электронная
251
печатная A5
533
18+
Искусственное время

Бесплатный фрагмент - Искусственное время

Сборник контркультурной прозы

Объем:
516 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5779-2
электронная
от 251
печатная A5
от 533

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Рассказы

Задний ум

Часто удивляются, как такой-то человек, будучи всегда умным человеком, при должности, скажем, пусть и маленькой, мог так глупо поступить. И сделал он глупость не потому, что не знал, а наоборот — понимал, догадывался, предполагал. Можно сказать, жизнью своей рисковал, но рисковал напрасно, и нет ему оправдания, что он полицай, в звании лейтенанта, молод и неопытен.

В тот день лейтенант Григорий Мясищев вышел на работу с головной болью. И боль эта была похмельной, едкой — пробивала из затылка в лоб, как будто кто-то специально бил по голове, чтобы ему плохо было, стыдно было: должность обязывает быть трезвым на рабочем месте. А с другой стороны, хороший алкоголь, хороший секс и спящая совесть — вот идеальная жизнь любого полицейского.

Пока Мясищев, сидя в кабинете, попивал кофе и стыдился своего нетрезвого состояния, житель села Прудниково, Ерохин Алексей, местный старожил, так сказать, ветеран войны и труда, сматывал удочки, собирался идти домой — не было поклёва, хоть ты убей! Он сложил снасти, осмотрелся — всё ли взял, не забыл: восемьдесят шесть лет, значится, старческий маразм и всё такое. Удостоверившись, что ничего не забыл, Ерохин, сел на кочку, снял левый кирзовый сапог, перемотал портянку, снял правый сапог — да так и остался сидеть с поднятой ногой: дело было не в артрите… То, что он увидел, привело его в ужас, вернуло на шестьдесят пять лет назад — почти у самой воды, в зарослях травы, торчал снаряд большого калибра.

Забыв про портянку, дед Алексей подхватил удочки и мелкими шажками посеменил в село.

Мясищев не был рад деду Алексею. Со своей головной болью — он никому не был рад в своём кабинете. А то, что снаряд времён Великой Отечественной войны торчит на берегу Егорлыкского канала, торчит и может взорваться в любой момент, — ой да как не вовремя! Так всегда, когда плохо тебе — нате, получите дополнительную болячку!

Ерохин провёл Мясищева к опасному месту и с чувством собственного достоинства подобрал забытую портянку, удалился, сославшись на домашнее хозяйство, мол, живность не накормленная.

Первым делом Мясищев закурил, осмотрелся. Затем огородил опасное место самодельными флажками (нарвал камыша и воткнул вокруг), всё как полагается, так сказать, и только после позвонил со своего сотового телефона — благо, деньги имелись на счёте — сотрудникам райвоенкомата, а после дозвонился до МЧС. Своё непосредственное начальство в городе проинформировал в последнюю очередь, чтоб знали, коль так всё сложилось для него. А то вечно претензии, мол, местный участковый не загружен на сто процентов, лодырь. Кстати, везде прозвучал одинаковый ответ, как будто в разных структурах сговорились: «Организуйте оцепление и ждите сапёров, выезжаем!»

Оцепление Мясищев организовал, чётко! Он выхаживал по периметру обозначенной флажками зоны, курил, ходил, курил, снова ходил… садился на кочку, отдыхал, снова вставал, ходил, курил, оглядывался… через пару часов понял — протрезвел. И это вылилось потом: проступила испарина на лбу, взмокла форменная рубаха (пиджак и фуражку он снял).

Далее все действия лейтенанта повторились. И так с раннего утра до позднего вечера.

Наконец стемнело. Сапёров всё не было. Глаза начали слипаться. А есть-то, хочется! Как-никак с бодуна — жор пробирает смертельный. Как быть? Что делать?

И вообще: быть или не быть в «оцепленной» зоне?

Мясищев позвонил на оставшиеся деньги в родное ОВД. Ответ был предполагаем: «Оцепление не снимать, ждать сапёров!» А дело-то к полуночи уже приближалось, Луна светила над головой, вода билась о берег настоящими морскими волнами, рыба плескалась, русалки, водяные — короче говоря, звуки непонятные зазвучали, и боязливо стало Мясищеву, так боязливо, что он решился на единственный верный шаг. Он был уверен в своём решении.

Обернувшись туда-сюда, Мясищев принёс из опорного пункта лопату, аккуратно выкопал снаряд, обтёр его старыми тряпками, которые захватил с собой, взял снаряд под мышку и понёс к себе в кабинет. Запер на три замка, никогда так не закрывал надёжно. И пошёл домой. Поужинать да и вздремнуть малость.

В пять утра дед Алексей разбудил лейтенанта.

— Увезли снаряд? Взрыва я чё-то не слыхивал.

Мясищев ударил себя в лоб ладонью. Скоренько оделся — и в участок. Дед Алексей — за ним.

— Случилось ли, милок, что, а?

— Отстань дед, домой иди, говорю!

Но дед не отставал, он даже нагнал лейтенанта и пошёл с ним вровень.

Мясищев остановился, сказал:

— Дед, проболтаешься, — он сжал кулак, — накажу. Понятно?

— Ты парень молодой, а я старый хер — чего удумал?

Лейтенант огляделся и тихо сказал:

— Снаряд у меня в кабинете — не приехали сапёры! Не мог же я бросить взрывоопасный предмет без присмотра. Спать хотелось, понимаешь?

— Понимаю. И что далече?

— Вернуть надо предмет на место. До приезда сапёров.

— Верная мысль, — согласился дед Алексей. — Давай подсоблю, а? Вдруг чего, а я старый, мне умирать не страшно. Тебя жалко будет.

— Не, сам принёс, сам и ворочу, дед. Вдруг споткнёшься, древний же ты, ноги плохо слушаются тебя, сам говорил. За смерть твою мне отвечать придётся, хоть ты и старый пердун.

— Нынче каждый сам за себя. Я, смотри, с тобой иду. Не гони.

— Дед, не делай глупостей.

— Моя глупость в двух шагах от тебя, милок. Пошли, время не тяни.

Снаряд снесли на прежнее место, быстро и без свидетелей. Закопали. Действия свои Мясищев замаскировал. И вот, стало быть, флажки поправлены, форма очищена и одета — оцепление вышагивает по периметру, дед Алексей сидит чуть в сторонке, курит папиросу.

— И зачем мы так торопились, правда?

— Послушай дед, молчи! — сказал Мясищев. — Без разговорчиков!

Прошло несколько часов. Так никто и не проронил слова.

А к обеду приехали сапёры. Дед Алексей спал на пригорке, лейтенант кидал камни в воду, когда услыхал шум двигателей.

Вскоре участкового и деда отогнали на рубеж безопасного удаления. Сапёры надели взрывозащитные костюмы, приблизились к снаряду, осторожно его откопали, вывернули поржавевший взрыватель (он оказался во взведённом состоянии), погрузили опасную находку в кузов КАМАЗА. И уехали. Представитель МЧС задержался, чтобы поблагодарить лейтенанта Мясищева за оказанное содействие в патрулировании опасной зоны, а деда Ерохина за бдительность, пожал каждому руку, и хотел было уйти, чтобы сесть в «УАЗИК», как дед обмолвился:

— А чё так долго-то ехали? Тащить снаряд в участок второй раз мы не собирались. Скажу я вам, начальник!

Мясищев почувствовал, как на его шею опускается гильотина. И подумал: «Старый пердун!»

— Шутки шутить — это по-нашему, — отозвался представитель МЧС. И сел в автомобиль.

Вскоре прозвучал взрыв в старом карьере. Перепуганные птицы все разом взлетели с деревьев.

— Ты, дед, с ума точно сошёл, — сказал Мясищев.

— Я правду сказал, — обиделся дед Алексей и добавил: — Участковых надо беречь, а сапёрам поторапливаться. Дисциплина, знаешь ли… Вот я воевал — за отсутствие дисциплины расстреливали…

Мясищев его не слушал, он вытер платком пот со лба, огляделся вокруг — красота! И ему захотелось жить. Жить крепко, по-людски: хороший алкоголь, хороший секс и спящая совесть! «Сегодня напьюсь», — подумал Мясищев и сказал деду, перебив его монолог:

— Что же, доброе дело мы сделали.

— Мудрено сотворено, — ответил тот. — Я бы на твоём месте окажись, заночевал бы возле снаряда.

— Старый ты, дурной, гражданин Ерохин.

— Да не глупей тебя, чугунный лоб.

— Не оскорбляй, старый, представителя власти.

— Ой, посмотри на него, представитель, тьфу!.. Паразит! В войну вшей меньше было, я тебе скажу.

Они шли и спорили между собой: так сказать, хрен редьки не слаще… И здесь можно с уверенностью сказать, что лейтенант Мясищев совершил подвиг: он не боялся, потому что не думал о последствиях. Задний ум — задор молодой выявляет.

2011 год

Чёрная смерть

Почему я пью? Этот вопрос у меня всегда возникает, когда я просыпаюсь с бодуна. Ответить на него я, естественно, не могу. Понятно почему. Ибо каждый день у меня начинается плохо.

Короче говоря, сидим мы с Борисом Ивановичем, соседом, на скамейке, напротив нашего пятиэтажного дома, где проживаем уже более двадцати лет. Он проживает с семьёй. Я проживаю один. Мы все проживаем здесь, не живём — обстоятельства такие: то свет отключат, то воды сутками нет, ни горячей, ни холодной, то канализация прорвёт, воняет на весь дом… Неосуществимые мечты, безработные мысли, кризисные планы, трясущиеся руки — это у меня. У Бориса Ивановича того хуже: неизвестно от кого беременная семнадцатилетняя дочь, остановившийся завод, жена — сука и стерва, как обычно бывает в таких обстоятельствах, тёща в больнице с инфарктом. О тёще Борис Иванович говорит прямо по Чехову: она дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле. Я, бывало, одёргиваю его, мол, так нельзя, а он мне в ответ: моя жизнь, мои выстраданные слова, не нравятся эти слова — не лезь в мою жизнь! Да я и не лезу, он сам, блин, всё рассказывает.

Так вот, сидим мы, значит, курим, а Борис Иванович прямо читает мои мысли, говорит:

— Эх, водочки бы сейчас испить!

— Холодной, — уточняю я.

И только мы заговорили об этом, как баба Варя с третьего подъезда подходит к нам с просьбой:

— Клавдия померла. Помочь надо.

— Благое дело, — говорю ей. — Поможем. И помянем. Обязательно.

Баба Варя почему-то плюёт себе под ноги:

— Тьфу, на тебя, Андрей! Остепенись. Звать-то больше некого, одни старики в доме. А ты нажрёшься раньше времени!

— Баб Варя, — говорю, — а чего тогда зовёшь меня, коль возмущаешься? Делать тебе нечего?

— Того — и нечего. Нет никого больше.

Родственников у Клавдии не было. Жила она одна. Как в заточении. За десять лет ни разу не вышла на улицу, даже на балконе не появлялась. Странная старушка.

Доглядывала за Клавдией тётка Ирка, также стоящая одной ногой в могиле. Десять лет, кабы не дольше, изо дня в день к Клавдии приходила. Я думал, тётка Ирка раньше на тот свет отправится. Ошибся. Ясно, что вся возня из-за квартиры, она у Клавдии однокомнатная была, и теперь переходила другому хозяину. Тётка Ирка говорила, что для сына старается, он уже седьмой год по съёмным квартирам шарахается с женой. Заработать сейчас свой угол невозможно, но я как мать должна помочь, раз силы ещё есть.

И вот, значится, мы с Борисом Ивановичем спускаем тело с пятого этажа в беседку во дворе, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу. Всё как полагается, путём делаем. Позже тётка Ирка водки, закусить передала. На следующий день похороны (решили быстрей закончить с траурной церемонией новоявленные родственники и соседи), могила засыпана, после поминки, нас благодарят, дают водки ещё (много её осталось на столах), и мы с Борисом Ивановичем два дня в коматозе, так сказать…

Снова сидим на скамейке. Молчим. А что говорить? За эти несколько дней друг другу всё высказали. Переругались. Чуть было не подрались. Но хватило ума закончить спор мирным путём: друг другу плюнули в морды и — промахнулись. У каждого из нас была своя правда. А когда две правды одна ложь получается. Да и не помнил никто из нас, о чём спорили-то.

Вижу, баба Варя направляется в нашу сторону.

— Горе-то какое! — восклицает она. — Дед Матвей помер. Что за напасть у нас в доме, а?

— Помощь, наверное, нужна? — спрашиваю я. Как вовремя смерть наступила, думаю. Дед Матвей знал, когда умереть. Хороший дед был! И смерть подгадал точь-в-точь, когда Борис Иванович и я могли сами в мир иной уйти.

— Да, Андрюша, — сказала баба Варя. — Не откажи.

— Дела как сажа бела, — промолвил Борис Иванович.

И всё повторяется вновь. Деда Матвея спускаем — только уже с четвёртого этажа — в беседку, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу… Поминки, забытьё, похмелье, бодун, скамейка: Борис Иванович и я на своих местах. Пыхтим сигаретами.

— Странно как-то, — говорю. — Две смерти за неделю. Кто следующий будет?

— Наверно, кто-то с третьего этажа, — говорит Борис Иванович. — Это уже закономерность, система.

Баба Варя знала, где нас искать. Она шла уверенным шагом, и я догадывался, что у неё плохие новости. А для нас — повод похмелиться.

— Денис, восемнадцатилетний парнишка, с третьего этажа разбился сегодня ночью на машине.

Борис Иванович толкнул меня в плечо:

— Я же говорил.

Невольным взглядом я посмотрел на дом. Окна умерших людей выходили во двор. Клавдия — пятый этаж, дед Матвей — четвёртый этаж, третий — Денис, второй этаж — там Константин Ильич, раковый больной, однозначный исход, первый этаж… у меня перехватило дыхание — я!

Баба Варя рассказывала, как разбился Денис. С её слов он на скорости сто километров в час врезался, пьяный, в дерево и вылетел из машины через лобовое стекло, но вылетел не весь: нижняя часть тела осталась в искорёженной до неузнаваемости машине. Баба Варя страшные вещи рассказывала. Я слушал краем уха, а сам думал о своей судьбе: если так будет продолжаться, то и мне придёт конец. Совсем скоро.

Похороны были грандиозные! Человек двести точно присутствовало. Наша помощь с Борисом Ивановичем не понадобилась. Там всё уплачено было другим людям. И всё равно мы надрались!

После, чувствуя близкий конец, я расплакался другу в плечо:

— Умру я скоро, Борис Иванович, как собака сдохну!

— Похороним, Андрейка, тебя похороним… не беспокойся! Честь по чести, всё сделаем по-людски.

Умел Борис Иванович успокоить, не спорю. Он пожелал мне быстрой смерти, и как только Константин Ильич отдаст Богу душу — я обязан блюсти некий ритуал, то есть не пить.

От этих слов мне сделалось совсем худо!

— Как не пить?! Да я точно тогда откину ласты! Привычка, как могила, свята! Ты чего, козёл старый, меня на тот свет раньше времени отправляешь, совсем нюх потерял, а! — И я его ударил. Дело происходило поздно вечером. Поэтому я промахнулся, попал кулаком в стену. Кость руки затрещала.

— Так тебе и надо, — заявил Борис Иванович и пошёл домой.

Злой рок навис надо мной. Ожидание.

Руку загипсовали. Я возвратился из больницы — новость не была для меня неожиданностью: Константин Ильич.

Баба Варя смотрела на мою руку и говорила, жаль, что я ничем не смогу помочь, вся надежда на Бориса Ивановича.

— Нет, — отрезал он, — хватит!

— Что так? — баба Варя стояла растерянной.

— Следующий Андрей, если разобраться.

Ничего не понимая, баба Варя махнула руками, сказала:

— Да он ещё молодой, куда ему! Сорок лет — не срок.

— Вот именно, Борис Иванович, не отказывайся, помоги. А со смертью я сам как-нибудь разберусь.

И дни полетели опадающими с деревьев листьями. Осень. Два месяца я ждал смерти, мой черёд давно уже настал. Желание взглянуть смерти в лицо пьяными глазами, чтобы не испугаться, дыхнуть перегаром — где ты, сука? — усиливалось… Боишься меня? Я тебя — нет!

Так я себя успокаивал, а сам дрожал, держа гранёный стакан, до самых краёв налитый, всегда наготове, если что…

…и появилась она, в чёрном балахоне, с косою, похожая чем-то на бабу Варю, и сказала:

— Здесь от тебя пользы нет, и там не будет. Жизненная суть твоя правдива, а весь реал жизни — лживый. — Ху… ню сказала, это понятно, но зато достала бутылку водки «Чёрная смерть», поставила на стол и ушла. Больше я её не видел. Водка была кстати, моя закончилась.

Утром пришёл Борис Иванович.

— Ты ещё жив? — он каждое утро меня навещал.

— Не заметно, что ли? На хотенье есть терпенье.

— Тёща умерла, — грустно произнёс он. — И дочь родила. Всё в один день. Радоваться мне или плакать?

Я сам бы не знал, как поступить. Поэтому предложил:

— Давай лучше выпьем, смотри, что у меня есть… — и пригласил зайти ко мне в гости.

2009 год

Другие женщины

Больше всего я боюсь — и это не выдумка, — что мне придётся каяться, а людям, которые заметят во мне что-то неладное, осуждать, ибо они, как зрители, могут видеть больше, как не скрывайся и не прячься. А делать именно так приходится, да. И это сводит с ума. Особенно та мысль, что зрителем может стать жена. Но, как не удивительно, наблюдателем оказываюсь я. Осознание этого факта наступает не сразу, постепенно. И трудно передать, до какой степени ноет то ли душа, или её остатки, одним словом, признаюсь, как человек спрашивающий, я не всегда получаю ответы. А значит — гори всё синим пламенем, говорю я себе каждый раз, потому что страсть, как и любовь, осознаю, в период весеннего обострения изгоняет разум. Не до конца, конечно. Что-то остаётся, чтобы как-то балансировать на канате над пропастью, и вот так идёшь прямо, осторожно ступая, вниз не смотришь. Может быть, потому, изо дня в день, в таком напряжённом состоянии человек в силах сделать с самим собой то, что иначе невозможно. То есть происходят чудеса: вместо того, чтобы свалиться вниз, ты продолжаешь двигаться вперёд. При этом человеческая воля просто выкидывается невидимой, мистической силой — и препятствовать ей напрасно, как молнии во время грозы. И зачем, вообще? Ведь ты идёшь, а не летишь вниз.

Мысли — ох уж эти мысли-образы! Возникающая дилемма между двумя женщинами, когда невозможно определиться, загоняет в тупик, однако.

