примотал два плотных куска ткани к стопам тонкими шнурками, это должно было заменить подошву обуви. Наломав от мёртвого дерева горку мелких веток, он сложил их под большой сосной, по округе которой было не так много снега. В туже кучу к мелким веткам пошли оторванные листы справочника. Еремей поджёг обе спиртовки и, укрывая их от ветра, поставил под низ костра. Бумага быстро прогорела, а мелкие ветки дали только мутный белый дым.

— Нет, нет, нет… — зашептал Еремей, стараясь раздуть пламя на мокрой древесине. — Бляха-муха! А-а, чёрт!

Ни одна из попыток разжечь костёр не увенчались успехом. Бумага быстро прогорала, не успевая высушить и поджечь дерево.

— Барбос! — обратился он к белому псу. Размышлять вслух, было для него сейчас единственной возможностью рассуждать здраво. — Мы ведь от Ванавара шли вверх, да? Кажется, на север… значит, село ниже будет, а где будет село, там и переправа. Я ведь прав, а, Барбос?

Собака лишь быстро дышала в ответ.

Собрав все вещи, покрепче укутавшись в тулуп, Еремей отправился вдоль реки на юг в сторону села Ванавара. Собаки, даже без каких-либо команд, тут же пошли за ним. Чтобы забить тяжёлый голос в голове, который называется мыслями, Еремей продолжал громко разговаривать с псами.

— Зачем нужно было вообще переходить реку? «Феномен» то был всё равно по той стороне. Какая глупость… просто глупость. Настоящим виновником всех их смертей есть тот, кто написал этот безумный план. Это он виноват, не Я. Насколько нужно было быть некомпетентным в своём деле, чтобы по плану, вы слышите меня?! По плану! Написать переход реки по льду в начале ноября месяца. Это безумие! Уж не знаю, конечно, что там со льдом было, но даже такое можно было предусмотреть. И что тут такого, что Я не побежал её спасать? Даже если она побежала меня спасать. А может она и не бежала меня спасать, может она просто поняла, что по ту сторону реки спастись невозможно, вот и побежала на этот берег. Ну, извините меня, если она не догадалась снять тулуп ради собственной жизни, а Я догадался, не уж-то из-за этого меня теперь расстреляют как врага народа?

Один из псов громко гавкнул в сторону леса, остальные его сородичи тут же навострили уши и посмотрели в ту же сторону.

— И Я о том же! Хотя жалко, конечно, женщину, неплохая была, хоть и болтливая слишком. Но нельзя о покойных плохо говорить. Царства ей… — Еремей потянулся было рукой перекреститься, но тут же шлёпнул себя ладонью по лбу.

Высокая должность в атеистическом государстве, а уж тем более в научных кругах, со временем, кнутом или пряником, выводит из человека истинные и неистинные позывы к теологическим религиям. Но привычки, устоявшиеся ещё с царского детства, привитые бабками и дедами, глубоко врезаются в суть личности. Хочешь не хочешь, а по деревяшке постучишь и через плечо поплюёшь, привычка. Вот и приходится в зрелом возрасте отучаться, а то, боже упаси, скажешь в научных кругах «Боже упаси!», так ведь не поймут, что это просто приговорка такая, ещё, чего доброго, усомнятся в личном научном атеизме учёного, и тогда прощай доброе положение в обществе. Так что таким злостным привычкам, как перекреститься, при развитом социализме, нет места даже, когда учёный в одиночестве.

