электронная
108
печатная A5
346
18+
Искусство отпирать замки

Бесплатный фрагмент - Искусство отпирать замки

Пособие для разорителей гнезд и всех сопричастных


5
Объем:
170 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-9569-6
электронная
от 108
печатная A5
от 346

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Отцу и деду

за мужество, проявленное во времена мне неизвестные,

но которые определили мое прошлое, настоящее и будущее

а также Хулио Денису

за сон, приснившийся в ночь

на шестое сентября две тысячи энного года

По лестнице, ведущей вниз

Ты попадешь на этаж, с которого спустился.

Вся эта комната — наглядный эпикриз

Тому, кто здесь сегодня очутился.

АВЕРС

ЛЬСТЕЦЫ НА БАРХАТНЫХ КУШЕТКАХ

1

Привычка думать вслух порождает различные курьезы.

Случалось, что незаметно для собеседника он переходил от диалога к монологу, адресуя ответ на ту или иную реплику исключительно самому себе. Незнакомые с его манерой изъясняться частенько оказывались в полной растерянности. К примеру, невестка могла ошибочно принять на свой счет обидное замечание, никак не относящееся к разговору, но отсылающее к одному смутному воспоминанию, на которое свекра подтолкнул яшмовый браслет у девушки на правом запястье.

Хорошая память на лица не мешала ему предпочитать прозвища. О существовании последних ни домочадцы, ни коллеги даже не догадывались. Но даже знай они это, вряд ли бы их мнение о старике изменилось. Он и без того считался эксцентричным социопатом, волей судьбы снискавшим славу и почет у тех, кого ненавидит всем сердцем.

Виолетта Евгеньевна положила папку с эскизами на кофейный столик. Птицеед появился минута в минуту. Не здороваясь, уселся в кресло и принялся перебирать бумаги. Женщина, наблюдавшая за его движениями, заметно нервничала. Птицеед был избирателен. Большинство набросков он удостоил мимолетным взглядом. Лишь два или три привлекли его внимание. Разглядывая их, он что-то шептал, очевидно, обдумывал увиденное. «Это никуда не годится», — слова прозвучали отрешенно, как будто их ветер занес с улицы. Мужчина поправил очки в роговой оправе и, молча, ретировался в свой кабинет.

— Пожалуй, комментарии излишни, — сказал Вальдшнеп. — Вы сами все видели.

— Но он даже не посмотрел на мою работу живьем! Со мной пришла девочка, она там в коридоре ждет! Готова показать вам и кардиган, и жакет. Мы почти все с собой принесли!

Фразы громоздились друг на друга, отделяемые между собой лишь короткими, но быстрыми вздохами.

Вальдшнеп развел руками:

— Ему не нужна модель, чтобы определить хорошее будет изделие или нет.

— Но, я так надеялась!

— Не отчаивайтесь. Это не конец света.

— Но…, — Виолетта Евгеньевна мотала головой, ища поддержки то у фарфоровой свиристели, подпирающей лапками альбом с репродукциями Густава Курбе, то у изящных пальцев Вальдшнепа, которые бесцеремонно барабанили по столу.

Тут дверь отварилась и на пороге вновь показался Птицеед. Потирая руки, он уверенными шагами направился к женщине. Когда он приблизился вплотную, Виолетта Евгеньевна инстинктивно отступила. Она очень боялась впасть в немилость даже после того, как он с ней обошелся. На Птицееде были другие очки. Квадратная оправа омолодила его на пару лет, оттеняя густые брови и выгодно подчеркивая средних размеров серо-голубые глаза, за стеклом кажущиеся больше.

— Так-то лучше! — улыбнулся он, возвращаясь на место. В миг его лицо помрачнело:

— Виолетта Александровна.

— Виолетта Евгеньевна.

— Ах да, Виолетта Евгеньевна! Напомните-ка мне, о чем мы с вами договаривались? Два месяца вы добивались встречи со мной, закидывали электронный ящик письмами. В конечном счете я пригласил вас сюда и посмотрел ваши эскизы. Вместо обещанных четырех вы представили двенадцать. Откуда такая наглость?