Я выглядываю в окно: снег идёт всю ночь и утро. В обед кто-то слепил снежную бабу. Она становится достопримечательностью двора, детвора водит хороводы вокруг неё, а вечером идёт дождь. Настоящий ливень! Вокруг снежной бабы образовывается огромная лужа — не подойти. Но она стоит, не растаяла, стоит совсем одинокая, омытая слезами, и никого вокруг. Для неё, я думаю, наступает тот самый критический момент, за которым последует, разумеется, настоящий «конец света». Она может исчезнуть — видимо, и у человека свой «конец света» наступает в то или иное время, а не у всех в один миг, как заставляют верить. И когда я её вижу, остановившись покурить в подъезде дома, возвращаясь из магазина с вином и конфетами обратно к Еве, мне кажется, что она продолжает бороться с водной стихией, являясь сама частью этой самой стихии (человек тоже часто борется с самим собой и себе подобными), — и она напоминает мне о жене, Ирине. Я выпускаю сигаретный дым вверх огромным кольцом, вдыхаю полной грудью свежего воздуха — выдыхаю, как бы сожалея участи снежной бабы. Если дождь продлится до следующего утра, а это вполне возможно, она не сможет выстоять, растает вся — погибнет, без всякого на то сомнения, как любой человек, оставшийся один на один со своей бедой. Сожалея, я улавливаю в воздухе странный запах. Кажется, пахнет порохом. Его сгоревшими остатками. Странно, но я принюхиваюсь — моему обонянию знакомо это вещество, которое, сгорая, обязательно оставляет след. Так и есть, я, кажется, не ошибаюсь. И утром, покинув Еву, я уже не вижу снежной бабы, она растаяла, превратившись в талую воду, а запах пороха во влажном воздухе усиливается — по правде говоря, я не в полной мере верю своему нюху, ссылаясь на хронический насморк. Так ли всё на самом деле? Скорей всего этот запах ассоциируется у меня с вечерней встречей, после работы, с женой. Вот в чём дело оказывается. Так оно и есть, без сомнений. И когда я прихожу с работы, специально задержавшись на три лишних часа, Ирина меня не замечает, она спит. Не замечаю её и я. Кажется, обходится.

Открываю глаза. Утренний рассвет. Суббота. Супружеское ложе. Меня не прогоняют и в этот раз. Я поворачиваюсь к жене. Ирина не спит, смотрит на меня. Как долго она это делает? Гипнотизирует? Или что-то другое в этом взгляде — просто ненавидит?

— Мне кажется, что во всём виновата я, — говорит она, избирая странную тактику ведения разговора, — виновата в том, что старею. И становлюсь тебе не нужной, Игорь. Как поломанная вещь. Правда, я пока работаю: стираю бельё, готовлю обеды и ужины, мою полы, глажу тебе рубашки. Этакая универсальная машина-автомат. И я удивляюсь, что мне удаётся оставаться женщиной, на которую, в отличие от тебя, заглядывают молодые мужчины.

Я, конечно, ждал этих слов, или подобных этим, я, можно сказать, привык к ним.

И я молчу, не объясняю, почему меня не было дома несколько дней, а телефон сотовый выключен. Ирина, предполагаю, прекрасно понимает, что это означает, потому что ложь не может спасти ни меня, ни её. Она продолжает говорить, я слушаю — так надо для неё самой, чтобы выговориться, облегчить таким образом душу. Да, я отмалчиваюсь, глядя на эту женщину, которая почти двадцать лет терпит меня, ухаживает за мной, при этом не оставляет попыток цепляться за остатки былой красоты. В свои сорок лет (мы с ней ровесники, если не считать разницы в полгода, что я старше) она, надо сказать честно, пытается выглядеть «хорошо». Очевидно, мне-то известно, что для этого она прилагает большие усилия: косметические салоны, маски, кремы… Она даже год назад сделала пластическую операцию: врачи подтянули ей кожу лица… Мысли иногда, конечно, бывают чрезвычайно ничтожны, но, буду откровенным, у женщин в этом возрасте происходит некое «осознание каждой части тела». И, если говорить об Ирине, она всерьёз считает, что сможет остановить процесс старения. Тем самым сумеет снова привлечь меня к себе, а может, рассчитывает и на большее…

По её мнению, если судить, я убегаю от неё. Это не так. Я ухожу на время, да. Но не убегаю совсем.

Пока она говорит, я пытаюсь сравнить Иру с Евой. Ничего не выходит. И дело не в том, что у них существует огромная разница в возрасте — пятнадцать лет. Это два разных типа женщин и по внешности, и по характеру. Если жена, к примеру, может терпеть, то Ева капризна. Но не в этом, наверное, дело. Между Евой и мной находится некая пелена, которая искажает пространство, а вместе с ним искажается действительность — кто-то из нас носит розовые очки, а если быть более точным, мы поочерёдно цепляем их себе на нос. А между Ирой и мной такой пелены не существует, она является частью меня самого, а самому себе, по крайней мере, лгать не станешь — скорей промолчишь. А раз так — она тоже, в этом не может быть сомнений, способна изменить.

— Ты разлюбил меня, Игорь, — продолжает Ирина.

— Я привык, — говорю, но она как будто не хочет слышать.

— У тебя есть любовница. Не отрицай. И что она может тебе дать? Скажи?

— Успокойся, — говорю я, пытаясь прекратить этот разговор. — Тебе не идёт такой тон.

— Нет, ты скажи, Игорь. Честно скажи!

Я молчу, глядя в потолок.

— Что тебе от меня нужно, тогда скажи?

На этот вопрос я не могу точно ответить. И говорю первое, что приходит на ум:

— Я знаю, Ира, кто ты, но не знаю, кто она, та самая, о которой ты говоришь. Ты у меня одна, поверь, остальные подделки.

Очень мало людей умеет разговаривать между собой, даже в семье. Ещё меньше тех, подчёркиваю, кто умеет понимать. Полагаю, я и Ирина понимаем друг друга так, как никто другой, ибо умеем подбирать слова.

И вот жена позволяет мне себя обнять и поцеловать. В это мгновение я вижу другую женщину. Она становится моложе лет на пять, и я чувствую некий восторг, в уме всё мелькает, как вихрь, а сердце вылетает из груди, словно первый раз: страсть возникает из пустоты, ниоткуда, как будто не было тех двух ночей с Евой.

Я собираю вещи, чтобы уйти с работы. Ева звонит на сотовый телефон. Мы с ней разговариваем о всяких мелочах. Сотрудники думают, наверное, что я держу разговор с женой — пусть так думают. Излишняя откровенность позволяет, видимо, им делать такие выводы: всякого влечёт чужая страсть.

Итак, стало быть, уточню здесь, Ева знает об Ирине. И знает, что у меня есть сын, который учится в другом городе. Она видит, что сын для меня многое означает, здесь не возникают споры, но не понимает, почему я возвращаюсь к жене. В свою очередь я догадываюсь о тех чувствах Евы, которые определяют её поведение и отношение ко мне: занимаясь со мной любовью, она избавляется от забот о хлебе насущном, намазанным шоколадным маслом. Она не находится у меня на содержании. Но я даю ей денег столько, сколько она просит, хотя предполагаю, рассуждая из своего болота, что спрашивать денег — гадкая история, если чувствуешь, что их не совсем заслужил. Правда, я могу позволить себе такую «роскошь».

Именно — «роскошь»! Это слово меня забавляет. Я часто прокручиваю его на языке. Однажды в порыве страсти сказал Еве: «Ты моя роскошь!», хотя в голове крутились слова «моя дорогая». И то, и другое слово означают одно для меня — трату денег. Не ошибусь, право, то же самое означают эти слова и для неё. Но в обратном смысле.

Если более конкретно и точно говорить о Еве, то можно применять такие слова, как, например, «мне кажется, что её профессиональные достижения связаны благодаря моему появлению в её жизни» (совсем недавно на работе шеф повысил её в должности до заместителя главного бухгалтера). Или: «мне кажется, её новая любовь настоящая, в ней нет равнодушия». Либо: «мне кажется, её радости имеют прямое отношение к тем переменам, что происходят в моей и её жизни».

Мне кажется — и я понимаю почему.

Но мне не кажется, а именно так всё и есть, что происходят трансформации — как не называй это — жизненных сложившихся устоев в моей семье, а вместе с ними, однозначно, изменяется и сама Ирина.

И вот, когда я ухожу с работы, договорившись с Евой встретиться сегодня вечером, но вначале я должен попасть домой, мне становится ясно, что я страшный эгоист, потому что моя страсть к Еве точно также распространяется и на жену. В этом я убеждаюсь, когда захожу на порог своей квартиры, — я почти не узнаю Ирину!

— Не понимаю, ты снова сделала пластическую операцию? — спрашиваю я её. — Это невозможно, когда успела?

— Нет, и не думала, Игорь. Я тебе нравлюсь? — Ирина подходит к большому зеркалу в прихожей, скидывает халат себе под ноги, остаётся обнажённой, и приподнимает груди руками. — Стали меньше отвисать. Что скажешь?

Я прикасаюсь к жене, одной рукой к плечу, другой провожу по низу живота. Лёгкая дрожь проходит по её телу. Я не знаю, чем возможно такое объяснить, но тело Ирины приобретает некую былую свежесть, — передо мной другая женщина!

Зная, что последует за всем этим, я прикидываю, что бы сказать Еве после, которая ждёт меня у себя дома, надеясь на дорогой подарок, который ей пообещал.

Испытывая чувство вины, как перед Евой, так и перед женой, я, под предлогом купить сигарет, покидаю квартиру, еду к Еве.

В ювелирном салоне покупаю золотой браслет. С этим подарком появляюсь у Евы — она изменяется тоже! Это становится заметно, не в лучшую сторону, да так, что я отступаю на шаг, когда она целует меня.

Я примеряю Еве браслет и вижу, что подарок ей не нравится, что ли. У девушки портится настроение, словно погода в летнюю пору: набежавшие чёрные тучи сейчас извергнут на мою голову град, догадываюсь. И я интересуюсь, в чём дело? Но она не отвечает. Я предполагаю, всё дело в моей непунктуальности. Пытаюсь разобраться — она не делится со мной ни одним словом, предпочитает молчать. И от этого, как мне кажется, становится невзрачной, серой, а на лбу и вокруг век, я вижу, угадываются глубокие морщинки, которых ранее не замечал.

— Я тебе не нравлюсь, — вдруг говорит она. — Что-то не так, я вижу. — Ева снимает браслет, кидает его на пол. — Ну, ударь меня за это, докажи, что ты хам! Сделай, что я тебя прошу.

Начинается истерика и слёзы — не переношу. Одеваюсь и ухожу.

В скором времени складывается впечатление, что Ева избегает меня. На телефонные звонки не отвечает. Всё чаще и чаще я возвращаюсь домой вовремя. И с каждым днём понимаю, что Ирина перевоплощается в молодую женщину — я вижу в ней тот самый сексуальный огонь, который горел в ней лет десять назад. Это чудо для меня. А для Ирины — вдвойне. У неё рождаются какие-то детские планы, она полна радости и восторга. Однако всё это не передаётся мне.

Попытки дозвониться до Евы так ни к чему и не приводят.

И вот однажды, вернувшись с работы, я не застаю жену дома. Она исчезает. Сотовый молчит. Всё повторяется в точности наоборот, где жена занимает моё место.

Я еду домой к Еве. Она сама зовёт меня к себе. Я понимаю, что эта девушка, может быть, рассчитывает на очередной подарок. Не всё так просто у неё. Но я не хочу быть любезным в этот раз. Я сам не знаю, зачем к ней направляюсь, прошло ведь несколько дней, прежде чем она сама удостоила меня своим звонком.

Всё время в пути думаю об Ирине — куда чёрт её понёс? Не зря она тогда упоминала каких-то мужчин. Знать бы, где она есть…

Но оставлю…

В квартире Евы снова чувствуется запах сгоревшего пороха. Она стоит ко мне спиной, а когда поворачивается, — я вижу женщину в годах, за пятьдесят. Почему-то я к этому лёгко отношусь. Меня не пугает преждевременная старость Евы. Как ни странно, но меня не цепляют за живое её проблемы, о которых она второпях рассказывает, а ведь всеобщее уважение и влияние — это есть возраст.

Она плачет. Я развожу руками, здесь я бессилен.

Ева говорит:

— Я превратилась в некрасивую женщину, и знаю об этом. Я несчастна — пожалей меня, Игорь…

Есть женщины, с которыми хорошо, но без которых ещё лучше. А есть женщины, с которыми плохо, но без которых ещё хуже. Даже в лучшие времена я определял Еву к первой категории. В теперешней ситуации, я понимаю отчётливо, требуется бежать, бежать и бежать, пока Ева не сгорела совсем в своём возрасте. Но я стою и смотрю на неё.

— Мне пора, — говорю и ухожу.

Я возвращаюсь домой в ужасно возбуждённом и, не знаю почему, в ужасно весёлом состоянии духа. Это, наверное, потому, что так легко расстался с Евой. Теперь я могу догадываться, кого встречу, если Ира вернулась. Но я боюсь анализировать последние события. Они не поддаются логике, и мне становится смешно. От безысходности.

Возле своей квартиры я снова улавливаю знакомый запах. Распахиваю дверь, захожу — и вижу трёхлетнюю девочку.

Обратный процесс — это тоже смерть, безобразное явление природы. А это всё должно оставаться в тайне, без посторонних глаз. Я закрываю квартиру (слышу детский голос, Игорь!) и направляюсь в бар: всему приходит конец.

Поймёт ли Ира мой поступок? Я не могу быть в этом уверенным, она теперь ребёнок. И наливаю водки в рюмку.

2011 год

Дозы

В гости к Магеру я захожу не часто. По необходимости. Случайно, если так выразиться.

А коль захожу, то только для того, чтобы убить время. Такое убийство, конечно, ничего не решает. Но само решение заслуживает уважения. Иногда хочется расслабиться.

Чтобы попасть к нему домой следует позвонить на сотовый телефон. Магер может шляться где угодно. И часто висеть на телефоне, общаться с какой-нибудь очередной кисой.

В этот раз повезло. Я дозваниваюсь почти сразу.

— Что делаешь?

— Привет, Седой!

— Здоров! Не занят?

— Дома.

— Я зайду?

— Приходи.

— Что взять?

— Что-нибудь. Я с подругой.

— С Викой?

— Нет, её ты не знаешь.

Отключаю трубку. Безделье — для себя. Всё остальное — для баб. Правильно, верно.

Приходит ММС. На фото Магер с кисой. Ага, меня веселят смешными рожами, делая селфи.

В супермаркете покупаю дозу смерти. И беру четыре дозы жизни. На троих достаточно. Умирать никто не собирается.

В кассу очередь. Я думаю, почему смерть стоит дешевле, чем жизнь? Должно быть наоборот…

— Эгей, — говорит кассирша. Она останавливает ход моих мыслей.

Я расплачиваюсь.

Денег в кармане не густо. Выхожу из супермаркета. Где взять? Заработать? Выиграть? Попросить у бога? Нет, лучше украсть, а после попросить прощения у Всевышнего… Верно, простит.

Так и поступаю.

Возвращаюсь в супермаркет. Краду. Дозу жизни, две дозы смерти. Прячу под плащом. Вроде не видно.

На выходе никто на меня не обращает внимания.

По пути стоит церквушка. Иду во двор. Тихо здесь. Наверное, если записать тишину и врубить на полную громкость — можно свихнуться умом! Не от децибелов, а от тихо сказанных скабрезных слов. В свой адрес. А после оглохнуть.

Захожу в церковь. Крещусь, кланяюсь, ухожу.

О боге нельзя судить по людям, которые в него верят. Все мы разные. А он — один. И его явно не хватает. Когда-нибудь ему найдут рациональное, научное объяснение, и верить мы в него не будем, а станем понимать. Пока что физики сумели доказать лишь, что частица бога есть. Остаётся определиться, чей бог к этой частице относится. Как только философы, или кто-то другой, это сделают — безусловно, разразится третья мировая война.

Мир… Ломается даже то, что не работает.

Но я верю. Мой мелкий грех несравним с масштабами глобальной войны.

В парке кто-то принимает дозу смерти. Без дозы жизни. Запивает водой. Появляются блюстители правопорядка.

Разговор длится не долго. Оправдаться не получается.

Менты забирают всех троих, увозят в участок.

Жить в постоянном стрессе и не принимать дозу — быть больным человеком. Люди в погонах не внушают доверия. Я сочувствую алкоголикам, их оштрафуют. Никто этот штраф никогда не заплатит. Вскоре каждый из них отсидит по пятнадцать суток. А потом они снова соберутся вместе…

Выхожу из парка.

Взять такси?

Решаю идти пешком. Засиделся дома, лучше пройдусь.

На пешеходном переходе какой-то автомобиль сбивает человека. Его отбрасывает к обочине. Он мёртв, мне кажется. Автомобиль скрывается. Я запоминаю номер, звоню в участок.

На месте происшествия остаюсь ненадолго. Пострадавший жив. Слава богу! Кто-то успевает вызвать скорую помощь.

Иду дальше по центральной улице. Людей не много — куда все подевались? Странно. День-то выходной.

В пачке остаётся пять доз смерти.

Останавливаюсь возле урны, на которой написано «место для смерти».

Девушка стреляет дозу, оправдывается:

— Дома забыла.

В коляске ребёнок.

— Мальчик?

— Девочка.

— Как зовут?

— Аня.

— Мне нравится имя Анна, — говорю.

— Муж хотел так назвать. Я собиралась дать ей имя Элеонора. Но мужа не стало за несколько дней до рождения дочки. Его полоса неудач оборвалась. Назвала, как он просил.

Она замолкает. Внешне я остаюсь равнодушным, иду своей дорогой дальше.

Сворачиваю в переулок, чтобы сократить путь.

Возле помойных баков дерутся две собаки. Пять или шесть смотрят на них. Ждут, чем всё кончится.

Прохожу мимо, один кобель рычит на меня.

— Цыц!

Рык усиливается.

Ускоряю шаг.

Чёрный кот перебегает дорогу. Раздумываю, что делать?

Поворачиваю обратно.

Один из дравшихся псов е… ёт маленькую сучку. Остальные наблюдают.

Решаю поторопиться. Остаток пути проехать на автобусе.

На остановке стоит человека четыре. Кто-то кому-то рассказывает:

— …никто не хочет говорить правду. Одни потому, что не знают этой правды. Другие — потому что боятся. Но самое ужасное в том, что некоторые знают — и молчат! Не потому, что боятся, а, просто, им всё равно. Безразлично. С этого они снимают дивиденды.

Сажусь в автобус. Пассажиров не много.

Выхожу через три остановки.

Звонит Магер:

— Ну, ты где?