— Да… — протянул Еремей. — Жалко, когда молодые и красивые погибают. У неё ведь и мужа-то не было, пади, кольца-то Я не видел. И детей не было, наверное, а может-то и вообще девка нетронутая была. Кто знает. А ведь каких ребятишек могла нарожать, сильных, здоровых, сибиряков! — сказал он это громко, с гордостью, как будто говорил о своих детях. — А вот у нас с Людмилой Владимировной детишек заделать так и не получилось. Я ей говорю, давай усыновим мальчишку беспризорника, а она говорил, мол: «Не нужно мне чужих оборванцев, грязь разносить только». А Я хотел бы, ребятишек-то. Чтобы улыбались мне по утрам, бежали ко мне, когда Я домой прихожу, папкой называли, а как подрастут, отцом. А, нет, не разрешает Людмила Владимировна, бранится, — на глазах Еремея Ивановича выступили горькие мужские слёзы, он утёр их шапкой. — Может, конечно, Я и много чего хочу. Я вот, например, хотел не в эту экспедицию ехать, а к родителям в деревню. Они уже совсем старые, с года на год помрут ведь, а Я их вижу раз в три лета, когда с делами попроще. Да и вообще, Я в биологи пошёл, что бы саму жизнь изучать, а мне сказали, что стране нужны химики, и вожусь Я теперь с реагентами. А Я ведь не этого хотел! Но все говорят про долг! Долг родине — будь химиком! Долг обществу — женись на достойной женщине и создай приличную советскую семью! И это всё хорошо, по высшим нравственным нормам, но почему же мне так тоскливо-то?

Еремей остановился и посмотрел на собак, одного из чёрных псов не было.

— А где монгола-бурят?

Собаки молча смотрели в сторону леса, оттуда послышался недалёкий лай. Псы залаяли своему сородичу в ответ и побежали в его сторону.

— Эй! Вы куда! Барбос! — закричал Еремей, но собаки не обращали на него внимания.

Страх остаться в тайге в одиночестве и без охраны, пересилил страх перед неизведанным, и Еремей недолго думая побежал вслед за собаками. Бежать пришлось быстро, но не долго, метров через двести, среди деревьев мелькнула чёрная шерсть бурята-монгольской собаки. Она что-то быстро откапывала под корнем большого дерева, когда к ней подбежали остальные собаки. После, в земле под большим корнем образовалась широкая дыра и в неё по очереди нырнули все три собаки. Еремей осторожно подошёл к дыре, и внимательно осмотрел её.

— Берлога что ли… — ели слышно прошептал он.

Приложив ухо ко входу в берлогу, он прислушался. Собачьего скулежа слышное не было, только ровное быстрое дыхание.

— Эй! — крикнул он в берлогу.

В ответ из берлоги послышался скупой лай.

Еремей бросил сумки на снег, встал на четвереньки и полез внутрь. Берлога начиналась между больших корней и уходила вглубь под дерево. Лаз был на удивление просторным, видно для большого медведя. Проползя метра три в кромешной темноте, Еремей уткнулся лицом в мягкую собачью шерсть. Пёс немного пододвинулся, и Еремей смог пролезть дальше. Поняв на ощупь, и то, что он находится в самой берлоги, он достал из-за пазухи коробок спичек и зажёг одну. Сама берлога была просторной вширь и достаточно высокой, в которой Еремей мог сидеть на полу и не упираться головой в потолок. Здесь было сухо и тепло, рыхлая земля, как термос, сохраняла жар собачьего дыханья и тела. На земляном полу лежали клочки медвежьей шерсти. Скорее всего, берлога была прошлогодней, а медведя, наверное, извели охотники. По крайней мере, Еремей на это очень надеялся. «Тем не менее, собаки сюда залезли первыми» — думал Еремей, — «а собака существо чуткое, и излишней опасности себя подвергать не будет».

Выбравшись наружу, мужчина затащил в берлогу сумки и закидал вход в берлогу хвойными ветками. Внутри берлоги он уложил одного пса так, чтобы он своею спиной прикрывал лаз, тот был не против. Достав из сумки спиртовку, Еремей зажёг её и наполнил своё укрытие светом. Разводить, пусть даже маленький костёр, в таком тесном подземном пространстве было опрометчиво, а спиртовка своим маленьким огоньком добавляла хоть и немного, но уюта.

Берлога быстро нагрелась, да так, что Еремею стало жарко. Он снял свой тулуп и постелил его на земляной пол вместо постели. Его импровизированная обувь сильно промокла, Еремей так же снял её и поставил поближе к спиртовке, надеясь на то, что маленькое пламя поможет шерсти быстрее просохнуть. Еды было очень мало, при условии, что до села оставалось километров сорок. Еремей швейцарским ножом откупорил одну банку паштета и слегка подогрел её на спиртовке. Потом съел ровно половину банки, а вторую половину разделил между псами, давая паштет с пальцев.