— Я думала,

— Напротив, вы совсем не думали. Почему всякой работнице ателье кажется, что она разбирается в моде?

— Умение шить не компенсирует отсутствие таланта или воображения, — вмешался Вальдшнеп.

— Это был риторический вопрос, — холодно отрезал Птицеед, закинув ногу на ногу.

— Я думала, вам понравится моя работа, — ответила Виолетта Евгеньевна, всхлипывая.

— Не буду лукавить, — тон слегка смягчился. — Одно изделие мне приглянулось. Что касается остального — это пустая трата моего времени.

— Модельный бизнес — штука жесткая, — добавил Вальдшнеп.

— Лучше помалкивай, — Птицеед повысил голос, — Вы не слушайте моего сына, Виолетта Евгеньевна. У нас с вами куда больше общего, чем с ним. Он уверен, что понимает моду. Напомадил усы, закрутив их кверху. Закатал рукава рубашки. Продел булавку в узел галстука. Сидит в жилете от Тома Форда и краснеет.

Когда Вальдшнеп нервничал или злился, у него обильно потели подмышки. Вот и сейчас он чувствовал, как взмокла сорочка.

— Что есть мода, если не набор недолговечных предпочтений? — Птицеед взял в руки один из эскизов. — Мне нравится. Особенно то, как вы обошлись с лифом у платья. Навевает art nouveau. Осталось найти гибсоновскую девушку.

Виолетта Евгеньевна так и не поняла, похвалил ее Птицеед или нет. Она исступленно смотрела на модельера, боясь сказать лишнего.

— Можете показать платье на модели?

Женщина кивнула, вытирая слезы. Пригласили ее помощницу.

— Конечно, на манекенщицу она не тянет, — протянул Птицеед. — Однако будем работать с тем, что имеем. Как вас зовут?

— Анна.

— Какой ваш натуральный цвет, Анна? Блонд совершенно не красит это холеное личико.

— Коричневый.

— Оставайтесь шатенкой! Нечего себя уродовать, — Птицеед ходил вокруг девушки кругами. — Значит так, пройдите, пожалуйста, вон туда и переоденьтесь. Учтите, только от вас зависит будущее Виолетты Евгеньевны.

Анна успела пожалеть о своем участии в этом предприятии. Но разве откажешь собственной тете. Тем более, что та так рьяно ее упрашивала: «Племяшечка, ну пожалуйста! Ты у нас такая красивая. Я сошью тебе столько отличных нарядов. На тебя посмотрят, тряпки мои оценят.» Никто, естественно, в успех не верил. Но когда на третье или четвертое письмо Виолетты Евгеньевны пришел ответ, все сразу всполошились. Анина мама, никогда о fashion-индустрии не помышлявшая, вдруг захотела сделать из дочери модель, но студентка в грубой форме открестилась от такой сомнительной затеи.

— Не желаю, видишь ли, вешалкой работать! — сказала Анна. — Никакие курсы мне не нужны. Да и вообще, для новой Водяновой я немного полновата.

— Это легко исправить, — встрял отец.

— Ну уж нет!

Анна примерила платье. Покрутилась перед зеркалом, поправила волосы. «А тот, что рядом со стариком — очень даже ничего. Симпатичный. Может попробовать заговорить с ним, когда все закончится? Мода-модой, а удачное замужество еще никто не отменял. Все-таки я достаточно красива, что бы этот высокомерный старик не думал.» — с этими мыслями вышла к Птицееду. Модельер стоял не шелохнувшись. Девушка следила за его глазами. Они скользили по ее фигуре снизу-вверх. После недолгих раздумий он заявил:

— Мне нравится вырез каре. Мне нравится мятно-кремовый пояс, делающий акцент на талии. Силуэт легок и воздушен. Вот только эти чудовищные туфли! Кто вам их выбрал?

— Это мои любимые лодочки! — ответила Анна вместо Виолетты Евгеньевны, которой и был предназначен вопрос, так как она придумывала образ.

— Моя дорогая! — Птицеед положил руки на плечи девушке. — Покуда век красоты короток, люди будут обречены любить уродство. Запомни. Немедленно избавься от них.

Анна послушно, но не скрывая возмущения, скинула туфли.