— Возле твоего дома.

— Всё взял?

— Не волнуйся.

Меня встречает незнакомая киса. Она в коротком халатике. На лице усталость. Я отдаю ей купленные и украденные дозы.

Прохожу в комнату.

Показывает телевизор. Передают новости. Говорит президент:

«Сегодня, в условиях непростой международной и экономической обстановки, эффективная, ориентированная на практические результаты работа Министерства иностранных дел, генконсульств и других министерств России приобретает особое значение…»

— Заходи, присаживайся, — приглашает Магер. Он лежит на диване, смотрит телевизор.

Я сажусь в кресло.

Киса пододвигает столик на колёсиках ближе ко мне. Чтобы было удобней.

— Как дела?

— Лучше не спрашивай.

Я замолкаю, смотрю в экран телевизора.

«Центробанк России заложил в базовый сценарий цену на нефть 50 долларов. По прогнозам ЦРБ РФ нынешнее положение должно стабилизироваться, хотя можно предположить максимальную степень риска на уровне 50 долларов, а критическую — на уровне 40 долларов».

— Что скажешь, глядя на весь этот дурдом?

— Корни настоящего уходят глубоко в жопу прошлого, — отвечаю.

Магер молчит. Молчание знак согласия.

Киса накрывает на стол. Ложится рядом с Магером. Она немногословна, и это мне нравится. Красивая! Оказывается, женщины ртом могут не только минет делать, но и молчать.

Я разливаю дозы смерти.

— За что пьём? — спрашивает Магер.

Я встаю с кресла.

— Девушки прелестны! — говорю, а сам смотрю на кису. — Не замечать этого — быть влюблённым болваном.

— Поехали! — смеётся Магер.

У кисы на лице не отображается ни одной эмоции. Похуй!

Астрологи… Звёзды… С ними не поспоришь… Эпизод постановочный. Роли распределены.

— Поехали, — повторяю. И накатываю дозу.

***

Просыпаюсь в кресле. Еле живой.

Утро. Светает. Понимаю, спал как убитый. Умер вчера за столом.

Смотрю на диван. Магер и киса спят в обнимку. Дышат оба.

Жизнь пока преобладает над смертью.

Я одеваюсь, иду домой.

Оставшуюся дозу смерти прихватываю с собой из холодильника.

2015 год

На втором плане

Как жить в мире, с которым ты совсем не согласен?.. Идти против течения? Или затаиться за кулисами и наблюдать оттуда? Но даже спрятавшись, я не стану довольным, ни единым днём своей жизни, ни единым сказанным словом. Уродство во мне, уродство вокруг. Самоотрицание. Тяга к самоуничтожению растёт медленно. И в то же время — существует надежда, она тоже прячется за кулисами, наблюдает, ждёт, что в одно прекрасное мгновение всё изменится, можно выйти из тени и показаться…

А кто-то идёт напролом. Это их выбор. Правильный ли?

В этой забегаловке подавали хорошее пиво. В последнее время я не пил водку, шалило сердце. А вот с почками, видимо, было всё зашибись, и я мог позволить себе пять-шесть кружек пива после работы.

Возвращаясь домой, я намеренно делал крюк, чтобы зайти в эту забегаловку.

Резя курил на улице. В последнее время внутри забегаловки курить запрещали.

Я подошёл, поздоровался. У Рези слезились глаза.

— Как дела?

Резя засмеялся. Он постоянно смеялся. Одних бодун озлобляет. Резю бодун веселил.

— Нормально, Витёк. Кошкин с женой поругался. Пошёл за водкой, — и вытер слёзы ладонью. Он забыл, видимо, носовой платок.

В забегаловке лили пиво. Водки не было. Но при определённых обстоятельствах, купив барменше шоколад, можно было раздавить бутылочку водки под пиво.

— С Олей, что ли? Она жена? Я думал — сожительница.

Кошкина я видел однажды с этой женщиной в забегаловке. Мы пили пиво вместе. У неё пахло изо рта парным молоком. Но всё равно было неприятно.

— Жена. Поругались. Сам знаешь, он водку пьёт только когда с ней ругается. А она уже заходила сюда, пока его нет. Выпила пива, ушла.

— За ним приходила?

— Наверно.

Мы побросали окурки в урну, культурные. Зашли в забегаловку. Курить на улице, когда идёт снег, да ещё и ветер — малоприятно, но лично я, курильщик со стажем, всегда предпочитал не накуренные помещения.

Взяли пива. Рижского. Местная пивоварня сварила новое пиво. Надо было попробовать.

Пришёл Кошкин. Подсел к нам.

Барменша, Аня, подошла, сказала:

— Только аккуратно!

Кошкин отдал ей шоколадку и апельсин.

— Анечка, всё будет в норме.

— А Машка, официантка? Она с головой не дружит. Ментов однажды вызвала за распитие крепких напитков… — пить водку я не собирался, но решил уточнить.

— Меньше светитесь.

Аня была своей в доску! Хорошая женщина.

Кошкин налил водки себе и Резе в пластиковые стаканчики. Я с ними чокнулся пивной кружкой.

В последний раз я видел Кошкина без бороды. Сегодня он поменял имидж. Короткая, седая борода делала его похожим на участника бандформирования. Круглое лицо дополняло это впечатление. Приземистый, широкоплечий, с небольшим животиком — Кошкин, как я был наслышан, имел невиданную силу. Ещё бы! Я понимал это, когда здоровался с ним: моя рука утопала в его ладони, рукопожатие у него было чувствительным даже для меня.

И в то же время он обладал неким обаянием: мог поддержать любой разговор, любил животных. В прошлый раз он рассказывал про свою собаку, Дуську, которую нашёл в камышах, на речке. Сегодня говорил о кошках. Одна из самых любимых у него была Муська. Подобрал он её зимой, котёнком, лет восемь назад. Возвращался домой, пьяный. Зима, ветер — холод ужасный! Увидел белый комок. Сидит возле ларька, прячется от ветра. Кошкин поднял его, но, так как был сильно пьян, не смог рассмотреть — кошка это или кот. Засунул за пазуху. Возле стадиона остановился поссать. Котёнка достал, посадил возле ног. Подумал, уйдёт — ну и х***й с ним! Останется — заберу. Котёнок остался. Кошкин снова засунул его за пазуху. Дома накормил, искупал, вытащил из белой шерсти сорок одну блоху (число сорок один он повторил два раза), высушил, отправил спать. Утром рассмотрел — кошка. Но выкидывать не стал, пожалел.

Вскоре из котёнка выросла красивая белая кошка, говорил он, которая гуляла только с одним соседским котом, тоже белым. И всегда приводила белых котят. Но не это самое интересное, пояснил. Муська была преданной. Она, как собака, могла сопровождать меня по городу. В те времена существовал бар «Ночь». Я всегда туда ходил. И она со мной. Ждала до последнего. После — провожала домой. Однажды с семьёй я поехал на кладбище. Взял и Муську с собой. По пьяной лавочке про Муську все забыли, оставили её там… Через пять дней она вернулась!..

В прошлом году пропала вместе с белым котом: и его не стало видно. Наверно, исчезли вместе.

Резя слушал и всё смеялся. Слёзы так и текли из его глаз. Когда Кошкин замолчал, заговорил Резя.

Он рассказывал про свою вторую бывшую жену. Эта женщина, говорил Резя, потирая глаза пальцем правой руки, мне весь мозг вынесла. Ревнивая была. На заводе я работал, инженером и, бывало, часто мотался в командировки. По возвращению домой она изводилась необоснованной ревностью. Будто я е***ся на стороне. Да!.. Я ебался, но домой возвращался. Женщины… у них логика отсутствует! Как может мужик не поебаться, если предоставляется такая возможность?..

Я смотрел на Резю и думал про себя: неужели у него и в правду выходило поебаться? Щуплый, худой, сутулый, вечно смеющийся без причины — мне казалось, он врал. Правда, в подробности не вдавался, с кем и как. Чем внушал уважение.

Машка принесла третью кружку пива. Резя и Кошкин почти прикончили семисотграммовую бутылку водки. Пили они быстро. Запивали пивом. И вот здесь запалились. Машка подняла шум.

Слабослышащая, она разговаривала громко. Резя повторял:

— Маша, не кричи! Маша, не кричи! — и смеялся, вытирая глаза от слёз.

Подошла Аня, увела Машу.

— Я же просила, — сказала она, — аккуратно!

Когда они ушли, я спросил у Кошкина:

— А ты Игоря Вовк знал?

Он задумался.

— Знакомое имя… Кличка у него не Макс?

— Макс. Сосед. Был соседом. Живёт теперь в соседнем доме, квартиру купил. Рефом работает в рефрижераторном депо, в поездках по полгода.

И тут Кошкин изменился в лице. Я сидел напротив него. Он перегнулся через столик, сказал:

— Увидишь Макса, можешь так ему сказать: «Чёрт, привет от Кошкина!», — и засмеялся громко, подражая как бы Резе, вызвав тем самым бурную реакцию у Машки: — Я вызову полицию!..

Один из посетителей что-то сказал Кошкину. Он на него цыкнул. Посетитель съёжился, спрятался, голова утонула в плечах.

— Тише! У Маши ума хватит ментов вызвать, знаю, — попросил я его. — Вижу, нагадил он тебе. Я о Максе, э!

— Не только мне. Он кололся. Жил на хате с Брежневым — царство небесное! — жил и тащил у него, то одну вещь, то другую. Дозу купит, а не делится. Сам я наркотой не баловался. Но имел неосторожность Максу занять денег.

— Сейчас он сполз с иглы.

— Раз квартиру купил, значит — у этой твари всё заебись! Пока ещё…

В забегаловку вошла Оля. Она села за соседний столик. Ей принесли пива. Кошкин видел жену, но подходить к ней не собирался. Пьяный, он лишь стукнул кулаком по тяжёлому деревянному столу. Удар был такой силы, что моя кружка пива и его упали на пол, разбились.

— Сука! — сказал он на весь зал.

В этот момент, видимо, Машка вызвала ментов.

Кошкин налил себе и Резе остатки водки. Теперь они не прятались. Выпили.

Я обернулся, посмотрел на Олю. Она была невозмутима.

— Покурим? — спросил я у Кошкина.

— Покурим! — сказал он громко, обращаясь, видимо, к жене.

Мы вышли на улицу. Снега намело достаточно. Давно такой снежной зимы не было. Я достал зажигалку, закурил и увидел подъезжающую машину ментов.

Вышла жена Кошкина. В тот самый момент, когда менты вывались из машины. Их было четверо. Два полицейских, два казака. Новенькая иномарка сверкала свежей надписью «полиция».

— Кто здесь бушует? — спросил, видимо, старший.

— Он, — сказала Оля и показала на мужа.

— Гражданин, пройдёмте!

И тут началось! Кошкин имел невиданную силу. Он не бил полицейских и казаков не бил — он их отталкивал. Они отлетали от него, как теннисные мячики, бьющиеся об ракетку на тренировке, падали в снег, вскакивали, снова бросались в игру, не в бой, но ничего не могли поделать. Пока один из них не вызвал подмогу.

Восемь человек с трудом скрутили Кошкина, посадили в машину.

Там он успокоился.

Я и Резя зашли в забегаловку. Оля с нами. Я взял себе ещё пива.

Резя спросил у Оли:

— Зачем пришла?

— Захотела и пришла.

Жена Кошкина, как мне показалось, не была пьяной. Но лучше бы она здесь не появлялась. Изо рта у неё так же нехорошо пахло парным молоком.

— У меня сын работает в полиции. Он папашу любит, освободит.

Минут через двадцать зашёл полицай, обратился к нам:

— Забирайте! Он идти не может.

Действительно, Кошкин идти не мог сам. Он падал. Силы все, наверное, отдал, раскидывая ментов. Плюс алкоголь.

Жил он рядом от забегаловки. И мы с Резей потащили еле живого Кошкина домой.

— В гараж его! — приказала жена.

— Замерзнет, — сказал я.

— Гараж отапливается.

Действительно, гараж оказался тёплый, в углу стоял старый диван.

Я уложил Кошкина на правый бок, чтобы, если сблюёт, не захлебнулся.

Вместе с Резей мы пошли домой. Оля увязалась с нами. Мы шли впереди, она сзади. Напротив забегаловки стоял полицейский автомобиль. В нём никого не было. Полицейские допрашивали Аню и Машку внутри забегаловки. Подмога уехала на втором автомобиле.

И тут я услыхал глухой стук, обернулся. Резя тоже смотрел на жену Кошкина. Она ногой — эдакая каратистка — ломала стекло заднего вида полицейского автомобиля.

Ей это удалось. С третьего удара.

Полицейские вышли, когда она руками доламывала зеркало. Один из них заломил ей руку, и сделал это так резко, что разорвал по шву рукав кожаной куртки, она завизжала почему-то: «Насилуют!».

В отделении Резя говорил, что это не она, кто-то другой. Я молчал, говорил, что ничего не видел. Честно, мне было срать на Олю, срать на зеркало заднего вида полицейской машины, которое дорого стоит. Моя роль второго плана была сыграна, хорошо ли, плохо — похуй! Я не хотел не во что ввязываться, я пришёл выпить пива! Но, видимо, поколение семидесятых — это поколение наркоманов, алкоголиков, «вояк» на Кавказе, чьи жизни сгорели бенгальским огнём в чьих-то руках. Кто выжил — сопротивляется. Или пытается это делать.

Когда один из полицейских спросил у меня: «Чего молчишь, ты?» — я сказал:

— Недолюбливаю я вас.

Он спросил:

— Почему? Мне приходится работать с туберкулёзниками, с алкашами, с бомжами, с наркоманами… с преступниками…

Я ничего не ответил. Он сказал так, что — туберкулёзники, алкаши и бомжи у него превратились в преступников. Неудачники стали преступниками. Интересно, кто же я на самом деле?

И снова противоречия: я и менты, где я — это я, а менты — это власть: я власть — ненавижу! Я чаще бываю прав, но бесправный…

А ведь и я могу оказаться на месте того же алкаша или бомжа.

Домой вернулся под утро. Так и не уснул. В восемь утра пошёл на работу.

2013 год

Так не бывает

Иногда хочется плюнуть на все, бросить начатое дело, а иногда ударить, пнуть или даже убить кого-нибудь (громко сказано!), спустить пар, одним словом. Хочется, да и только: нет возможности, а точней сказать — не позволяет совесть, что ли.

Я — грузчик. Подал, поднес, убрал, сложил, разобрал, послал, еще раз послал, подал, поднес, убрал, сложил, разобрал. Скучная, монотонная работа. Старший — козел — главный над нами, бугор, любит поиздеваться. Говорит, не так делаете, наоборот: разобрал, сложил, убрал, поднес, подал. Я его послал. Он — меня. И все повторяется. Никакого творчества!

Меня зовут Андрей. Андрей Колупаев. Фамилия уже обязывает вкалывать, так сказать. Я и колупаю по полной. Жаль, зарплата маленькая, всего-то ничего, хватает, правда, чтобы выпить пива после работы, купить сигарет, взять пожрать еды, чтобы не сдохнуть (люблю свиные вареные уши с чесноком и черным перцем), да заплатить за квартиру. Опять — скука. И это в тридцать лет, когда надобно обзавестись семьёй, детьми, а не снимать дешёвых сторублевых минетчец-проституток на трассе Ростов — Баку, рядом с работой, засаживать в беззубый рот елду и думать о королеве с внеземной внешностью, берущей в рот у самого принца Галактики, которого, мол, уговорили, с трудом, дать за щеку прекрасной молодой деве; и я даю, потому что хочу дать, у меня потребность, так как озабочен.

Домой возвращаюсь усталый. Какие там проститутки! Доползти бы, включить ящик, посмотреть тупой сериал и новости, где правительство, говорят, делает все для своего народа — не врали бы… Говорят, если президент сказал так — это правильное решение. А мне-то что от этого?! Слова президента может и правильные, но я остаюсь со своим корытом.

Ночью сплю плохо. Не крепкий сон какой-то. И сны дурацкие.

Новый день, на работе опять напряг. Как все надоело! Терпишь, терпишь…

И вот однажды началось.

Этого человека никто не замечал. Как можно обратить внимание на бомжа, пьяненького, сидящего во дворе пятиэтажки на лавочке под тенью каштана, грязного и, наверное, источающего дурной запах?

Он каждый день после шести вечера пребывал на одном и том же месте, когда я возвращался с работы. Как обычно он спал. Или делал вид, что спит.

Первое время он был для меня пустым местом. Сидит себе человек, отдыхает. Но вскоре заметил, что незнакомец всегда находится в одной и той же позе, облокотившись спиной о дерево, опустив голову на грудь. Вроде спит. А может, умер? Не может быть. Менты увезли бы в труповозке.

Прошла неделя. Мне стало интересно. Я подошел к нему.

— Привет, мужик, — сказал я, но руки не подал, побрезговал.

— Привет, — ответил он. — Что надо?

Действительно, что мне от него надо, зачем я к нему подходил? Я растерялся. И, не придумал ничего лучшего, спросил:

— Есть хочешь?

— А тебя это волнует? — произнес он с некой наглостью в голосе, но это была защита на беспокойство, которое я причинил ему своим присутствием.

Я честно ему ответил:

— Нет.

— Тогда — в чем дело, Андрей? Колупаев твое фамилия, если не ошибаюсь. Смешное оно, честно.

Человек не поднял на меня глаза, не взглянул в мою сторону. Он продолжал дремать, оставаясь в прежней позе, как будто его приморозило. Но лицо рассмотреть было можно слегка, строя некие догадки. Оно, казалось, чьё-то напоминало. На вид ему было лет сорок. Щетина. Глубокие морщины на лбу. Щёки впалые. Веки опухшие. На подбородке ямочка — признак женоненавистника. Руки он сложил на груди.

Дурного запаха я не почувствовал. Вид бомжа ему придавала грязная, но дорогая одежда. Я заметил это не сразу. Спортивный костюм с лейблом «рибок», как у нашего шефа, висел на нем колом.

Мое имя ему известно — ясное дело: соседи проболтались.

— Неси водку, Андрюха, которая лежит у тебя в морозилке дня два, и закусь. Люблю ледяную водочку! И еще: бананы неси. Ты вчера покупал и не доел, — он привстал и поднял голову. Я отступил на шаг назад: на меня смотрел я сам, никто иной — я, точно. Только постаревший.

— Ты за мной следил?

— Нет. И не думал. Я знал.

— Тебя зовут, — я понизил голос. — Андрей, как и меня?

— Угадал. Вижу, ты разницы не видишь между собой и мной. И это так. Неси водку, хватит на меня пялиться, как баран.

— Может, пойдем ко мне домой, — предложил я.