— Извините, братцы, вы сегодня уже кушали, а Я почти нет, так что так…

Собаки и не возражали такому раскладу, они спокойно положили свои большие головы на землю и уснули. Вскоре Еремей тоже лёг на тулуп и быстро провалился в усталый сон.


***


— Еремей, что есть процветание? — голос сочился сквозь темноту, не давая распознать себя.

— Может цветение… — отвечал Еремей, чувствуя непривычную лёгкость в словах, как будто голос его был звонок и приятен как у молодого юноши.

— Как цветение цветка? — продолжал вопрошать неведомый собеседник, при этом зная ответы на все вопросы.

— Нет, не как цветок, как Человек. Если бы Я мог годами не вставать с места на которое сел, и при этом не испытывать чувства, что жизнь протекает мимо меня, это и было бы процветание.

Еремей проснулся от холода. Стоило ему открыть глаза, но картина не менялась. Тьма ровняла его способность видеть со слепотой. Торопливо натянув тулуп на дрожащее от стужи тело, Еремей быстро ощупал своё убежище. Собак в берлоги не было. Земля, на которой спали псы, была холодной, значит, ушли они давно. На ощупь он разжёг спиртовку и собрал выложенные вещи в рюкзак.

Снаружи, по лесу, крупными хлопьями сибирского снега разлеталось раннее утро. Тусклое северное солнце то ныряло в расплывчатый силуэт снегородных облаков, то являлось взору Еремея, как ровный, горящий вековым пламенем диск. Ни ветра, ни открытой взору жизни, только крупные белые хлопья, медленно застилающие следы трёх беглых псов.

Следы шли вглубь леса, дальше от реки и от сельской переправы.

— Едрёна мать… — выругался Еремей с непередаваемой интонацией русской тоски и сел наземь.

Вдруг со стороны леса, куда вели следы на снегу, раздался одинокий лай. Как ошпаренный, Еремей подскочил на ноги, крепко зажимая в руке рюкзак.

— Барбос! — крикнул он в пустоту и сорвался с места.

Лай повторился ещё раз более чётко, и мужчина ускорил бег. За собой Еремей оставлял множество одинаковых деревьев и сухих, усыпанных пышным снегом, кустарников. Судя по звуку, пёс должен был быть метрах в пятидесяти от него. Собачий лай снова повторился и совсем близко. Деревья перестали проноситься мимо, и мужчина выбежал на большую идеально ровную, белую от снега, круглую поляну. Он осмотрелся кругом, собак нигде не было, и вдруг лай раздался прямо перед его лицом, да так, что Еремей почувствовал дыхание этого звука, так как это было бы из пасти одного из его псов. Но перед его лицом никого не было.

От неожиданности Еремей рухнул назад. Настала давящая тишина, ни ветер, ни зверь, даже его собственные движения не могли её нарушить, звукам как будто было суждено на несколько мгновений умереть. Мужчина попытался выкрикнуть что-то, но звук не покидал его рта. Сказать, что Еремею стало страшно в тот момент, будет единственным правильным ходом. В такие моменты, если все старания человека не могут изменить ситуацию, то человек рискует пересечь грань безумия.

— Я люблю тебя, Еремей, — голос раздался в тишине, как воплощение всеобъятия родительской теплоты. Одновременно крепкий, как справедливое наставление отца, и мягкий, как заботливая ласка матери, голос не имел пола, неведомым методом объединяя в себе весь род мыслящих. — Ты устал, отдохни.

Скованный страхом Еремей не мог пошевелиться, не мог обернуться, чтобы узреть то неведомое, что порождало эти слова. Звук прижимающегося к земле под тяжестью медленных шагов снега коснулся его слуха. Шаги были гигантскими, их тяжесть вминала не только снег, но и чёрную землю под ним, мужчина чувствовал это спиной. Чем были ближе шаги, тем становилось более отчётливо слышно глубокое дыхание. Чтобы наполнить воздухом гигантские лёгкие, требовалось как минимум полминуты и полминуты на то, чтобы лёгкие опустошить от него. Когда шаги и дыхание остановились, то окаменелость тела Еремея сошла на нет. Он медленно, опасаясь резких движений, поднялся на ноги и повернулся.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 482