— Так-то лучше!

Минуту или две Птицеед смотрел на придуманный Виолеттой Евгеньевной наряд. Все замерли в ожидании. Один Вальдшнеп коротал время, листая новостную ленту в телефоне.

— Вот как мы поступим, — произнес модельер, сняв очки. — Я возьму у вас это платье, но при одном условии.

Не помня себя от радости, Виолетта Евгеньевна расплакалась. Излишняя эмоциональность женщины не производила на Птицееда должное впечатление.

— Разумеется, предложенный вами фасон пойдет на prêt-à-porter. Иначе никак. Я добавлю это платье в обновленную базовую коллекцию, которую покажут будущей весной. Мои юристы за пять или семь дней подготовят контракт вам на подпись. Будете получать небольшой процент в течение года. После — ваше платье целиком и полностью моя собственность. Вы шестой человек в моей практике, который сумел меня заинтересовать. Есть повод для гордости!

— Я…я…бы хотела работать у вас, — выпалила Виолетта Евгеньевна.

— Нет, это исключено.

— Но почему?!

В Анне росло отвращение к модельеру. Кем он себя возомнил? Девятизначные суммы на банковском счете не дают право так обращаться с людьми. Студенческий максимализм девушки еще не перешел в стадию затухания. Она была слишком восприимчива к любым проявлениям несправедливости, даже в тех случаях, когда оно искупалось деланым великодушием.

— Из двенадцати эскизов я принял только один. Вам это ни о чем не говорит? Хотите работать со мной, так приносите новые. Clara pacta claros faciunt amicos. Если будет получаться, кто знает, может и возьму вас к себе в команду.

Виолетта Евгеньевна больше не возражала, понимая, что не стоит пренебрегать расположением мэтра. Пусть даже столь призрачным.

— Хорошо, я согласна.

— Чудно! — глаза Птицееда мгновенно утратили к женщине всякий интерес. На этот раз модельер не забыл о манерах и попрощался прежде, чем уйти. — Мой сын проводит вас и вашу манекенщицу.

Дверь кабинета закрылась. На несколько секунд в комнате повисло неловкое молчание.

— Поздравляю, — небрежно бросил Вальдшнеп, не отрываясь от телефона. На этот раз он был занят какой-то примитивной игрой, где надо было распределять миниатюрные гексагоны по цветам, чтобы те исчезали и приносили вожделенные очки.

— Не подскажите, который сейчас час? — полюбопытствовала Анна, обратившись к Вальдшнепу.

— Без пятнадцати двенадцать, — буркнула Виолетта Евгеньевна, спутав племяннице карты.

Вальдшнеп вручил обеим гостям визитки и вывел их на улицу. Снаружи заморосил дождь, но вскоре усилился. Уступив дамам место под зонтом, Вальдшнеп поймал такси. Сев в машину, Анна, польщенная обходительностью молодого человека, послала тому воздушный поцелуй.

2

— J’apprends le russe à l’université parce que j’en ai besoin pour ma carrière professionnelle. En effet; j’étudie les Relations Internationales et nous devons maîtriser plusieurs langues étrangères. De plus, je trouve la langue russe jolie et c’est amusant d’écrire avec l’alphabet cyrillique! — она все говорила и говорила, не замолкая. Вальдшнеп одобрительно кивал головой. Он готов был простить ей все, лишь бы она почаще раскрывала рот, обнажая свои идеально ровные зубки, меж которых временами виднелся розовый язычок. Он украдкой ее оценивал, изображая вовлеченность в разговор. Научился этому у отца. Взгляд Вальдшнепа остановился на месте, где разветвлялась яремная вена. Он представил влажное пятнышко от духов, Roses De Chloé, например, и на миг выпал из реальности от возбуждения. Рассудок отошел в тень, а прожектор выхватил из тьмы образ похотливого создания, каким на самом деле являлся Вальдшнеп. Он пригладил уложенные назад волосы и облокотившись на барную стойку бросил пару банальных комплиментов. Собеседница оказалась не настолько дурна, чтобы сразу ответить на них флиртом. Единственной ошибкой было третий бокал шампанского. Девушка кокетничала, не выходя за пределы разумного. В отличие от сверстниц она не была так падка на мужскую лесть, вскормленную тугим кошельком. Ее привела сюда подружка, богатая дурочка, чей отец входил в круг близких друзей Птицееда. Знакомства, выстраивающиеся в цепочку случайных и не очень связей, рано или поздно превращаются в липкую паутину интриг и недомолвок. Особенно, если в самом центре этой ловчей сети находится только один человек.