— К тебе не пойду. Ты сам этого не хочешь. И не стоит говорить что-то против. Я не только вижу, но и знаю.

Дома я достал водку из морозилки, положил бананы в пакет. Недавно я видел сон, похожий на сегодняшний вечер. По телу пробежала дрожь.

Закуску разложили прямо на лавочке. Тёзка открыл водку, разлил по пластиковым стаканам. Точно по пятьдесят.

— Не запиваешь?

— Нет.

— В этом наше отличие.

Мы выпили по первой. За знакомство.

Вторую налили быстро. Следом пошла третья. По-нашему: чтобы муха не успела нагадить.

— Ты испугался, Андрюха, — усмехнулся тезка.

— Мне стало жалко тебя.

— Не ври. Жалко у пчёлки! Тебе стало жалко самого себя, понимаешь? Когда-нибудь ты подал милостыню хоть одному нищему? Жадность — порок, — добавил он тривиальную фразу и очистил банан.

Я замотал головой.

— Скоро поймешь.

— Каким образом?

— Ты ненавидишь работу, которая угнетает физически и морально. Ты ненавидишь менеджеров или других управленцев, которые, без всякого сомнения, тоже ненавидят свой труд, и именно поэтому становятся собаками по отношению к подчинённому персоналу. Любая работа противна, если она не в радость, а куда деваться, правильно? Быть зависимым от работодателя, от своего хозяина, испытывать страх потерять работу, сказав лишнее слово, — вот пример современного рабства. Так вот, скоро будут ненавидеть тебя.

— Ты смеёшься, тезка. Этого не может быть!

— Я знаю, что заронил искру надежды… В тотализатор играешь?

— Зачем спрашиваешь, ты обо мне знаешь всё, как я вижу. И в душу лезешь.

— Да, дружище.

Последние шесть месяцев я играл в букмекерской конторе. Ставил на футбол в тотализаторе. Так, немного. Для интереса. Иногда везло: выигрывал около сотни рублей. Один раз поднял с двадцатки две штуки. Пропил. Особой надежды на джек-пот не питал, но астрономические суммы приводили в некий трепет, если я представлял, что стал счастливым обладателем заветной для многих суммы.

— Сколько там джек-пот на сегодняшний день? — подмигнул тезка-бомж.

— Двадцать миллионов, кажется. Или около этого.

— Они будут твои.

— Не шути, — не верил я.

— И не думаю. Увидишь. Кстати, получишь бабло — вложи их в контору своего хозяина. Поимеешь ещё в два раза больше. Он сам тебе предложит, когда узнает. Не отказывай ему. Договорились? — он протянул руку.

Я согласился с ним. И, чтобы он поскорей от меня отстал, налил ему очередную рюмку.

Он выпил. Довольный, что убедил меня, стал прощаться.

Остатки водки бомж забрал с собой. Больше я его не видел.

Через неделю предсказание сбылось. Я стал миллионером. Ещё через месяц я был совладельцем торговой фирмы, где работал грузчиком.

Старые знакомые и сослуживцы по работе не любят меня. Новые — тоже. Но и я не питаю ни к кому особой любви.

Куча денег, б***ди, жопализы, враги и друзья — всё смешалось. Я маленький король. Это льстит мне.

Кое-кто меня спрашивает, почему ты не женишься? Не хочу, отвечаю. Все заводят жен, которые позже оказываются если не суками, то — похотливыми тварями. И я завел кота. Он пьет молоко, я — пиво. Никто никому не мешает.

И сон стал спокойным, если ложусь трезвым. Лишь иногда я вижу себя во сне бомжом, который разговаривает с кем-то, похожим на меня самого, уговаривая того поступить так, а не иначе…

И этот сон, как навязчивая муха, повторяется раз за разом.

— Так не бывает, — говорю своему коту рано утром. И страх закрадывается под левую лопатку.

2007 год

В ином свете

Он выращивал свиней. Всю сознательную жизнь. А дело, значится, это хлопотное, но прибыльное, свиноводство. Пятьдесят свиней в хозяйстве — это не так много, конечно, но и не мало, если считать, что с делами он справлялся сам. Жена умерла сразу, как родила ему дочь. Видно, что молву поветрием носит: очень хорошая женщина была, о ней долго в деревне хорошим словом отзывались. Так сказать, доброму Савве добрая и слава. Он долго переживал, чуть было к рюмке не приложился, но соседи отговорили.

Одним словом, мужик взял себя в руки. Ему прекрасно было известно, как кормить поросят-отъёмышей, поэтому для него не составило труда выходить своего ребёнка, свою кровиночку. А жениться, надо сказать, он больше не смог — слишком любил свою жену, и не мог представить для своей дочери другую маму. Нет иной мамы, есть отец и мать в одном лице тогда. Дни бежали, дочка подрастала, о маме спрашивала редко — она не могла сравнить, что такое жить с мамой, а после только с папой.

И хозяйство росло — уже не пятьдесят свиней в подворье, все сто! Училась дочка хорошо и, как заботливый отец, он все свободные средства вкладывал в ребёнка, чтобы потом девочка смогла поступить в высшее учебное заведение. А она хотела стать медиком, как мило с её стороны это выглядело, чтобы мамы не умирали у детей. Отец не возражал, медиком — так медиком, что может быть лучше?

И продолжал работать: кормил маленьких поросят густыми влажными мешанками три раза в сутки (смеси делал вручную, душу вкладывал, однозначно), корм давал через равные промежутки времени, поддерживал чистоту; поил животных, часто с рук. Делал всё по норме, чтобы не осаливались поросята. Был ласков с ними, как с детьми малыми, а вырастали — ничего не поделаешь, некоторых под нож лично сам отправлял, хотя и жалко было. Взрослых особей он держал отдельно от молодняка. Поросёнок считался взрослым, достигнув веса тридцати килограмм. Откорм — основная цель разведения свиней, считал он, решающий показатель экономического результата. И он умел, никаких сомнений, его достигнуть, получая дешёвую мясную свинину по себестоимости. Сам же и разводил поросят, используя искусственное осеменение. У самок свиней овуляция происходит в ранние утренние часы. Поэтому он решил, сегодня не ложиться спать вообще, в два часа ночи вставать надо, а утром выспаться часок-другой.

У соседа взял фильм на DVD для просмотра. Дочь уже спала, завтра в школу, десятый класс. Он включил проигрыватель, вставил диск. Странный фильм, подумалось ему, и в правду сказать. Почти без слов, и всё так узнаваемо. Главный герой деревенский романтик! Было видно, что в утренние часы он любил наблюдать за звёздами. Только небо светилось у него над головой да тусклая лампочка над входом в сарай — он, сидя на порожках, пялился на звёзды, на Луну, произносил непонятные монологи, говоря о пастухах и дичи. Но вот небо осветили необычные шары. Он принял их за шаровые молнии. По сюжету ему приходилось их уже наблюдать — ещё одна загадка природы, вот она взрывчатка мироздания. И этой ночью так и было, он, видимо, знал, что это произойдёт. После обычно находили в полях вытоптанные круги местные фермеры. Сначала это казалось для всех в диковинку, а спустя некоторое время деревня привыкла к феномену. Чему быть того не миновать.

После того, как уфологи из Москвы истоптали одному фермеру всё пшеничное поле, и он понёс убытки, больше никто не захотел обращаться к этим доморощенным учёным. Себе самому хуже сделаешь, а тайны не узнаешь, пожалуй. Никто из этих учёных не сможет понять, что иные миры сломали десять тысяч колосков, а люди — миллионы. Такие совсем обыденные мысли вертелись в головах жителей деревни, проводником которых был этот самый главный герой, романтик. Он тоже имел приусадебное хозяйство, растил подростка-дочь, делал своё дело, одним словом, но чувствовалось, что всё давно предрешено. Прямая из точки «А» не пересечётся с точкой «С», она всё равно упрётся в точку «В», только кривая изменится. На его лице ощущалась тревога, рыхлая кожа век дрожала, глаза слезились.

Деревня, где он жил, постепенно становилась безлюдной. Люди то ли уезжали, то ли умирали, было не совсем понятно: дома пустели, их хозяева исчезали бесследно. Далее: топтание на месте, обыденность, тяжёлый труд — и пьянство, как итог. Многие разводили руками, а кто-то опускал руки совсем, вялый сюжет клонил ко сну. Не только зрителя. Белая пелена перед глазами.

И вот приехал покупатель — просигналила машина. Покупатель приезжал один раз в десять дней. С ним было выгодно работать, он хорошо платил. Слово за слово, дело было сделано. Расплатившись, он сказал, что яйцеобразные формы облаков впервые видит (они висели над ними), да чтобы ещё светились в тёмное время суток!.. Хозяин подворья произнёс: любопытное кино — и всё стало исчезать после мощной вспышки; она ослепила, в глазах засияло яркое жёлто-красное пятно, в ушах жужжания шмеля… и знакомый голос дочери: «Папа, папа, мне страшно!» Дочь спала, он это знал, а теперь её голос слышался совсем где-то рядом. Он хотел её успокоить, но слова исчезли в пустоте пространства, он хотел броситься ей на помощь, но ноги парализовало, они не слушались его. Пятно рассеялось, жужжание шмеля усилилось, он увидел покупателя, превращающегося в маленького серого карлика, который уходит по лучу света вместе с его дочерью… хлопок — и всё как будто вернулось на свои места.

Он очнулся, выключил телевизор, который приглушённо шумел, — вот откуда этот звук! Я, кажется, проспал. Больше, чем предполагал. Надо приниматься за работу. За окном ещё темно. Господи, старый балда, решил развлечься! Тьфу! А свиноматки ждут папку!

Проходя мимо спальни дочери, заглянул к ней: подросток отсутствовал в своей постели. Он подошёл к кровати, дотронулся рукой до простыни: она хранила ещё тепло её тела. «Что же это такое?» — задался он вопросом. Страшилка была близка к тому, чтобы сбыться… И она сбылась — не воротилась дочь.

«В гостях воля хозяйская, — повторял он соседям одни и те же слова каждый день, завидев кого, — а кто они, чтоб дочь мою удерживать? Не люди! Мы у них бычки на верёвочке». На что соседи отмалчивались, а когда раздосадованный горем отец шёл прочь, говорили полушёпотом: «Совсем старик с ума сбрендил, видимо, — загуляла его дочь, загуляла, сбежала от него и от его свиней».

2010 год

Глубокие воды

Такое сравнение, наверное, может показаться неправильным. Но передо мной возникают и множатся промежуточные пространства, где образы дробятся, раскалываются на куски, подобно астероидам, входящим в земную атмосферу. И я слышу слова поэта: «Как нам бороться, если наше оружие невидимо?» Стало быть, я вижу девушку. Она выходит из дома с помадой на губах и кружевами на заднице — фирменные джинсы, обтягивающие худой зад, имеют довольно симпатичную вышивку на интересном месте. Я не знаю, как её зовут, — и это неважно для повествования. Она идёт уверенно. Можно сказать, её походка вызывающая. На неё обращают внимание — и девушке это нравится. Она имеет автомобиль, но ни за что не променяет скорость на вот эти похотливые взгляды серых небритых мужчин и завистливых угрюмых женщин; лица последних, она видит, разрисованы дешёвой косметикой. Лёгкая и нестойкая реальность напоминает ей порнофильм, в котором не участвуют только больные, а она — в главной роли. Кажущаяся доступность огорожена невидимой колючей проволокой, через которую за ней наблюдают. И она это позволяет делать — нате вам, смотрите, любуйтесь, я — яркая картинка, получайте удовольствие, глядя на меня, а я получу удовольствие от ваших ненасытных взглядов, мне это нравится, правда! Ведь я не скрываюсь за тонированным стеклом автомобиля, я доступна, но руками не трогать, однако. Для неё текущая жизнь — дешёвое порно, одни смотрят, другие показывают: поток мутных физиологических жидкостей сменяет полное отсутствие внятного сюжета. Но стоит сменить ракурс и освещение — и порно превращается в эротику. Об этом, правда, она не задумывается, ей тяжело вникать в кинематографические тонкости.

— Привет! — говорит ей кто-то.

Она не замечает его. Очередной придурок, решивший оживить картинку для себя.

— Хорошо выглядишь, — говорит другой прохожий.

Девушка не отвечает и ему. Кстати сказать, сегодня ночью эти два незнакомца, попытавшие счастья с ней заговорить, призовут на помощь виртуальный мир, который создаст для них безупречную иллюзию, а туман, окутывающий границы реальности, отступит, приоткроет некие ориентиры, которые окажутся заманчивыми обнажёнными миражами. А девушка тем временем заходит в бутик — волшебный мир дорогих безделиц и мимолётностей. Здесь здравый смысл и идеалы сгорают на костре тщеславия. Она — постоянный клиент. Таких ценят. Золотая дисконтная карта делает её саму золотой в этих стенах и даёт право на скидку. Такой поход в магазин хорошая самореклама. И девушка пиарится. Когда она делает покупки, отступают все грозные призраки, о которых она слышала, но не более того: войны, эпидемии, катастрофы, апокалипсисы, теракты. Ей улыбаются продавцы, она улыбается в ответ. Но за стенами бутика слышатся завывания фурий. Их заунывный вой исходит отовсюду, и различается здесь, прикрытый форменной блузой и бейджем. Счастливая, девушка покидает бутик, направляется в кафе. Её руки заняты разноцветными пакетами. Она довольна покупками и не замечает тех съёжившихся людишек, идущих навстречу, — какой разительный контраст теперь наблюдаем: с одной стороны, человек, боязливо съёжившийся, с другой — колоссальная жизненная энергия в фирменных джинсах; одних время выбирает, чтобы насиловать, других — чтобы ласкать… но это, не забываем, порнофильм, определение выдано! Да, джинсы девушки, подчеркну, связывают воедино прошлые века, достижения науки, разума и крупных купюр, переплетённых между собой и прикреплённых к одному человеку (есть и другие девушки, женщины и мужчины, на которых завязаны все достижения человеческие, дающие благо, но перед нами — она одна, других не трогаем). Так вот, в это же самое время изверившиеся людишки определяют другую сторону монеты, уже мелкой, правда: дымящиеся развалины, остановившиеся заводы, бесформенные обломки — серость и уныние на лицах… И вот девушка присаживается за свободный столик. Людей в кафе мало: светлое время суток — время, когда существует только настоящее. Девушке становится скучно. Она растеряна. Такое с ней случается редко, но сейчас именно так, и она заставляет себя действовать. Она разрывается между толпой и одиночеством, её разносит в клочья, в ней рушатся внутренние барьеры, но ничего этого никто не видит. Внешне она спокойна, ничего не произошло, всё, как всегда. Действительно, встречаются девушки одарённые, но не умеющие распорядиться своими возможностями разумно. Умение управлять своим даром — особый дар. И она на свой лад начинает действовать — знакомится с официантом, смазливым блондином. Он из тех, изверившихся, думает она, но ещё не покрылся щетиной. И как только они обменялись номерами сотовых телефонов — произошло то, что называется «крушением морали». Для неё. Смысл жизни поменялся. Запахло любовью, которая несовместима с определением «порно». Она быстро допивает заказанный коктейль, не замечая того, что делает это поспешно. Уходить ей не хочется. Блондин обслуживает других пришедших посетителей, она наблюдает за ним и внутри у неё что-то переворачивается. Девушка ничего не понимает, но, как автор, хочу пояснить, что подсознательно она чувствует рубеж двух эпох, и она увидит скоро новый мир, старый останется позади — он ничем её сейчас не удивляет, проплывает мимо, ибо она плохо ориентируется на местности. После старые, негодные дорожные атласы и сломанные компасы сменятся на новые ориентиры. И это произойдёт так скоро, как она этого захочет. Истина очевидна. Но ей вдруг становится страшно, она покидает кафе. Сделав первый шаг, она не уверена — сделает ли второй. И, стало быть, поздно вечером уже звонит блондин, сгорая от желания.

— Я освободился. Встретимся?

Девушка не отвечает сразу. Она вроде готова сказать «да». Это так просто — кажется нам. Для неё — сложно! Она из другого мира, где «ничего не менять, пусть всё остаётся, как есть, не замечать плохого, оно должно остаться в стороне», — есть аксиома. Очевидное «да» смущает её сознание. Она боится взять на себя ответственность, чтобы лишиться девственности. Ибо ответственность грозит наказанием — скорым, суровым и зачастую несправедливым. Как было с её отцом, оберегавшим её, чиновником в прошлом (он всегда говорил ей — я чиновник, это значимо), а теперь арестантом, но в то же время и бизнесменом, собственность которого висела теперь на этой девушке, раздумывающей над предложением симпатичного блондина. Она продолжала гордиться своим отцом — он оставался опорой для неё и стеной, отгораживающей от внешнего мира, откуда сейчас ей звонили. А тем временем пауза затягиваться больше не могла, но девушка раздумывала.

— Так как? — слышит она.

— Нет, я не смогу, — выдавливает она из себя и сбрасывает разговор простым нажатием кнопки.

Перед сном она занимается самоудовлетворением. Лаская клитор пальцами правой руки, она представляет рядом с собой официанта, — казалось, это он прикасается сейчас к ней… Скажу, что мир, конечно, не меняется от того, что восемнадцатилетняя девушка отказала официанту — нет, нет и нет! Но по определению мы присутствуем в порнофильме, поэтому закончу рассказ так: та решительность, проявленная девушкой в кафе, и та непоследовательность позже, напомнили ей случайного пьяного прохожего, вышедшего из-за угла, которого шатало из стороны в сторону. И образ блондина сменился пьяным мужиком с трёхдневной щетиной — она так и не сумела кончить в этот вечер, обозлившись на весь окружающий мир. А официант — он просто постарался позабыть о нашей героине: тихие воды глубоки.

2011 год

Правда скрывается чуть подальше от лжи, рядом с кладбищем

— Водка — это краска, которой можно разукрасить серый мир. Но она быстро смывается. Вот поэтому я здесь снова, — сказал Рома, завсегдатай бара, и опрокинул содержимое рюмки в рот.

— Ты лжёшь самому себе, — ответил бармен. Иногда он поддерживал разговор с Ромой. От нечего делать. Если не было клиентов.

— Мне остаётся только разглагольствовать. Все громкие события последних дней говорят об одном, нас терпеть не хотят, ненавидят. В скором времени — стрелять начнут. А смерть узаконят. Людей надо любить, а вещи использовать. Меня используют, например, и тебя тоже — не любят, не могут любить. А мы молчим. И пьём, — Рома подставил рюмку, чтобы бармен налил ещё.

— В долг наливать? — бармен не торопился выполнить просьбу завсегдатая.

— А сколько я должен?

— Пять сотен.

Рома порылся у себя в карманах, нашёл четыре сотки.

— Вот, вычеркни, — он протянул деньги.

— Значит, в долг, — сказал бармен.

Рюмку Рома подтянул к себе, но пить сразу не стал, сказал:

— Вся хрень, творящаяся вокруг, говорит об одном: начался закат, новейшая история пишется другими людьми.

— Говорить такое не боишься?

— Послушай, — Рома перегнулся через стойку бара, — для меня будет более мучительно больно, если я замолчу совсем. Из-за страха, или по какой-то другой причине. Иногда надо говорить, чтобы заговаривать возникающую боль. — Он снова вернулся на своё место, присел, выпил водку. — Недавно наткнулся на интересную фразу в интернете. Кто-то сказал, что выбраться из жизни живым никому всё равно не удастся. Ты не знаешь, кто это сказал?

— Не знаю, — бармен был краток. Он уважал этого постояльца за то, что тот никогда не врал. И всегда отдавал долги. Его пьяные разговоры совпадали с его мыслями. Только он молчал, а этот говорил вслух. Может быть, он говорил эти вещи только ему, но какая разница. За смелость он уважал Рому.

— Вот и я не знаю. А сказал хорошо! И он вошёл в историю. Анонимно. Для меня. Но я его фразу запомнил, и я ей воспользовался. Кто был этот человек, кем он был, совершал ли ошибки — тайна. И не так важно — совершал он их или нет, он аноним. Сам он мёртв, может, а его фраза жива. Для истории это безразлично, если нет имени. Многие из нас много говорят, но всё впустую. Потому что не в том ранге. История про нас даже не вспомнит. Но посмотри, друг, на тех людей, которых мы видим в зомбоящике, — они войдут в историю! И тут возникает мысль, что история разбирает ошибки после, которые можно было не совершать. Это понимают многие, понимаешь ты, друг, думаю, понимаю я, но не те, кто в эту историю войдёт. Они чего — специально так делают? — Рома на мгновение замолк. Бармен ему ничего не ответил, он стоял и слушал, ждал продолжения монолога, а может, хотел услышать ответ на поставленный вопрос из уст самого задававшего его. И Рома сказал: — Налей-ка мне ещё рюмочку, — и бармен ему налил. Так и не дождавшись ответа, потому что завсегдатай бара закурил, его глазки сузились, и он отстранённо посмотрел куда-то выше головы бармена. Невольно, бармен перевёл взгляд в ту точку, куда смотрел Рома, уж больно он пристально смотрел туда. Но ничего там не увидел.

— Ты пьёшь и не закусываешь. Есть бутерброд. Будешь? Бесплатно.

— Хорошая обслуга у меня — буду.

В одно мгновение перед Ромой на пластиковой тарелке появился ломтик хлеба с двумя колясками копчёной колбасы и веточка петрушки.

— Отлично, друг! — сказал Рома. — Умеешь услужить!

— Жалко тебя, — сказал бармен. — Ты годишься мне в отцы. Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь, но я к тебе проникся.

Рома усмехнулся, сказал:

— Друг, я тебя знаю. По твоему бейджику: Орехов Иван. Хорошее имя, хорошее фамилия. Но имей в виду: важно сочувствие с жалостью не путать, разные это вещи. Может, поэтому тот, кто считает жалость хорошим чувством, удивляется, когда люди отвечают на его всякие добрые намерения агрессией. Я, конечно, не из тех людей. Я говорю тебе спасибо за бутерброд, а не за проявленную ко мне жалость.

— Ещё налить?

— Бесплатно?

— Хорошо, но только одну рюмку.

— Это по-нашему, друг! Тепло принимаешь. Теперь я понимаю, почему ходить в гости лучше осенью или зимой. Вона, на улице прохладно, а ты своей лишней рюмкой моё больное сердце согреваешь.

— Я оказываю внимание, так как начало рабочего дня, клиентов нет пока.

— Это понятно. Я знаю точно одно, друг: тебе места в аду не хватит. Ты добрый малый, таких бравых солдат не берут в преисподнюю. Скорей всего жизнь даст тебе пинка под зад, и ты улетишь в небеса. Но произойдёт это не скоро, сам понимаешь… Налей мне ещё рюмочку, я тебе сейчас историю одну расскажу. И пойду домой потом спать. Кстати, из моего окна, если взглянуть — этим я, видимо, никого не удивлю — видно кладбище. Кресты, могилки, венки, оградки, каштаны и сирень. А ещё — кучи кладбищенского мусора: салфетки, искусственные цветы, облезлые венки, спиленные ветки. Зимой это всё засыпано снегом. Летом — видится зелёный рай. Каждую ночь горит одинокий фонарь. А если восходит Луна, сторож не включает электрический свет, от этого становится жутковато. Чьи тела покоятся там? О чём они мечтали? Думали о чём? И ведь где-то они засыпали, и ведь с кем-то они засыпали?.. Бог ты, — водка мой язык подвешивает…

— Пожалуйста, — бармен пододвинул рюмку ближе к завсегдатаю. Рома откашлялся и, будучи тем самым евреем, только бедным, исполосованным русской повседневностью, но больше алкоголем, а стало быть — совсем обрусевшим, стал рассказывать:

— Это было лет двадцать назад. Так вот, бар «Брандмейстер». Здесь наливали приличное пиво. А главное — дёшево. Я туда заходил каждый вечер. Рома — тот мой знакомый тоже был Рома — приходил раньше, занимал самый дальний столик, откуда было хорошо видно посетителей, телевизор, а главное — в жару поток воздуха от кондиционера дул не прямо на тебя, а просто обдувал, понимаешь…

Вначале мы сидели вдвоём. До самого закрытия. Сбегали от домашнего холостяцкого одиночества. То есть до часу ночи. Бармен нас знал, как ты сейчас меня — может, чуть лучше, а официантка Юля всегда составляла компанию, если у неё было свободное время от других посетителей. Нам всегда доливали пива до самых краёв, как положено.

А после появилась она. Это произошло неожиданно. Для всех. Потому что посетители, большая часть клиентов, — мужики, уставшие и грязные (рядом с пивнушкой тогда ещё работал механический завод), спешащие домой с работы, к детям и жёнам. Нам же, Роме и мне, спешить особо было некуда, и мы тянули пиво медленно, не спешили, чтобы почувствовать весь вкус благородного напитка.

Так вот, она вошла в бар, подошла к стойке. Шум, гул, гам питейного заведения — и вдруг тишина… Все смотрели на неё. Рома тоже глазел. А я рассматривал. И там было на что взглянуть! Высокая, стройная, смуглая — боже! — эта молодая женщина обладала той самой красотой, на которую обращают внимание любые мужики; слепой бы прозрел, импотент возбудился; я мог бы вечно смотреть на неё, и я незаметно для всех почесал яйца — полтора литра пива дали о себе знать почему-то зудом между ног. Она была, на первый взгляд, из тех женщин, что, сохраняя вид невинных страдалиц, ухитряются полностью утолять свой голод, всегда и везде.

Она взяла кружку пива, огляделась — все столики были заняты — и увидела нас.

— Разрешите? — спросила она.

— Да, конечно, — ответил Рома.

Я обратил внимание на голос, низкий и грубоватый, нисколько не сочетающийся с её внешностью. Мелькнула мысль, много курит. И то, как она спросила — не «можно», как обычно говорят женщины, а «разрешите».

Когда она подсела, в баре снова застучали бокалы, задвигались с грохотом стулья, возобновилась прежняя жизнь.

Изменения, перемены…

Её звали Аня. Она сразу представилась и по-мужски протянула руку. Вначале Роме. Потом мне. Я попытался задержать её ладонь в своей руке чуть дольше. И она это позволила.

— Рома, — сказал я.

— Мой бывший муж — тоже Рома. Я помню только его имя. Остальное — забыла. Стёрла из памяти. Но чувства похожи на привычку — пока болею.

— Как вы оказались здесь, Аня? — я назвал её на «вы», по-другому не смог. И я знал, чтобы она не ответила, я ей не поверю: женщины часто поступают неосознанно.

— Работаю рядом. Главным бухгалтером, кстати. И очень люблю пиво. Хорошее пиво. А здесь — оно лучшее. И, мальчики, просьба — обращайтесь на «ты».

— Это правильно, — сказал Рома. — За это надо выпить.

Так мы познакомились. Я обратил внимание на Рому, он смотрел на нашу новую знакомую с оттенком подозрительности. Видимо, не верил, что такая красавица может оказаться здесь, а после — рядом с ним. У него дрожали руки, и, когда она села за наш столик, он пытался с ними справиться, унять дрожь.

Я рассказал анекдот про Вовочку. Анекдот был политический. Затем ещё один и ещё… Аня смеялась от души. То, как она это делала, — было видно, ей действительно смешно. Морщинки вокруг глаз и в уголках губ углублялись, а глаза светились огоньком.

Аня допила пиво, заказала второй бокал. Я, было, хотел угостить, но она отказалась.

— Не надо. Сама попрошу, не волнуйся.

Она мне нравилась. Не только за смазливую внешность. Что-то в ней присутствовало грубое и мягкое одновременно.

— Почему выбрала наш столик? — поинтересовался я. — Подсядь за любой — тебе не отказали.

— Рома… и Рома — вы не из этого места, — она обвела рукой зал, наблюдая за кистью своей руки. Видимо, Аня уже была слегка пьяна, когда вошла. — Каждый из вас тут — и не тут. Это сразу заметно. И я не отсюда. Но здесь подают хорошее пиво. Там, где подают хорошую еду, нет хорошего пива. А я повторяю, мальчики, — Аня сделала паузу, — люблю хорошее пиво. И мало ем. Кому бы я составила компанию? Правильно — только вам. Я редко ошибаюсь.

Она нас называла мальчиками, хотя нам было за тридцать пять. Видимо, она всех мужчин называла мальчиками. Это слово выбивало из неё огонь. И чтобы затушить пламя — Аня вливала в себя пиво. Когда она это делала, сжималась как бы, сутулилась. Сделав глоток, остывала и выпрямлялась.

Затем в баре появился инвалид с ребёнком. У него не было правой руки выше локтя. Он направился к нашему столику уверенным шагом. Ребёнок громко поздоровался. Так его, наверно, учили в садике. А инвалид этого делать не стал. Я решил, потому что он без правой руки.

— Мой отец заботливый дед, — обрадовалась Аня. — А это Вадик, сынок. Мы живём вместе.

— Пойдём, — отец Ани был немногословен. На нас он не обратил никакого внимания.

И они ушли. Напротив входа в бар стояла «семёрка», как сейчас помню, красная такая!.. Аня села за руль. Она не боялась водить автомобиль в нетрезвом виде — как и все женщины, была слишком самоуверенна. Это нормально, конечно, если отвечаешь только за себя. Но с ней был ребёнок и отец.

Короткие посиделки Ани с нами продолжались трижды. Она приходила одна. Сразу подсаживалась. Заказывала пиво. Курила после каждой кружки. Затем появлялся отец-инвалид с внуком, она прощалась и уходила.

Своим уходом она волновала меня. Потому что я смотрел, как она уходит — довольно быстрой походкой — и видел её зад, упругий мячик. С самим собой я всегда договорюсь, думал. Выпью пива — и нет проблем. А вот с Аней — пиво не помощник.

Потом она не пришла. Рома завёл разговор о ней. Ему, естественно, тоже нравилась Аня. Он спросил:

— Как думаешь, что она здесь делает? Снимается? — вопрос этот тоже меня интересовал, но я его не задавал самому себе, не знал ответа.

— Вряд ли. Ей это не нужно.

— Всем нужно. Я знаю.

— Не в этом же месте. Искать приключений.

— А где? Может, она хочет грязного, грубого секса. Надо ей намекнуть, если увидим снова. Ты посмотри, как она пьёт пиво, она — алкоголичка!

— Пьём мы все, ты сам прекрасно знаешь. У каждого своя мера. Об остальном молчу — я не могу отвечать не за себя.

— Не, у неё, правда, на лице написано — хочу… пива и секса, — Рома засмеялся. С ним я был давно знаком. Потом долго не виделись. И вот встретились тут. Он развёлся. Я развёлся. На этом и пересеклись.

Я спросил:

— Чего развёлся?

— Изменила. Красивые женщины легко изменяют, — сказал он и успокоился.

— Я так не думаю.

— А зря. Я уже год пью, а она целый год трахается со своим новым возлюбленным. И, насколько мне известно, готова сбежать к другому любовнику. Я вообще не понимаю женщин — у меня было всё: дом, машина, бизнес. Она училась семь лет. Я её содержал. А после — раз, и нет ничего! Ненавижу!

В прошлом Рома имел шесть магазинов «Рыбак». Торговал удочками, крючками и прочей хренью.

— Как бизнес? Ты здесь в баре сутками пропадаешь.

— А нет его! Продал.

— На что живёшь? — удивился я.

— На вот это и живу. Лет на десять ещё хватит денег, чтобы не работать.

— А потом?

— Сдохну…

— И это всё из-за неё?

— Да.

— Любовь спасает, а в твоём случае — она смертельна.

— Я в такой депрессии, если бы ты знал…

— Рома, вижу по лицу.

— И я это вижу в зеркале, но остановиться не могу. Мне ничего не интересно. Я не хочу читать, я не хочу куда-нибудь ехать, я не хочу есть, я не хочу смотреть футбол. Я не хочу… Хочу вечно пива. И чтобы не так скучно было — смотрю телевизор. Всё подряд смотрю.

В тот вечер я подумал, а я чем отличаюсь? Ничем! Разница только в том, что работаю. Иначе — не проживу.

— Жить не страшно? — спросил я.

— А ты у себя о том же спроси, — парировал он.

Я отхлебнул остаток пива из кружки, подумал и сказал:

— Трудно отвечать за двоих. Думаю, больше всего я боюсь самого себя, а не жизни — я сам для себя не изучен.

Рома смолк. Он тяжело вернулся из прошлого в настоящее. Это было видно по его глазам: когда он рассказывал — взгляд его протрезвел. А теперь становился мутным.

Бармен спросил:

— Это всё?

— Да.

— А что произошло с той Аней?

— Я на ней женился.

— И?..

— Она была самоуверенна, я же сказал.

— Не понял, извини…

Рома поднял на бармена глаза, всё это время он смотрел куда-то в пол. Они слезились.

— Нет её, разбилась на машине. Не вошла в историю раньше, чем могла не войти.

— Грустная история…

— Это не история, друг, это жизнь. Она не любила меня, поэтому продолжала пить своё любимое пиво, «Брандмейстер»… Я пойду, налей-ка ещё…

Возле выхода Рома остановился. Несколько человек вошли в бар.

— Поэтому я живу возле кладбища, моё окно выходит прямо на её могилу… А я её любил, — сказал Рома бармену, но тот его не услыхал, он был занят, принимал заказ у новых посетителей.

2012 год

Несколько дней резиновой куклы

У Светы ужасный депрессняк. Ей тошно от своей прекрасной типа успешной работы, чудесного коллектива. Она не хочет выходить в отвратительную мерзкую слякоть на улице, но и дома ей сидеть невыносимо. Она старается абстрагироваться в толпе метро или в двухчасовой автомобильной пробке. Ей хочется свежего воздуха, в большом городе она просто задыхается. При этом ехать куда-то, у неё нет никаких сил. Она устала быть одна, ей не на кого опереться или хотя бы поговорить. Света часто говорит:

— Господи, дай мне силы! Я должна быть сильной, успешной, умной, красивой для того, чтобы стать счастливой.

Но на неё напала чёрная тоска, и её вырвало. Она убрала за собой блевоту и сказала:

— Дура, не тоскуй и не кушай шоколад.

Она считала, что находится в дерьме. Хотя со стороны её нынешнее состояние казалось просто суперским!

Свете двадцать два года. Она красивая (очень) и глупая (не очень). У неё есть мужчина. Ему тридцать два года. Зовут Сергей. Он её трахает. Постоянно и везде: у себя в кабинете (они работают вместе, но на разных этажах), в туалете в обеденный перерыв или у неё дома, когда она приглашает его в гости на чашку чая. Света тоже его хочет… всегда. Но он женат, у него двое детей.

Ещё её трахают два парня, с которыми она училась вместе. Друзья. Они не знают, что она спит с обоими. В университете Света переспала со многими парнями, но одногруппники были только эти двое.

Она любит трахаться. Нет, Света не шлюха, просто ей это занятие доставляет огромное удовольствие. И никто, кто её трахал, не считал её шлюхой.

— Я гордая, я красивая, я развратная, — часто повторяет Света сама себе. — Я не хочу меняться. Буду трахаться — с кем захочу!

Но этот депрессняк…

Мать Светы постоянно говорила, что все её проблемы от безделья. То есть мама считала, что в жизни дочери всё супер, и вся её жизнь такая безоблачная-безоблачная. Но дочь не могла говорить с матерью о своих проблемах откровенно. Света тогда не могла ей объяснить, что у неё в одиннадцатом классе была огромная взаимная симпатия к одному парню из класса — это любовью она не могла назвать, — хотя, к сожалению, это, видимо, и была любовь. Да, они встречались, но ничего серьёзного так и не получилось, они в итоге окончательно поругались, и он не желал её видеть, посылал нах***й… Как ей это надоело! И её очень бесило, что мама постоянно говорила: у тебя всё отлично, ты, дочка, паришься от безделья, поверь. Света понимала, что отчасти мама была права, но всё же она не могла рассказать все факты своей жизни, а мать, в свою очередь, думала, что знает о дочери абсолютно всё. В один из вечеров Света записала в своём блоге: нахрен нужен этот мир, если ты никому не нужен. Через два дня она переспала сразу с двумя мальчиками. И ей это понравилось.

Весь выходной день Света провела у телевизора, ей никто так и не позвонил. А сама она напрашиваться не хотела.

Перед сном мастурбировала.

И вот Света пришла на работу. Настроения нет, конечно. Откуда оно может взяться в такую сырую погоду? Ненавижу осень, думает она. В красивой девичьей головке вырисовывается один сюжет из прошлой жизни. Как-то раз на дискотеке был конкурс, суть которого заключался в следующем: надо было по очереди с оппоненткой целовать парня в различные места тела. Кто последний — тот и выиграл. Под конец состязания Света расстегнула парню джинсы, достала член и у всех на виду заглотила… Тогда она выиграла крутую стильную юбку.

На работе слышались одни и те же женские разговоры про маленькую зарплату, а ещё про мужиков, точнее про их нехватку.

Достало!

Света призналась самой себе: хочу накурить весь офис, чтоб охуели все от счастья! Звучит так ужасающе банально и глупо, но она хотела сделать сотрудниц счастливыми хотя бы на час.