— Il fait froid ici, non? — сказала она, поглаживая свои плечи. В зале действительно было не очень уютно. Кондиционер превратил зал в холодильную камеру, создавая контраст между знойным садом и, перетекающими одно в другое, помещениями особняка, которые были отданы гостям в распоряжение.

Каждого из приглашенных встречал привратник и сверял озвученное имя с теми, что имелись в соответствующих списках. Подковообразная лестница соединяла главный холл со вторым ярусом, где визитеры могли насладиться превосходной коллекцией картин, относящихся к творчеству прерафаэлитов. Год назад Птицееду удалось приобрести на одном из аукционов «Спелую вишню» Милле, ставшую для ее нового обладателя предметом особой гордости. Вальдшнеп предложил увидеть собрание его отца воочию, но студентка предпочла галереям свежий воздух. Он проводил ее на террасу, приобняв за талию. Вальдшнеп шел на поводу своих желаний. Выйдя во двор, он осмотрелся в поисках укромного местечка. То тут, то там встречались ему гости: модельеры и дизайнеры, манекенщики и манекенщицы, промышленники и бизнесмены, лицедеи и музыканты. Одним он пожимал руки, других целовал, источая приторные любезности. Незнакомые с ним лично, провожали взглядом. Недоверчивым, но уважительным.

Птицеед наблюдал за сыном с балкона. Скучая в обществе третьей жены, он смотрел на удаляющуюся фигуру Вальдшнепа, что прорезала дорогу в толпе. Девушка рядом была хороша собой, но неуклюжа. Птицеед предположил, что за длинной юбкой она прячет кривые ноги.

— Вам, мой дорогой Аристарх Романович, нужно быть поосторожнее… — Птицеед узнал голос, прозвучавший позади него, но не стал оборачиваться.

— Вы Там от икоты, случаем, еще не задохнулись? — язвительная усмешка скривила женский рот, окаймленный глубокими морщинами. — Вас сегодня, должно быть, часто вспоминают.

— Кто тебя пригласил?

Первая и третья жены Птицееда уставились друг на друга. Гвоздика смотрела на молодую избранницу мужа поверх темных очков. Примула легкомысленно прощебетала:

— Здравствуйте, Серафима Антоновна.

— Разве это так важно, мой дорогой? — с этой широкополой шляпкой Гвоздика напоминала гипертрофированный гриб. Сравнение, пришедшее на ум Примуле, рассмешило девушку. Она повернулась спиной к солнцу, опершись на балюстраду. В контуре полуденной звезды, слепящем взор, ее красота померкла. Остался лишь абрис, подчеркивающий совершенство фигуры, но не способный передать всю прелесть лица и нежность кожи.

— Как я могла пропустить юбилей моего ненаглядного, моего любимого! — Гвоздика вытянула руки. Вышедшие из полумрака комнаты на свет, они были болезненно-белыми.

— Ты сильно сдала за эти годы, — он принял ее объятия как ребенок, вынужденный терпеть ласки нелюбимой тети.

— Я и не сомневалась, что ты так скажешь. Ничего не меняется, — Гвоздика раскрыла позолоченный портсигар. Щелчок. Затем искорка. Струйка сизого дыма устремилась в небо, — Милочка, он вам еще не надоел?

Примула тактично промолчала. Что бы там про себя не думала эта пенсионерка, время давно уже не на ее стороне.

Все-таки кто?

— Ты хочешь знать, как я очутилась в твоем волчьем логове?

Птицеед гладил Примулу по светлым волосам, будто она была его домашним животным.

— Это я ее пригласила! — выскочила Орхидея. — Ну как я вам? — рыжеволосая девушка, как две капли воды похожая на Примулу, покрутилась перед присутствующими. Руки она держала на талии, позируя с гротескным артистизмом.

— Платье из твоей последней коллекции…, — заключила Гвоздика, стряхивая пепел вниз с балкона.

— К слову, оно попало в нее по чистой случайности, — добавила Примула. — Вы позволите, — девушка угостилась сигаретой у бывшей жены Птицееда, — Как там звали эту женщину?

— Виолетта Евгеньевна! — подсказала Орхидея. — Олег рассказывал мне о том, как вы с ней, Аристарх Романович, познакомились.

— Да уж, история из разряда чрезвычайно увлекательных, — процедил именинник сквозь зубы.

— Это не я выбрала платье, это оно выбрало меня! — заразительный смех Орхидеи сообщал светской беседе оттенки буффонады. В распоряжении девушки всегда имелся целый саквояж различных улыбок. Они были ее основной валютой, которой она расплачивалась за свои триумфы и промахи.

— Твоя невестка просто прелесть, — Гвоздика похлопала Птицееда по спине, — Жду не дождусь услышать твою речь на ужине, речь, полную скорби и безысходности, — на последнем слове она выбросила окурок на газон и поспешила удалиться.

— Ты подобрала хороший цвет, — похвалил Орхидею кутюрье. — Но вместо того, чтобы своевольничать, присмотрела бы за мужем!

— А что с ним не так? — спросили сестры одновременно.

— Милые мои дамы, а в особенности мадемуазель в голубом, — Птицеед подвел Орхидею к перилам. — Олежек в своем репертуаре.

— Впрочем, как и его отец, — невестка одарила Птицееда одной из тех улыбок, что она щедро раздавала всем, кого немножко презирала за излишнюю фамильярность. «Девочка с норовом» — говорил о ней модельер. Близняшки только казались дурочками. Это Птицеед понял сразу, как с ними познакомился. Поэтому держал с ними ухо востро.

— Вон там, видишь. Идет по направлению к лабиринту, — палец модельера остановился на фонтане, центре всей садово-парковой композиции.

Вальдшнеп выцепил у официанта два бокала мартини и предложил один своей спутнице. За его спиной высилась живая изгородь из бирючины, отделяющая извилистые тропы от остального сада. Они стояли здесь наедине, укрывшись под кроной молодого дуба. Вальдшнеп был уверен, что он вне досягаемости. Студентка понимала, переступить границы лабиринта — значит согласиться на любое обращение со стороны этого щеголя.

— J’ai un copain, — виновато промямлила она, пытаясь скрасить разочарование отказа наигранным сожалением. Она хотела вернуться на террасу, но Вальдшнеп уже схватил ее за запястье. Сделал это улыбаясь. Старался обратить все в шутку. Но ей не по душе были такие игры. Кое-как она высвободилась. Бокал выскочил из рук и упал на траву. Сын Птицееда раздавил его туфлей. Где же Ноэль, когда она так нужна? Сейчас бы развернуться и уйти. Говорил, покажет сад, а сам требует, чтобы я ему себя показала. Со всеми подробностями.

Девушка сделала шаг назад. Она не собиралась выслушивать извинения Вальдшнепа. Зря столько выпила. Видимо он за то время, что они беседовали, подсовывал ей бокал за бокалом. Ноги ее плохо слушались, но сделав над собой усилие, она пресекла очередную попытку до себя дотронуться. К резким движениям не прибегала, так как боялась упасть. Вместо этого бочком заковыляла к партеру, где двое молодых людей, дешево и не под стать торжеству одетых, заразительно смеялись над очередной небылицей, которую им рассказывал Зяблик.

— Françoise! — окликнул ее один из собравшихся. Увидев знакомое лицо, девушка испытала облегчение. Вальдшнеп подходить постеснялся. Он не любил младшего брата и его прихвостней.

— Может мы пока не проснулись, и сегодняшний день еще не наступил? — меланхолично пролепетала Орхидея, ставшая свидетельницей вышеописанной сцены. Птицеед и невестка стояли на балконе одни. Примула отлучилась припудрить носик.

— В таком случае, это мой сон.