А ещё у неё возникло желание трахнуть президента. Чтобы ни он её, а именно она — его! У неё появился даже план, как это осуществить. Но вдруг ей стало горько видеть жизнь, в которой она пребывает: алая роза, брошенная на асфальт, холостой патрон в обойме жизни…

Она пригласила Сергея к себе домой. Он трахнул её в жопу.

Когда гость ушёл, Света набрала на компьютере текст и повесила его на стене в своей спальне:

я ненавижу всех своих подружек

я люблю трахаться

мне неприятно делать минет без любви

я всегда хочу секса

я могла бы переспать за деньги

меня не пускали по кругу, но трахали по очереди двое

я спала с ребятами своих подруг

я помню не всех

я ни о чём не жалею

я смотрю порно

я аморальна

во сне меня тоже имеют

я бы стала женой президента

теперь мне нравится анальный секс, а ведь раньше даже в мыслях не допускала…

2010 год

Лабиринт

1

Лабиринт существовал до того, как появился город, или, наоборот, город породил лабиринт, неизвестно. И вот, стало быть, город рос, расширялся, а вместе с ним и лабиринт. Он располагался в самом центре города и был окружён каменной живой стеной — она двигалась, расползалась по мере необходимости, захватывала новые земли. Горожане поговаривали, что в лабиринте находится сам мэр города, он правит оттуда (а где ему ещё быть?), издаёт указы, принимает важных гостей с других городов, может казнить преступника, своими руками или чужими, никто не знал, а может помиловать. А преступниками он считал всех горожан, поэтому один раз в год выбирался один из мужчин, кому исполнилось тридцать лет (каким образом крутилась рулетка, чтобы выбрать того или иного горожанина, мэр не объяснял), за ним приезжала полиция, забирала, увозила за стены лабиринта. Там ему предстояло спуститься в катакомбы и в полной темноте преодолеть за сутки лабиринт подземелья. Мэр обычно выходил в прямой эфир через интернет и объявлял об очередном испытании. Несчастного показывали крупным планом, ему завязывали глаза и связывали руки за спиной — камера снимала весь процесс. Затем полицейские подводили его к какой-то двери, открывали её, запускали, дверь закрывалась, и вешался замок. В мониторе компьютера снова появлялось лицо мэра, он говорил, что если испытуемый выйдет с обратной стороны подземелья через сутки либо раньше (картинка в мониторе менялась, показывали другую дверь, она была открыта), то он, мэр города, издаст указ об отмене ежегодного «чёрного», но справедливого, по его мнению, ритуала, который, как он считает, сдерживает преступность в мегаполисе. Само собой разумеется, никто ещё не сумел выйти из катакомб лабиринта целым и невредимым. Естественно, никто не вышел оттуда вообще! Поэтому горожане не то, чтобы боялись мэра, а не доверяли ему, ибо понимали, что он бросает слова на ветер, они знали также, что по-другому не будет, квартиры их не станут больше, карманы шире, чтобы положить туда толстый кошелёк, воспоминания светлыми, мысли правильными… А кто станет испытуемым в следующий раз, мало кого волновало: большой многомиллионный город определял всякого, а кто станет «всяким» — это всё равно, что сорвать джек-пот в лотерею. И вот новость уже распространилась, полиция взяла некоего Джека, взяла прямо в постели, он спал с женой, занимался с ней любовью. Полиция разбудила и маленького сына Джека, ребёнок плакал, голая женщина прикрывала халатом обнажённую грудь, она бежала к ребёнку. Всевидящее око видеокамеры ничего не упускало — представление начиналось!.. Но стоит уйти от дальнейшего повествования, сместиться на тридцать лет назад, когда Джек только родился. Именно тогда и был придуман план неким Лютером, профессором медицины, который хотел проверить свою теорию, а вместе с ней, если повезёт, покончить с «чёрным» обычаем. Пусть не сразу, а только через тридцать лет. Он выбрал Джека в роддоме, которого бросила мать-одиночка, усыновил его. Лютер понимал, в случае неудачи, его отправят в лабиринт, где и казнят. А неудачей могла быть смерть ребёнка. Но он уже не мог отойти от задуманного плана. Через анонимные источники ему стало известно, что все, кто отправлялся в лабиринт катакомб, были съедены крысами, которых водилось там великое множество. Правда, не только в катакомбах жили эти твари, но и в самом городе, однако, в меньшем количестве. Значит, Лютер понимал, человек, ступивший на территорию крыс, сам обязан принять если не облик крысы, то её инстинкт. И вот однажды у себя дома профессор вживил ребёнку стволовые клетки крысы. Перед этим часть головного мозга маленького Джека он разрушил. Через три недели крысиные клетки создали устойчивые структуры и связи, одним словом, мозг маленького Джека заработал нормально. Это было успехом! Профессор доказал самому себе, что такие клетки можно интегрировать в человеческий череп. В предрассветных сумерках профессор часто подходил к ребёнку, который мирно спал. Он смотрел на него, укрывал одеялом. Только утром он мог позволить поухаживать за Джеком. В остальное время за ребёнком присматривала няня. Она же ребёнка и воспитывала, замечая со временем за ним разные странности. Например, маленький Джек проявлял особую активность в тёмное время суток, его невозможно было уложить спать, он игрался с игрушками, бегал по комнате почти до самого утра. Если няня, зная ребёнка, сумела выработать режим, чтобы отдыхать вместе с ним, то профессор, приходивший уставший с работы, не мог себе позволить такого. Поэтому часто уходил из дому, в гостиницу, где и ночевал. А Джек продолжал расти крепким и послушным мальчиком. Внешне он не отличался от сверстников. Лютер часто рассказывал ему сказки, говорил (эта сказка мальчиком была любима), что в городе коварное и мрачное существо владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий. В его власти изменять свой вид, он способен растворяться в воздухе и преображаться снова в человека, с руками и ногами, в одежде, имея лицо и глаза. Вот его полный, хотя и не настоящий образ… Джек слушал внимательно, но однажды он прервал рассказ, и Лютер услыхал, как Джек отчётливо и с выражением рассказывает стишок. Ребёнок с улыбкой на лице цитировал на память:

Жила-была

на свете крыса

В морском порту

Вальпараисо,

На складе мяса

и маиса,

Какао и вина.

Она жила, пила

и ела,

Но ей на складе

надоело —

Во всей округе захотела

Поцарствовать она! ***

— Кто тебя научил? — спросил профессор. — Няня?

— Нет, — ответил Джек. — Я сам, — и тут же добавил: — Я маленький умный крысёнок.

Джеку на тот момент исполнилось только-только три года. Интуитивно, а лучше сказать — инстинктивно, он осознавал, кто-то в нём поселился ещё. А профессор отчётливо понимал: это неизвестное ребёнку существо пока спит, но оно проснётся и покажет себя в тот самый нужный момент, когда другая сущность, человеческая, этого потребует. Сбоя произойти не должно.

2

Его вели под прицелом видеокамер, народ, идущий навстречу, расступался, оглядывался. Джек понимал, что происходит, он вспоминал слова отца перед смертью: «Я всё устроил, ты будешь знать, что делать, инстинкт тебя не обманет, а крысы не съедят». И он шёл, твёрдо ступая ногами о землю, предчувствуя победу, хотя страх не покидал его, ибо всё произошло неожиданно. И чтобы унять этот необоснованный ничем страх, вернуть себе уверенность, Джек стал напевать известную только ему мелодию, и он улыбался, передавая положительные эмоции окружающим, которые не понимали напущенного веселья на его лице. Полицейский воронок ждал за углом дома. Жена бежала следом с ребёнком на руках. Полы халата раздувались лёгким ветерком и все желающие могли увидеть красивые ножки будущей вдовы, которая (вся в слезах, целовала ребёнка, чтобы тот тоже успокоился) ничего не могла поделать, ни с детским плачем, ни с собой, ни с теми обстоятельствами, которые ввели её в такое состояние. Усаживаясь в машину, Джек крикнул жене: «Я вернусь, вот увидишь!» Включилась сирена, дверь воронка захлопнулась, но Джек уже ощущал себя господином своих возможностей.

3

Джек шагнул вперёд и остановился. Ему показалось, как будто неизвестный лучник пустил стрелу, она вошла глубоко, застряла в спине. И вытащить её не было сил. Но Джек оставался живой, он обернулся, и ничего не увидел — глаза завязаны, руки связаны. Он услышал, как закрывается дверь, вешается замок. Сразу повеяло прохладой. Загробной и сырой. Чувства обострились, как у слепого. Он двинулся вперёд и тут же упал, спотыкнулся об неизвестный предмет. Поднялся, двинулся дальше. Пройдя метров пять, как ему показалось, он столкнулся со стеной. Пока что Джек оставался человеком, инстинкт не включился. Он не знал, что делать. И пребывал в неподвижном состоянии, упираясь головой о стену. Попытка развязать руки не удалась. Снять повязку с глаз, делая круговые движения плечом, было невозможно. И, вообще, зачем это нужно, подумал он, ведь здесь наверняка мрак, хоть глаза коли! Послышался писк грызунов. Эти твари, видимо, предчувствовали пиршество. Когда крысы приблизились совсем близко — он ощущал, как зверьки трутся о его ботинки, — Джек молвил:

— Я свой, прочь!

Крысы как будто уловили невидимые флюиды, почувствовали родную кровь и больше не соприкасались с Джеком. Они продолжали находиться рядом и чего-то ждали. Ждал и Джек. Он вдруг перенёсся из катакомб лабиринта домой, увидел жену, она сидела у окна и продолжала плакать, увидел своего маленького ребёнка, он успокоился и теперь спал в своей кроватке, увидел умирающего профессора, своего отца, — он ничего не говорил в этот раз, просто смотрел на Джека, и всё. Среди бесчисленных тайн, которые унёс с собой в могилу Лютер, оказалась правда, почему Джек не такой, как все, и почему он ступит за порог лабиринта, а не кто-то другой, например, Александр, друг его детства, с которым он продолжал общаться до последнего момента. Отец не посветил сына в эту тайну, даже престарелая няня не могла знать ничего. Когда Джек задал ей вопрос по этому поводу, она лишь качнула головой, сказала:

— Сирота ты, а Лютер тебя усыновил.

Джек развернулся спиной к стене. Сырость и пот пропитали рубаху. Он оставался в отчаянии. Нужно было идти, двигаться, а не стоять на месте, но он не мог сдвинуться — воспоминания одно за другим обрушивались на него. Неожиданно слова Александра, сказанные ещё в детстве, разрезали воспалённое сознание. Он сказал тогда:

— Ты особенный. Когда войдёшь в лабиринт, тебе придётся выбирать: остаться там, с крысами, или выйти наружу, к людям. Спасёшь себя, спасёшь других.

Александр знал про крыс в лабиринте, потому что он сам, Джек, рассказывал ему про них. А он, разумеется, слышал о крысах со слов своего отца. И Джек нашёл силы оторвать себя от стены, двинуться вперёд — и тут же остановиться… Движение вперёд не определяло ничего. Он мог кружить по одному месту, тыкаться лбом о сырые стены — терять драгоценное время, что определяло бы одно, смерть! Джек призвал человеческий разум, он взывал к нему, но не слышал ответа. Разум молчал. Загробные звуки тишины и шуршание крыс под ногами делали своё дело — придавали больше растерянности. Джек оставался в неподвижном состоянии, наверное, целую вечность. И от этого, сам того не подозревая, он отходил от своей сущности, перетекая из одного тела в другое. Внешне, он оставался при этом человеком, приобретая другую форму сознания. Когда трансформация завершилась, Джек опустился на корточки и крысы перегрызли прочную верёвку, и тогда Джек сорвал повязку с глаз, но, как и ожидал, ничего не увидел, и поднял руки, нащупал слева от себя влажную стену, сделал шаг и пошёл вперёд, не отпуская рук от стены. Крысиный инстинкт подсказывал ему выход из лабиринта: держись только левой стороны стены, и ты когда-нибудь выйдешь из катакомб этого лабиринта, каким бы длинным и запутанным он не был. И крысы бежали вместе с ним, путаясь под ногами. Одну из них он даже раздавил ботинком (неприятный скрежет костей и плоти), но ни одна крысиная тварь не тронула его, ибо был раздавлен вожак стаи. По законам крысиного племени убивший вожака сам становился главным в стае.

Джек ускорил шаг, он почти бежал, постоянно спотыкаясь о невидимые предметы. В одном месте ему пришлось плыть, он грёб правой рукой, а левой держался за стену. Крысы не отставали от него. Эти маленькие зверьки, писклявые, сейчас были друзьями, и он приходился им членом стаи. Он не одинок и это внушало уверенность, которая могла принадлежать только человеческой сущности…

4

Как ни странно, его ждали на выходе. Это был оператор. Он спал. Раннее утро, рассвет только начинался. И это помогло Джеку спасти глаза от яркого света. Он подошёл к спящему человеку, тронул его за плечо. От неожиданности оператор подпрыгнул, увидел перед собой Джека и не поверил глазам. Камера работала, поэтому оператор мог не переживать, что спал на рабочем месте.

— Привет! — сказал Джек.

Оператор снял камеру с треноги и пошёл следом за Джеком, оббегая его, снимая спереди и со спины. Картинка в прямом эфире шла в интернет. Начал собираться народ. Кто-то кричал:

— Вот это да!

— Он смог! — провозглашал другой.

Джек шёл, не замечая никого, он шёл к жене и к своему ребёнку.

***

Мэр города говорил на следующий день в прямом эфире, обращаясь к горожанам через интернет (рядом с ним присутствовал Джек):

— Прежде всего, я хотел бы поблагодарить этого человека, который сумел сделать то, чего не делал до него никто. От своего имени и от имени своих коллег хочу выразить признательность ему, но хочу добавить, что этим самым мы не искоренили преступность…

Джек не слышал речи, он отстранился от действительности. Он видел перед собой жену и своего ребёнка, они присутствовали на церемонии награждения. Он понимал, что спас себя, но так и не сумел спасти других. Теперь он часть этого лабиринта, окружённого живой стеной. Мэр повернулся к Джеку и повесил ему на грудь золотой крест. В этот момент, направив взгляд в сторону, мимо плеча мэра, Джек увидел крысу, спрятавшуюся в углу зала, за большой цветочной вазой. Она наблюдала за церемонией. Когда все присутствующие стали аплодировать, крыса исчезла. Она понесла в лабиринт весть: их новый вожак ещё не раз вернётся в лабиринт, поэтому не стоит разбойничать в городе.

Чувствовать Джек уже не мог, да и мыслить тоже — в этом, видимо, заключалась трагедия. И с этого началась возня с самим собою в шикарных апартаментах лабиринта…

2010 год

Огни притона

1

— Эдик!

Тишина.

Она оставила кастрюли на кухонном столе, вошла в комнату, повторила:

— Эдик, не слышишь, что ли? Мне тебя, Эдик, нужно вот на что: что мы ужинать с тобой будем? — Жанна, тридцатипятилетняя женщина, сохранившая фигуру двадцатилетней девушки, потому что бог не дал детей (а может быть, не в боге дело было), но уже уставшая от жизни — лицо и шея выдавали возраст, — обратилась к мужу. — Давай, иди за хлебом, не ленись, я картошки пожарю. — И достала из валявшейся на журнальном столике дамской сумочки кошелёк, выудила последнюю крупную купюру, мелочи не хватало на хлеб. — Сдачи, чтоб вернул, — уточнила она. — А то не дотянем — когда аванс дадут?

— Дней через десять, — Эдик потянулся в кресле, выключил телевизор, показывали новости, сладко зевнул (так зевают все, даже те, кто ложится спать, зная, что завтра утром его расстреляют) и добавил: — Кому на Руси жить хорошо — те уже в Лондоне, остальные пока в Кремле, — этими словами он хотел показать невидимому слушателю, не супруге — к подобным вещам она относилась безразлично, что есть другой мир, невидимый, но более важный, он — добро неоспоримое, и в нём существуют, не живут, его жена, друзья и знакомые.

Пространственные речи своего мужа Жанна часто не понимала — зачем усложнять себе жизнь, если и так не всё просто. Суббота всегда была для неё самым утомительным днём. Эдик обычно бездельничал, уткнувшись в экран телевизора, а ей приходилось стирать, делать уборку, готовить. Среди всех этих дел она стремилась найти часок-другой, чтобы передохнуть, потому что вечером мужу захочется её оседлать. Именно оседлать! Действительно, уставшая и не отдохнувшая, Жанна часто чувствовала себя в постели ездовой лошадью — какое там удовольствие от секса, или любви. И то, и другое понятие уже через год после замужества слились для неё воедино. В супружеской постели, а это алтарь супружества, кто-то один должен приносить себя в жертву, но жертвой всегда становилась Жанна. Так ей казалось.

— Ворона ты разнокрылая — вот кто ты, Эдя. Попроси у начальника, чтобы раньше выдал, не дотянем, сам знаешь.

— Да как же я попрошу — всё равно откажут! Унижаться, что ли?!! Хрен! — сказал Эдик и показал дулю жене, вообразив её, видимо, своим непосредственным начальником.

— Ты мне дули не крути, я не резиновая, чтобы тянуться, вытягивать семейный бюджет — мне обещают зарплату ещё позже, страшно представить. И, пожалуйста, без фокусов, без пива твоего. Всю сдачу вернёшь в кошелёк. Понял?

— Ой, не веришь ты мужу, не доверяешь, сколько уже — четырнадцать лет! Вот сама и иди.

— А ты картошки пожаришь, да? За всё это время никакой помощи от тебя. Как и зарплаты. Дура, что живу с тобой! На меня до сих пор мужики заглядываются, — Жанна подошла к зеркалу, приподняла халат, чтобы самой оценить красоту своих ног. — Не ценишь ты жену свою, надоела я тебе, опостылела, наверное.

Эдик глубоко вздохнул, поднялся со своего насиженного места, подошёл к супруге, обнял за талию, небрежно поцеловал в щёку (у Жанны создавалось такое впечатление, когда он так её обнимал, что Эдик хочет сообщить ей своими грубыми средствами немого животного что-то серьёзное), сказал:

— Сила часто в том и заключается, дорогая, что надо поддаться. Иду я, иду. Не ругайся, ага? — слово «дорогая» Эдик нарочито выделил. Дал понять, мол, с годами ничего не меняется, ценности остаются прежними. Ему не легче.

Он вышел из дому. Пляжные тапочки, засаленные шорты, порванная футболка — домашний вариант: магазин находился в двух шагах. Сел на лавочку возле подъезда, закурил. На улице царил непереносимый зной, хотя было почти восемь вечера; солнце шло на закат, жаром дышал асфальт, как больной с высокой температурой — субботний вечер плавно перетекал в воскресную ночь. Эдик старался вид иметь весёлый и довольный, но показывать его было некому. Кажется, я ей не нравлюсь, подумал он, а, впрочем, господь её ведает! И загрустил.