— Нельзя знать наверняка. Однажды я проснулась на десять минут раньше будильника. Едва коснувшись подушки, я вновь провалилась в сон, как Алиса в кроличью нору. Мне грезилось, что я наложница некоего принца и моя миссия — разделить с ним ложе. Меня готовили к этому несколько дней. Обучали искусству танца и обольщения. Купали в молоке и наряжали. И вот в назначенный час меня провели в просторный и высокий шатер. Я лежала на красном бархате и ждала своего принца. И он пришел. Но не таким, каким я его себе представляла. То был огромный тигр, хищной поступью направлявшийся ко мне. Далее звон будильника и обычная жизнь с ее завтраками, обедами и ужинами. Что тут занимательного, спросите? Дело даже не в том, что за какие-то жалкие десять минут я успела прожить целую жизнь. Нет. В тот же день я спросила у Олега, а что снилось ему. «Что-то чертовски странное», — ответил он мне — «Я был тигром, которому в наложницы преподнесли тебя, моя прелестная Ксюша».

— Потрясающе, — удивился Птицеед. Его реакция была куда более сдержанной нежели то, что он чувствовал на самом деле. — Иногда я жалею, что женился не на тебе, а на твоей сестре.

— Ой зря вы так, Аристарх Романович! Мы друг другу ровня.

— Знаешь ли ты, Ксюшенька, почему такие как я, любят таких, как ты?

— Просветите.

— Ты молода и прекрасна.

— Только и всего. Здесь вы Америку не открыли, дорогой друг. Всем известно, что молодая супруга — способ мужчине отсрочить свою старость.

— Ты умна не по годам.

— Как и моя сестра.

— Как и твоя сестра. Даю голову на отсечение, вы в свое время частенько меня с Олегом дурили. Пока я не заставил одну из вас перекрасить волосы. До сих пор не знаю, ты ли та самая Ксения или нет.

— Хотите знать, видела ли я вас обнаженным?

— А ты видела?

— Вам этот вопрос не дает спать по ночам?

— Сплю я прекрасно, разве что кошмары…

— И вы называете такой сон прекрасным?

— Кошмары меня вдохновляют.

— Из вас получился бы отличный актер. Так и вижу вас в роли Кориолана.

— Не люблю Шекспира.

— Не любите?

— Он раб крайностей.

— А вы?

— Я их хозяин. Так что насчет…

— У одной из нас есть небольшая родинка в форме запятой на тыльной стороне левого бедра. Вы, как и ваш старший сын, человек с фантазией. Думаю, одной подсказки вам будет достаточно.

3

В дамской комнате Примула освежила макияж и поправила прическу а-ля Брижит Бордо из фильма «Бабета идет на войну». Она любила себя чрезмерно. Той всепоглощающей любовью, которая скорее отличает чувство матери к своему дитя, нежели эгоистичное обожание, свойственное ценителям собственной внешности. Даже сестру она любила по-особому. Как отражение в ней самой себя. В то же время жена Птицееда не была до конца уверена в том, кто она: Примула или Орхидея.

Она убрала косметичку в клатч. Все шло по плану. Птицеед поддался ее уговорам и обошелся без пресных посиделок в каком-нибудь из фешенебельных ресторанов Москвы. Поначалу он не хотел ехать во Францию, даже выпалил сгоряча, что продаст этот треклятый особняк, а вырученные деньги обналичит и сожжет в камине. Но передумал. В столицу пришли дожди и этим испортили модельеру настроение. Он ненавидел сырость, поэтому и покинул однажды Петербург, где вырос и впервые женился.

Пригород Орлеана радовал цветущей зеленью, искрящейся изумрудными переливами. Французское лето дышало терпкостью луга, смешавшейся с влажным дыханием Луары. Солнце, вытканное на небесном жаккарде, распустило свои лепестки и высунувшись цветком наружу, озарило долину медовым сиянием. Из амфор, которые мраморные нимфы водрузили себе на плечи, стекала в фонтан голубая вода. На его верхушке, подпираемой тремя вставшими на дыбы гиппокампусами, журчала жидкая лазурь. Она переливалась через край неглубокой раковины, падая серебристыми брызгами на круглый, белокаменный постамент.

Добраться до фонтана не минуя лабиринт было невозможно. Этим Вальдшнеп охотно пользовался, завлекая сюда девушек под различными предлогами. Орхидея разумеется знала о его увлечениях, но всякий раз изображала искреннее удивление, когда кто-нибудь брал на себя смелость развенчать образ примерного семьянина, которым среди домашних прикидывался Вальдшнеп.

Примула вышла в коридор и устремилась к лестнице. У самых ступеней она свернула вправо, и убедившись, что никто ее не заметил, зашла в библиотеку. Тихонько притворила за собой дверь. Они условились прятать письма друг другу во втором томе «Les Mystères de Paris». Девушка без труда нашла искомый стеллаж и нужную полку. Библиотека досталась Птицееду от прежнего хозяина. Она была пропитана духом biedermeier, что и побудило модельера, питающего страсть к старине и пассеисту по натуре, сохранить ее в первозданном виде. Громоздкий напольный глобус отсылал к викторианской эпохе. Примула привела его в движение. Шар медленно зашевелился и перед взглядом девушки дважды проплыли материки и океаны. Встретив в застекленной дверце шкафа свою тусклую копию, Примула кротко кивнула ей как сообщнице. Розовый конверт пах сандаловым деревом. Убрав письмо в сумочку, жена Птицееда спешно покинула помещение.

Он стоял возле фонтана, окруженный пестрыми клумбами. Солнце пекло нещадно. Вальдшнеп снял пиджак и бросил его на скамейку с кованой спинкой. «Скорей бы этот день кончился», — подумал он. Ему вспомнилось, как отец впервые привез его сюда. В ту пору Птицеед еще не знал, каково это быть разведенным. Вальдшнепу приглянулась одна девушка, его ровесница. Он встречал ее каждую субботу. Она гостила у садовника. Качалась на качелях и спускалась по склону в перелесок фотографировать насекомых. Из подслушанных разговоров Вальдшнеп узнал, что ее зовут Соланж. Однажды он поймал для нее богомола и посадил его в банку. Принес ей в знак добрых намерений. С великой торжественностью он вручил плененное насекомое, будто стеклянная тюрьма с букашкой внутри была чем-то сравнимым со Священным Граалем. Она что-то протараторила по-французски, а после освободила узника, стряхнув его в траву. Вальдшнеп расценил этот жест чересчур превратно и ушел от нее обиженный. Тем же вечером он рассказал обо всем матери. Она, потягивая оранжад, лишь посмеялась: «В твоей жизни будет очень много прекрасных девиц, Олежек!». Слабое утешение. Вальдшнеп часто подглядывал за своей зазнобой, а отец, зная о мытарствах сына, акцентировал внимание на его привилегированном положении.

— Она всего лишь дочь садовника. Не более. В то время как ты, — Птицеед ткнул Вальдшнепу пальцем в грудь. — Хозяин.

Четырнадцатилетний Вальдшнеп усвоил урок очень быстро. Именно в ту пору стала раскрываться его подлинная сущность. Неделю спустя он оставил на качелях букет тюльпанов, а еще через неделю подкараулил Соланж у реки, куда она любила наведываться в поисках натуры для своих карандашных набросков.

Вальдшнеп позвал ее прогуляться к фонтану. Девушка была в лабиринте лишь раз, и то тайком от отца и Птицееда. Последний запретил прислуге устраивать экскурсии для родственников.

Под защитой Вальдшнепа, Соланж не боялась нарушить правило. По правде сказать, авантюрная сторона этого тайного моциона привлекала ее больше, чем юноша, напросившийся в проводники и телохранители.

Черты женщины уже проступали на лице девочки-подростка. Оно утратило ребяческую мягкость и заострилось. Рисунок губ сделался четче. А грудь, не до конца сформировавшаяся, тем не менее обрела соблазнительную для Вальдшнепа форму.

Бук, в тени которого он будет прятаться с Франсуазой был посажен только пару месяцев назад, отчего лабиринт сторожить было некому.