2

Ребёнок, появившись на свет, сразу начинает сосать материнскую грудь. Как только она его отнимает от груди, ему предоставляется соска. Но если у ребёнка отнять соску — он начинает сосать палец. Вредная привычка, от которой малыша сложно отучить. Родители Сашки — отец и мать давно уже покоились на кладбище — в своё время мазали палец сыну горчицей, но ему, видимо, горький вкус нравился, и он так и не избавился от вредной привычки. Убедившись не в эффективности этого способа, отец однажды намазал ему указательный палец водкой — подействовало. Сашке исполнилось тогда уже пять лет.

Зато в семь он попробовал пиво, в восемь мог выпить стакан яблочного вина, а в девять лет пробовал водку. Выпивал чекушку.

К двенадцати годам Сашка стал алкоголиком. Во дворе дома соседи знали, что он пьёт, говорили родителям. Но отец и мать сами не выходили из похмелья. Отец бил Сашку, если ему сообщали об алкоголизме сына. Мать тоже била Сашку. А Сашка гонял во дворе ровесников, стрелял деньги на бухло, и все думали, что он долго не протянет.

Так оно и вышло. Забрали однажды Сашку менты. Ограбил он с дружками парикмахерскую, потащили оттуда шампуни дорогие, фены. А попался на сбыте он один, не повезло. И вот, стало быть: либо тюрьма, либо армия. Участковый дал выбор, сжалился, видимо, над ним, понимал, что тюрьма Сашку не исправит — наоборот, искалечит; он жил вместе с Сашкой в одном доме. И Сашка выбрал армию.

Попал в Абхазию, воевал. А когда вернулся — стал другим человеком. Поступил в университет, на юридический факультет. После работал на заводе юристом. Удачно женился.

И мог бы подняться по служебной лестнице выше, получить квартиру от завода (была ещё такая возможность), но… изменила жена.

Месяц Сашка пил горькую. Когда напивался в хлам, превращался в ребёнка и сосал указательный палец. С работы его уволили. А тут ещё отец с матерью один за другим ушли на кладбище. И Сашка стал тем, кем стал. Проживал в квартире родителей. Варил самогон на продажу. Пил сам. Тем и жил.

Было почти восемь вечера. За весь день ни одного клиента за самогоном. Сашка винил во всём жару. В такие дни пьют пиво даже самые отъявленные алкаши, думал он.

А в доме — шаром покати, холодильник пустой. Но зато на окне настаивается трёхлитровая банка самогона на перегородках грецкого ореха и на апельсиновой кожуре. Такой самогон Сашка не гнал на продажу, изготавливал для себя. И хоть был он алкоголик конченный — предпочитал себе делать не простое пойло, а золотое (приготавливаемая им жидкость имела действительно золотистый цвет), очищенное, не воняющее сивухой.

Он достал лейку, нашёл грязную стеклянную бутылку, помыл её под краном, осторожно налил самогон из банки, закупорил пластиковой пробкой, завернул в газету и вышел из квартиры.

Когда спускался, ему вспомнился почему-то сон, приснившийся то ли этой ночью, то ли прошлой. Как будто точно также идёт он по лестнице вниз, запах жареной картошки витает по подъезду, и вдруг его кто-то толкает в спину, мол, быстрей иди. Обернувшись, он видит Еву, она почти голая. «Ты чего в таком виде?» — спрашивает Сашка. А она ему: «Чтобы всем показать, что такое красота женского тела». И выталкивает его за плечи с подъезда. А там, на улице, уже сидят Эдик, жена его, баба Галя, тётка Танька, Серёга и друг его, Витька, и кто-то ещё, кого он не знает. Все смотрят на них, удивляются, почему Ева голая, да и он не совсем одет. «Ах, мой милый Саша!», восклицает Ева. Сашка чувствует, что эта девушка — Эверест, её покорять надо, а он альпинист, но его руки слабеют, и бутылка падает на асфальт, разбивается. Запах самогона распространяется по всему двору, он оборачивается, чтобы сказать, что ты наделала, Ева, но её уже нет…

И тут он проснулся.

Возле подъезда сидел сосед, курил. Они выросли вместе в одном дворе.

Эдик поздоровался с Сашкой — тот был по пояс голый, в порванных джинсах, которые, не смотря на излишнюю худобу его, шли ему, жопа не свисала, как бывает у некоторых. В руках — газетный свёрток.

— Выгнал самогону, очистил. Давай выпьем. Только закусь не взял. Нет дома ничего.

Эдик почесал подбородок, задумался. А после сказал:

— Сиди, я в магазин.

Сашка стрельнул у Эдика сигарету, достал коробок — в нём была последняя спичка. Она зажглась. Обычно с последней спичкой ему не везло. Он закурил, выпустил кольцо, а затем тонкой струйкой дыма попал в него.

Получить два кольца и попасть в них ему пока не удавалось. И он сделал попытку. Получилось. Вышло красиво. Но никто этого не увидел. Каждый человек способен на многое. Но, к сожалению, не каждый знает, на что он способен. Сашка же был способен на всё плюнуть и попасть в самого себя. Пока что он ни разу не промахнулся, все собственные плевки летели в него.

3

С детства Ева любила садиться к отцу на колени. А в семнадцать лет делала это охотней. Со стороны, если кто-нибудь увидел, такая сцена поразила бы любого, знай он, что мужчина в полном расцвете сил — её отец.

Она любила отца. И говорила ему:

— Папа, я тебя люблю!

Он позволял ей это делать. Но не долго. Такая близость с дочерью смущала его. Была бы мать Евы жива — она тоже расценила поведение дочери, мягко выражаясь, неправильным поступком. Поэтому отец разрешал дочери сесть на колени, но через минуту отталкивал её, говорил, что она тяжела для него. Сказать, мол, так нельзя, он почему-то не мог. Он никогда не говорил дочери, что этого и вот этого делать нельзя.

Ева целовала отца обычно в щёку. И уходила гулять.

Её действия на тот момент, как не покажется странным, не были осознанными, всё происходило на подсознательном уровне — это в отношении отца. Что касается остального — у неё не было пока ни одного мужчины по-настоящему, один минет не в счёт. И она хотела переспать с кем угодно, чтобы лишиться этого самого бремени, девичьего гнёта, зовущегося девственностью.

По мнению Евы, её ровесницы стадию потери невинности прошли давно. Она тоже говорила подругам, что у неё был мужчина, и ни один. Но она знала, что врёт не только кому-то, но и самой себе. Врали ли ей подруги, она точно сказать не могла.

И вот, когда это случилось, Ева поняла, что стала женщиной, настоящей, не на словах. Фраза партнёра тогда не удивила, она пропустила мимо ушей этих два слова: «Большая девочка», приняв их за комплимент, типа, вот ты и стала взрослой; и ей понравилось, хотя, как утверждали многие подружки, в первый раз нет ничего приятного, без оргазма. Но у неё даже кровь не выступила. Она не знала, почему. И это её пугало (позже Ева поймёт, что отсутствие крови — её занятия в секции художественной гимнастики, многие девочки теряют девственность из-за особых нагрузок на тренировках, а отсутствие боли — особая анатомия). А оргазма не было — да, как случалось, бывало, в моменты мастурбации в ванной комнате перед зеркалом.

В пору своих любовных переживаний Ева боялась расспрашивать у отца про «женские проблемы». Верно, она могла сесть отцу на колени, но сказать, что в положенный срок не пришли месячные — не решалась.

Так она забеременела.

На третьем месяце втайне ото всех сделала аборт. И что-то в ней перевернулось. Она озлобилась. На всех мужчин сразу. В том числе на отца. Потому что у него в тот период появилась женщина, он её любил больше, и Еве казалось, что так грешно поступать родному отцу. Любовь надо разделять поровну. У него есть ещё она, Ева. Но настоящей злостью назвать это было нельзя.

Потом он переехал в дом к своей новой жене. Дочь оставил одну. Она выросла давно.

Ева решила жить так, как ей захочется, то есть оставаться одной. Нелюбовь к мужскому полу была у неё наигранна. Ей хотелось любви, но не хотелось, чтобы эта любовь превращалась в единственную на всю жизнь. Ею надо делиться, представлялось Еве. А не так, как делает отец.

Переспав с одним мужчиной, с другим, Ева вошла «во вкус». За это ей даже давали деньги, хотя вначале она их не брала. Но разобравшись, что помощи от отца ждать не приходится, Ева сначала брала столько, сколько давали. А после стала назначать цену сама.

Вскоре в доме заговорили, что она проститутка. И Ева изменила тактику: больше никогда не приводила мужчин к себе на квартиру. Спала только с теми, кто приглашал её. С кем попало тоже не трахалась, выбирала. Ставку делала не на тех, кто может сегодня заплатить, а кто всегда при капусте.

В свои двадцать восемь Ева имела великолепную внешность, неплохой заработок и море приятных ощущений чуть ли не каждый день — ей нравилось, что она делает. Она понимала — теперь уже понимала, — что это неправильно, так настоящие женщины не поступают, как не поступают и молодые девушки, садясь на колени к отцу. Но изменить стиль жизни и изменить саму себя Ева не могла. Она представляла тот тип продажных женщин, которые становятся проститутками не по нужде, а по причине своей физиологии и неправильного воспитания.

Она возвращалась от очередного клиента. В небольшом городе Ева обходилась без сутенёра. Один клиент делился номером сотового телефона с другим своим знакомым, а тот в свою очередь передавал информацию дальше по цепочке.

Такси привезло её к дому, она расплатилась с водителем. На лавочке сидел Сашка. Он догадывался, чем зарабатывает себе на жизнь Ева. Но ему было, честно говоря, всё равно.

Он поздоровался с Евой. В детстве она была прекрасным ребёнком, мелькнуло у него в голове. А теперь красивая блондинка, вся в соку! И уже в спину спросил Еву, пока она не скрылась в подъезде:

— Может, выпьем, соседка?

Она остановилась, обернулась. Сашка показал ей бутылку, развернув газету.

— Хорошая! — большой палец правой руки он поднял вверх. — Во! Сейчас Эдик подойдёт.

— Я такое не пью, — сказала Ева. Немного подумав, она села рядом с Сашкой, достала тонкую сигарету себе и ему. — У меня в холодильнике есть холодное шампанское, сейчас вынесу. И шоколад.

Вернулся Эдик. Он купил колбасы, сыра, банку кильки в томатном соусе, пластиковую посуду и минералку.

— Присоединяйся, — сказал он Еве. И тоже показал на бутылку.

— Дай докурить, — сказала она.

— Ева, всё тебе дай, да дай… — в шутливом тоне молвил Эдик.

— Без того нельзя, чтобы не погалдеть, успокойся!.. Я сейчас приму душ, и присоединюсь к вам. Без меня не пейте. Я быстро.

Когда она уходила, и Сашка, и Эдик глядели не ей вслед, а на её зад.

Потом Эдик сказал:

— Интеллигентный человек не смотрит на женскую жопу, не занимается онанизмом. Мы с тобой, Сашка, обычные люди, подверженные инстинктам.

— Нормальная реакция здорового мужика на красивую бабу, — ответил Сашка и покосился на бутылку в газете. — Если долго ждать, тёплый самогон придётся пить.

Эдик улыбнулся первой фразе. А Сашка отреагировал, что он улыбается по поводу тёплого самогона, и сказал:

— Не смейся. Я серьёзно.

4

Когда-то Галя работала на заводе крановщицей. Почти весь свой трудовой стаж. А начинала в колхозе телятницей, ей было тогда шестнадцать лет. Потом замужество, переезд в город. Учёба в ПТУ, завод.

С мужем ей повезло. Он почти не пил, а это, как казалось, главное в семейной жизни, если не считать детей. Жили они с Мишей в общежитии, так звали мужа. Он тоже работал на заводе, мастером. Деньги все отдавал жене, если что-то и оставлял себе — это не имело никакого значения, мужики все так поступают. Галя гордилась своим Мишкой. Иногда даже хвасталась перед подругами, какой он хороший. Подруги, естественно, завидовали.

Потом родился Вадик. Им дали квартиру со всеми удобствами — счастью не было предела.

Но, как часто случается, в жизни может возникнуть преграда. И этой преградой стала лучшая подруга, Маша. Не красавица — она была любовницей Мишки, как оказалось. Слухи ходили.

Вывести мужа на откровенный разговор не составило труда, — да, Мишка признался в своём грехе. И неожиданно заявил, ухожу к ней, всё!

— Так ведь она не красивая! — вдруг сказала тогда Галя. Она понимала всю безнадёжность ситуации — он меня не любит.

Ответ мужа её покоробил. Мишка сказал:

— Женщин не бывает некрасивых, бывают у мужчин разные представления о красоте.

И он ушёл.

Только через год они развелись официально. Она с Вадиком осталась в квартире. Попытки найти нового мужа не увенчались успехом. Вокруг многие пили. И, как бывает в таких случаях, мать всю себя отдала на воспитание ребёнка, работая порой в две смены на заводе.

Труды были не напрасны. Вадик окончил школу с серебряной медалью, поступил в лётное училище, оставив мать одну.

До пенсии оставалось совсем немного. Ровно год. В этот период спасала работа. Но, выйдя на заслуженный отдых, уже баба Галя (у неё родился внук) заскучала. Было дело, даже к рюмке приложилась. Но вовремя опомнилась.

Вадик приезжал в отпуск каждый год. С внуком и женой. У него всё складывалось хорошо. Он умел наводить контакты с любыми людьми. Даже с отцом у него не было в отношениях никаких проблем, хотя воспитанием сына он не занимался.

Когда Вадик уезжал, наступали пасмурные дни. Баба Галя не находила себе места. Плюс ещё маленькая пенсия. Её не хватало. Квартира была двухкомнатная — платежи высокие. Разменивать квартиру она не собиралась — может, внуку пригодится, как ни как — лучше две комнаты, чем одна. И тогда она устроилась в один из маленьких магазинчиков уборщицей. Мыла полы по вечерам.

А вскоре в дом въехала баба Таня. Они сдружились. Нашли общий интерес — обе любили вязать. Одна из них приходила в гости к другой, сядут на диван и вяжут, поддерживая неторопливый разговор. И обе изготавливали домашнее виноградное вино. Чисто для себя. У каждой имелся свой рецепт.

В процессе вязания, делая остановку, чтобы отдохнули глаза, подруги выпивали, делали маленькие глотки с миниатюрных фужеров, которые когда-то подарил Вадик.

Баба Таня была одинокой женщиной. Вдовой. Общения ей не хватало. Сын умер давно. И знакомство с Галей вывело её на новый уровень жизни, она обрела верную подругу на старости лет. Ведь женская дружба часто становится по-настоящему крепкой только в преклонном возрасте, когда в прошлом все эти любовные трения и интрижки, и великие страсти исчезли за давностью лет, делить-то некого уже, всё в прошлом.

Вечерело. Баба Галя возвращалась домой. Сегодня она устала чуть больше, чем вчера, убирая магазин, — духота.

Во дворе дома увидела соседей. Ева стояла с бутылкой шампанского, а Сашка-алкаш и Эдик, у неё создалось впечатление, — никак напиться решили.

Она прошла мимо вначале, потом остановилась и говорит:

— Если выпивать собрались, не светитесь! Полицаев, мать их, тьма-тьмущая, оштрафуют же, идите вон туда, на лавочку, там кусты сирени, не видно будет.

— Баба Галя, а ты к нам присоединяйся, — сказала Ева. — Я одна в мужской компании. Правда — шампанское будете?

— Если мужики не против — я за вином поднимусь. И Таньку позову, хватит сидеть, смотреть сериалы. Выпить и мне хочется, старой!

— Давай, баба Галя, — сказал Эдик. — Нам-то чего…

— И вина не жалей, — уточнил Сашка. — У тебя оно хорошее.

Компания, послушав бабу Галю, перебралась за столик, в кусты сирени.

Ева разложила закусь. Сашка занервничал. Процесс ожидания его утомил, он уже пожалел, что не накатил рюмашку дома.

Пиликает сотовый телефон Эдика.

— Ты хлеба скоро принесёшь? Картошка скоро будет готова, — беспокоится Жанна.

— Уже несу…

— Не задерживайся.

— Хорошо, хорошо… Скоро вернусь домой. С хлебом. Без меня не ешь.

Каждый лжёт в меру своей надобности. Эдик понимал, что, приди сюда Жанна, он распрощается со всей честной компанией.

— Ну, ты — артист! — сказала Ева. — Чего жене-то врёшь, никуда ты не пойдёшь, я по глазам вижу. Скажи ей честно, где ты.

— Ага, я редко вру, поэтому часто ввожу в заблуждение. Ничего я говорить не буду.

— Смотри, чтобы хуже не было.

— Чего ты к нему пристала, — влез в разговор Сашка. — Наливай лучше, не знаю, как там вы, а я заждался. Иначе сейчас с горла опрокину.

— Давай сюда бутылку, только открой вначале, — сказала Ева и разлила самогон по пластиковым стаканчикам. — А я дождусь бабу Галю с бабой Таней… И чего я с вами связалась?

5

Хоть у Серёги с этой девочкой ничего не было, он питал к ней очень нежные чувства.

Она выходила замуж.

Побывать на свадьбе — всё равно что поучаствовать в марафоне под лозунгом «Когда это всё закончится?», где нет финиша.

Серёга и Витька были приглашены на свадьбу. Друг Валерка женился первым, ибо залетел чувак! Это стало полной неожиданностью в первую очередь для Серёги, а не для родителей невесты, ибо дочь в семье, которой исполнилось восемнадцать лет, всегда может преподнести сюрприз для мамы с папой.

И понеслось! Рядом с сосватанным другом они были с самого утра. Следили за тем, чтобы он не забыл взять паспорт, букет для невесты — зарядить телефон и удалить из фотоаппарата снимки с мальчишника. Потом выкуп невесты (дружком посчастливилось не быть ни Витьки, ни Сергею), после выкупа помогали заталкивать гостей по машинам свадебного картежа — жених чуть было до ЗАГСа не сел в автомобиль с невестой, а этого делать нельзя. Затем ЗАГС. Утомительная процедура бракосочетания. После напутственного слова регистраторши — бестолковое катание по городу. Ресторан. Выпивка. Горько! Ведущая нудная, на ней, видимо, чья-то сторона сэкономила деньги. Дарение подарков. Ещё все трезвые и мнутся, не знают, что сказать молодым. Музыка отстойная, шансон, да «чёрные глаза», никакой альтернативы. Дружка красивая, но она принадлежит дружку. Молодых девушек мало, а те, кто есть — заняты, с мужьями… Обязанность для дружка и дружки — Витька и Серёга стащили туфлю у невесты — выпить водки из украденной туфли. Выпили. Окосели, а ещё не вечер. Конкурсы, тупые и глупые: «ударник труда» — попади поварёшкой по сковородке поступательным движением таза, «дырки» — женщины на коленях с карандашом в зубах делают отверстия на листах бумаги, лежащих на коленях у мужчин… Драка: Витька и Серёга набивают морду какому-то родственнику со стороны невесты, был не прав, как им казалось, — это уже не конкурс. Затем Серёга знакомится с девушкой, взявшейся невесть откуда на свадьбе, Витька крадёт со стола две бутылки водки и закусь. И они покидают втроём место торжества, утомлённые обыденностью празднества…

— Идёмте сюда, — говорит Витька, показывая на кусты сирени.