Они шли переулками зеленых коридоров. Беседа не клеилась. Отсутствие подходящих тем для разговора усугублялось плохим знанием французского. Вальдшнеп сыпал заученными в школе фразами и получал не вполне вразумительные ответы. Он догадывался, что согласие Соланж — не его заслуга, а стечение обстоятельств. Когда они вышли к фонтану, девушка уселась на скамью (ту самую с кованой спинкой) и принялась рисовать лошадей с рыбьими хвостами. Вальдшнеп следил за тем, как ее карандаш скользил по листку блокнота. Как из линий и штрихов, на первый взгляд никак не связанных между собой, складывалась узнаваемая картинка.

— Tu dessines bien, — выдавил Вальдшнеп, но Соланж, увлеченная процессом, его проигнорировала. Юноша посчитал, что она слишком легкомысленно к нему относится. Без должного уважения. Он сын человека, давшего ее отцу работу. Напротив, она должна радоваться тому, что Вальдшнеп ею заинтересовался.

В действительности все было куда проще. Его произношение оставляло желать лучшего. Соланж не расслышала ничего, кроме «bien», слова универсального, которое могло относится к чему угодно. И к золотой осени, погрузившей сад в живописное увядание, и к безмолвным нимфам, смотрящим куда-то в пустоту, и к воробью, чирикающему на ветке, и к светловолосой девушке, склонившейся над эскизом гиппокампуса.

Тем временем Вальдшнеп переключился с рисунка на кое-что поинтереснее. Его глаза внимательно изучали пуговицу, которая наполовину высунулась из петельки. Одно неловкое движение и рубашка Соланж расстегнется на уровне ключицы, оголив небольшой участок кожи. А за ним станут доступны новые горизонты. Возвышенности и равнины непознанного тела.

Вальдшнеп чувствовал, что распаленное внутри желание — не голос любви, но физическая, стыдливая тяга к наслаждению. Он покорился ей сразу, утешаясь мыслью о праве, какое якобы имеет на эту невинную девушку. «Здесь я хозяин!» — звучали слова в голове. Но одновременно с ними был едва слышен угасающий лепет «Нет, это неправильно…». Поддавшись ему на мгновение, Вальдшнеп силился представить нечто омерзительное, нечто способное вытеснить зов плоти. Хотел отвести взгляд, однако тело не подчинилось. От Соланж чудесно пахло. Он ощущал потребность коснуться ее затылка, зарыться пальцами в волосы, погладить спину. Вальдшнеп вообразил себя каплей воды, проскользнувшей между лопатками.

Все произошло быстро. Одной рукой он схватил ее за ногу и опрокинул. Другой вцепился в рубашку. Блокнот с карандашом упали наземь. Соланж ударившись о скамью, вскрикнула. Первые несколько секунд ей казалось, что это игра, грубая, неуместная забава. Когда пришло осознание того, что намерения Вальдшнепа отнюдь не шуточные, она принялась отбиваться. Подняв колено, ударила ему в живот, но выпад получился слабым и лишь обозлил мальчишку. Он придавил корпусом ей ноги и влепил пощечину тыльной стороной ладони. Подсмотрел этот прием в каком-то голливудском фильме. На щеке остался ярко-алый след.

— À l’aide! À l’aide! — завопила Соланж, продолжая извиваться. Вальдшнеп закрыл ей рот рукой. Силы начали покидать девушку. Она заплакала. Брызнув из глаз, слезы окропили мужские пальцы, лежащие на сомкнувшихся устах. Девушка щипалась и царапалась, молотила Вальдшнепа по спине, вынуждая его освободить обе руки. Ее план удался лишь отчасти. Сорвав с Соланж рубашку, сын Птицееда сжал девушке запястья, а очередную попытку позвать на помощь пресек своим неумелым поцелуем. Его губы встретились с ее губами. Плохо понимая, что именно надо делать, Вальдшнеп облизывал девичий рот, пробиваясь языком к зубам. Девушка под ним обмякла. Раскрасневшиеся от рыданий глаза уставились на пасмурное небо. Боль и страх сковали все ее существо. И даже когда Вальдшнеп отпустил ее руки, потянувшись к бюстгальтеру, она была не в состоянии что-либо предпринять. Не оконченный рисунок в блокноте, обещание подсобить папе с обедом, предстали перед ней в виде бесконечно далеких, эфемерных видений, мало чем связанных с реальностью.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 346