— Куда вы меня привели, — удивляется девушка.

— Это наш двор, — поясняет Серёга.

И вот друзья смотрятся немного растерянными, когда появляются за столиком. Сашка и Эдик держат пластиковые стаканчики в руках, готовые опрокинуть их содержимое себе в рот. Ева нарезает сыр.

Первым опомнился Сашка, увидев пакет с водкой в руках у Витьки, сказал:

— Чего стоите, доставайте — что там у вас? — ставьте на стол.

— Присаживайтесь, — добавил Эдик. — Будьте как дома. Хотя вы и так дома. Как зовут девушку?

— Инна, — сказал Сергей.

— Она с тобой? — спросила Ева.

— Да, со мной, — Сергей держал её за руку.

— Мы со свадьбы возвращаемся, хотели продолжить банкет здесь, — уточнил Витька.

— Это правильное решение, — сказал Эдик. — Главное вовремя уйти, чтобы тебе никто не надоел. И не с пустыми руками.

Зазвучал аккордеон.

— А вот и мы, не ждали? — баба Галя поставила на стол две пластиковые литровые бутылки вина.

Баба Таня — никто не знал, что она владеет аккордеоном — стала играть почему-то «День победы». Звуки музыки разлились по местной округе. И вокруг стала собираться пятилетняя детвора, бегавшая во дворе. За ними подходили их мамы и папы.

И вдруг всё закрутилось, завертелось в бешеном ритме, как будто время ускорило ход.

Сашка шепнул Эдику на ухо, так и не опрокинув свой стопарик, держа его в руке:

— Глянь, сколько народу сходится, бухла не хватит!

А новые лица всё прибывали и прибывали, пока баба Таня наяривала, воодушевлённая зрительской толпой.

Кто-то запел.

И каждый теперь нёс на общий стол всё, что мог принести. Кто-то закуску, а кто-то выпивку. И когда, казалось, уже нет места (стол, надо заметить, был не маленький), всё разложено и разлито, чтобы поднять первый тост, появилась Жанна. Она прервала игру аккордеона. Баба Таня потеряла аккорд, смолк голос певца, и воцарилась тишина…

— Где хлеб, Эдя? — Жанна метала молнии.

— Нету, — неуверенно ответил Эдик.

— А деньги где?

И тут баба Галя замечает, что на столе есть абсолютно всё, но никто не додумался принести хлеба.

Она вмешивается в разговор двух супругов, один из которых готов разорвать в клочья другого, и говорит:

— Жанна, хлеба нет даже у нас на столе. Ладно тебе… не хлебом единым…

…Звучит аккордеон, баба Таня заглушает свою подругу музыкой. Кто-то толкает Жанну за стол, она присаживается, ей наливают вина. А Эдика просят, мол, говори, и он неохотно, но произносит первый тост:

— Миру — мир, войны не нужно!

Все его дружно поддерживают, аплодируют, выпивают.

Сашка наливает себе ещё, не дожидаясь никого, снова шепчет Эдику на ухо:

— Я думал, застолье рухнет, а тут всё только начинается.

— Кончится у меня дома, когда останусь наедине с женой, — вздыхает Эдик. — Вечная борьба двух полов укрепляет иммунитет, хоть и расшатывает нервы… Налей-ка мне тоже, пока моя не смотрит… Как бы ни кастрировала она меня ночью, денег-то не осталось совсем.

— Зачем ты ей нужен будешь, кастрированный?

— Не знаю, Сашка. Вот ты, к примеру, никому не нужен, ты живёшь один. А я живу в паре, и мне кажется, что я тоже никому не нужен.

Уже стемнело, и они, не прячась, выпили по третьей.

Эдик закурил.

— У нас, Сашка, не дом, а притон какой-то, а мы, каждый из нас, кто здесь живёт, тусклые огни, которые загораются на всю свою мощь только в момент всеобщего празднества. Давай за это выпьем, наливай, — и он обратился ко всем собравшимся: — За типичную ситуацию, за нетипичных женщин, за типичную Россию, за атипичную пневмонию — за всё хорошее и плохое, будем!

— Будем! — поддержала баба Таня и заиграла туш.

2012 год

Каучук

Иду в бар выпить пива.

Заведения, подобные этому, имеют один и тот же запах: кисло-рыбно-прокуренный.

Беру два бокала пива, фисташек.

Вечер только начался, а уже почти все посетители — дрова! Интересно, это зависит от некачественного дешёвого пенистого напитка или от состава посетителей?

Много женщин. Полупьяных. Все — затасканные: этих я называю бабами. Они ищут грязного секса, а иначе — разве можно появиться уважающей себя даме в таком обществе?!

Но на них мало кто обращает внимание. В последней стадии опьянения некоторые из мужчин начнут приставать к ним, — какая потом уже разница! Конечно, жаль весь скотный двор, но ничем не поможешь…

Часто сам бываю в подобном состоянии… Но у меня оправдание — трезвый пьяного не понимает. В данный момент.

Пока я не в форме, чтобы напиться. Литр пива — это не показатель.

Допиваю остатки, выхожу на улицу, закуриваю. Чем бы заняться?

Достаю сотовый телефон, звоню Ленке.

Ленка — проститутка. Работает в «Эскорте» — элитное агентство продажной любви. Раз элитное, значит лучшее, значит дорогое. Но за хорошее обслуживание — денег не жалко.

Возвращаюсь домой.

Я заказываю только Ленку. Она мне нравится. Можно сказать, она красавица. Описывать внешние данные — это всё равно, что алкоголика выводить из похмелья заочно, рассказывая ему басни о водке и не давая выпить; у каждого из нас свои представления о красоте, как и о вреде алкоголизма.

Ей двадцать пять лет. Как она говорит. Я даю больше, но это не важно.

Дома делаю уборку, жду.

Сутенёр привёз девушку в назначенное время. Я открыл дверь. Он зашёл первый, она — следом. Ленка остановилась возле меня, он, не разуваясь, пошёл через прихожую в одну комнату, в другую, выискивая, как ищейка, непонятно что.

— Всё нормально, шеф, — говорю. — Ты не в первый раз здесь. Я живу один.

— Положено.

— Ты, как ментяра, — смеюсь.

— Я — он и есть.

— Бывший, — шепчет Ленка в моё ухо. Возбуждает.

Он выныривает из кухни, смотрит на часы:

— Время пошло. В два часа ночи я звоню в дверь.

Уходит. За ним запираю дверь на все замки.

Ленка сидит в кресле, нога за ногу. Длинные тонкие ноги оголены выше колен до неприличия. Я любуюсь ими какое-то мгновение. Она улыбается. Редкое явление для проститутки. У неё ровные белые зубы — пока никто не бил, видимо. Это — такая же редкость, как гроза в Антарктиде.

— Витёк, с тобой я отдыхаю. Уморили меня сегодня. Давай чуть позже, а?

— Как скажешь, — говорю. — Мне не горит.

— Не ври. Горит, ещё как! Иначе — не вызывал бы.

— Угадала. Но ты заметила, что третий раз я хочу только тебя. Не знаю, что буду делать, если уйдёшь из агентства. Не дрочить же!

— Я девушка красивая, — она оголяет сиськи и два тёмных соска нагло смотрят на меня, — знатная… Короче, хватит разглагольствовать, — я жрать хочу!

— Проголодалась, девочка, — я целую соски поочерёдно, — еда на кухне.

Ленка отталкивает меня, вырывается из рук.

— Чуть позже, Витя.

Она сама открывает холодильник, достаёт ветчину, майонез. Я отрезаю хлеб.

— Чай заваришь? — просит.

— Могу водки предложить.

— До утра ещё успею набраться. Не стоит!

Включаю электрочайник.

— А я выпью.

— Для храбрости? — она издевается надо мной с забитым ртом. Но не зло.

— Шутка неудачная.

— Неприкасаемый! Шутка может быть и неудачная, но, когда твоё чудовище входит в мои дырочки, здесь не до шуток, — она смеётся заливным обаятельным голоском. — Тебе нужна лоханка. У нас в «Эскорте» есть Жанна. Могу посоветовать.

— Жанна из тех королев, кто любит роскошь и ночь?.. Учтём на будущее. Она хоть ничего? Внешне.

— Тебе понравится. Я и Жанна — самые востребованные девушки…

— Интересно. — Я наливаю сто грамм водки, выпиваю, занюхиваю душистыми волосами Ленки, закусываю кусочком ветчины. — Закажу вас двоих. После.

— Валяй! Мы тебя затрахаем!

— Уверена?

— Уверена. На сто процентов.

— Посмотрим. А не боишься, что Жанна придётся мне по вкусу?

— Я не ревнивая, Витя, — голос Ленки завибрировал.

Разговор ни о чём продолжается ещё минут тридцать. Я даю девчонке отдышаться от предыдущих клиентов.

— Этот урод, что с тобой приехал, — где он там стоит, внизу? — что он ищет, что ему нужно?

— Ты заказываешь девушку для себя, один. Бывали случаи, что в подобных ситуациях некоторых из нас ждала групповуха. Шесть, а то и семь человек. Поверь, это страшно. Обычно без побоев не обходится. Дважды сама попадала в подобные ситуации. Живого места нет. Неделя потеряна. И для меня. И для маман.

— Понятно. — Я закуриваю сигарету.

— Ещё он смотрит, пьян ты или трезв. К пьяным нас не пускают. Но в процессе работы — можно, и нам, и клиентам.

— И всем руководит женщина?

— А ты не знал, что ли?

— Откуда мне знать.

Ленка и я идём в душ. Первый выхожу я.

Я раздеваюсь, ложусь в постель.

У нас с ней всё по-домашнему, как у мужа с женой. Разница только в том, что, в конце сексуальной гонки, я достаю рубли, отсчитываю положенную сумму, расплачиваюсь. Сделка совершена. Каждый остался довольным. И продавец, и покупатель.

А там, внизу, под балконом, сидит сутенёр в машине. Он ждёт Ленку. И он готов по первому зову, наверное, прийти ей на помощь. Получится?

Но я её и пальцем не трону. А вот его побил бы. Морда лица сутенёра просит кирпича! Есть люди, которым желание помочь возникает безвозмездно, так они выглядят; или излучают флюиды жертвы, если за ними наблюдает психически нездоровый человек. А есть такие люди, которым выписать пиз… й как сказать «здрасти» хочется — каучук.

Теперь я понимаю, почему маньяки редко ошибаются в выборе жертвы. Она, жертва, сама притягивает насильника: то ли поведением, то ли внешностью, то ли чем-то ещё… Ленка — уже жертва тех обстоятельств, вогнавших её в древнее ремесло. Да, со мной она оживает, с другими — черствеет (самозащита), превращается в резиновую женщину…

От злости я сжимаю челюсти. Звук скрежещущих зубов приводит в себя.

После секса — как разбитый арбуз, с тебя течёт, ничего не хочется. Я удивляюсь в работоспособности рабынь любви — ведь это не в кайф! Несколько раз в день с кем попало! Я у Ленки не последний за сегодня. А кто следующий? Конь в пальто?

Сверх положенной суммы кладу три сотки.

— Нормально?

— Витенька, ты мой любимчик. А Жанночка — она не достойна такого клиента. Она, понимаешь, дура. Ей подавай мальчика с обложки!

— Я тебя не променяю, не боись. Но ты сама меня заинтриговала.

В оставшееся время я накатил три рюмки водки.

Ровно в два часа раздался требовательный звонок в дверь.

— Мне пора, Витюля!

— Вали. Как зовут-то этого сутенёра-мента?

— Вадик. — Она идёт на выход.

— Почему я не люблю это имя, а? Ленка, ты не знаешь?

Меня целуют — это новенькое что-то. Я открываю дверь, выпускаю девушку.

— Вадик? — обращаюсь к долговязому пареньку. — Мне тебя так представили. Эээ… значит, ты мне не нравишься. В следующий раз приедешь вместе с Ленкой, то получишь точно так же, — и бью его в лицо. Прикладываюсь изо всех сил, он летит по лестничному маршу вниз.

— Что ты делаешь! — орёт Ленка на весь ночной подъезд. Эхо, исходящее от стен, усиливает крик.

Она подбегает к Вадику, который не двигается, опускается перед ним на колени.

— Брось его, сам очухается.

— Ты меня подставляешь, — она смотрит бешеными глазами. — Обслуживания больше не будет, дурак. Не в моих силах сделать невозможное — тебя накажут!

Подхожу к Вадику. Он потерял ориентацию и не может подняться. Я его ещё разок пинаю ногой в рёбра, он хрипит.

— Убьёшь, успокойся!.. Сволочь!

— Таких не жалко, — я завожусь от того, что Ленка пытается остановить меня.

Я бью его второй раз кулаком в нос и чувствую хрустящую мягкую кость переносицы. Вот теперь он теряет сознание — точно. И в этот момент чувствую ощутимый пинок в пах.

— Сволочь, ты!

Ленка тут же получает «леща» по щеке! Секундная пауза — и она ревёт, захлёбывается слезами, выступившими из больших красивых глаз.

— Он ничего не сделал…

— Уверена?

— Да!

— И что ты хочешь этим сказать? Он — хороший, а я — плохой, так что ли?

— Я говорю — ты безмозглое животное, зверь…

Взваливаю пострадавшего на плечо, спускаю к машине — он тяжелый, хотя и худой. Ленка находит ключи в карманах его брюк, открывает дверь. Сажаю бесчувственного Вадика за руль старенькой «шестёрки».

— Сиди с ним. Придёт в себя, скажи, если привезёт тебя ко мне опять — получит, как я обещал. Он, думаю, всё прекрасно усёк. Поняла? А лучше сама отвези его в больницу, водить ты умеешь, думаю, — и ухожу.

— Следующего раза не будет, — слышу. — Не надейся.

Дома допиваю бутылку водки.

Не нахожу себе места. бл***дво, нашла кого жалеть! Себя уважать надо в первую очередь. Я удивляюсь… Правда заключается в жёсткости слов и в силе кулака, а чем жестче слова и костлявей кулак, тем правдивей сказанное в лицо.

«Шестёрки» под окном нет. Значит, не сомневаюсь, будет жить… Вадик… Такие живучие!

Я закуриваю сигарету из пачки, забытой Ленкой.

Откуда у меня взялось столько силы для удара? Это от злости. Нет злости, нет поставленного удара. Иногда я плохо о себе думаю.

2009 год

Чермет

«Я знал, что это сон.

Небыль, чепуха, болотный пузырь со дна памяти. Дремотный всплеск фантазии пьяницы. Судорга похмельного пробуждения».

Братья Вайнеры «Петля и камень в зелёной траве».

Второй день запоя.

В доме выпить мало и нечем закусить.

Танюха спит, уткнувшись лицом в стену. Она перебрала вчера больше меня, но опьянела меньше. У неё всегда так. Гладко в первый день, а на второй — её воротит. Если не дать выпивки.

Егор лежит рядом с ней. Его рука залезла ей под блузку. Никто из них не ощущает прикосновения. Инстинкт в пьяном угаре: без чувств.

Я открываю бутылку пива зубами (армейская привычка), одним залпом опорожняю её содержимое.

Легче!

Надолго ли?

Ноутбук не закрыт. Шевелю мышку. Вспыхивает экран: порнография. Егор пялился. Танюхи мало, что ли? Она вчера стриптиз показывала. Уже в стельку пьяной. После оделась — и в отруб! Наверное, ничего не помнит. Всегда так: трезвеет, говоришь, какой у неё классный танец получился, а она не верит, что могла раздеться.

Но сон её всегда спасает от секса. Оно и понятно, собрались не для оргии — побухать. А пьём быстро — быстрей, чем кончаем. Дальше, как карта ляжет.

Рождённый пить — е… ть не может.

Алкоголизм.

Но только я один считаю себя алкоголиком.

Ни Егор, который пьёт, наверное, с первого класса, ни Танюха, блуждающая, где наливают, из хаты в хату, на протяжении уже трёх лет, не признают этот факт. Они здоровые члены общества! Танька видит в себе пока ещё женщину, смазливую, которой только за тридцать, а Егор в двадцать девять лет выглядит на все сорок, но ему срать на свой внешний вид, он не баба, а мужик, которому не в зеркало надо смотреть. Правда есть разница, я на четвертый день приду в себя, а они — не знаю. Там узелок покрепче завязан. На этой почве.

В магазине беру ещё водки и пива. Закусь: грибной салат, маринованные огурчики, курица-гриль, полторашка колы. На оставшиеся сутки хватит.

Звенит мобила. С работы. Трубку не беру. Отмажусь после. Не в первый раз. Прокатит.

Входную дверь открываю тихо, чтобы не разбудить спящих. Медленно крадусь в гостиную.

Егор не спит. Он стащил джинсы с Танюхи, снял её трусики, но Танька, кажется, продолжала спать или претворялась.

— Ты что делаешь? — спрашиваю.

— Витёк, сколько баб было у меня за всё время, но ни у одной не рассматривал так близко…

Меня пробивает смех. Я не сдерживаю себя. Эта сцена из другой жизни. Егор не врёт. Все мимолётные пьяные трахи проходили у него на скорую руку. Как у мастурбирующего мальчика. Откуда ж познания анатомии женского тела?! Бедняжка. Дорвался до халявы!

Танюха приходит в себя и по инерции бьёт в лоб Егора пяткой.

Приступ смеха истеричный. Я валюсь на пол. Егор, отлетевший в сторону, не понимает, что произошло. Он смотрит то на меня, то на Таньку.

После сам начинает смеяться.

— Вы меня хотели изнасиловать! — заявляет потерпевшая.

— Тебя просто рассматривали, как картинку в порножурнале, — говорю я сквозь слёзы.

Танька натягивает джинсы, забыв про трусы. Ей не до смеха.

— Врёте!

— Успокойся. Это правда.

Она мне не верит. По глазам вижу: испугана. Своей беззащитностью.

— За два года нашего знакомства тебя трогал кто-нибудь без твоего согласия? Я или Егор? Другие — знать не хочу.

— Нет.

— Вот видишь. А Егор был сломлен твоей красотой. Между ног особенно. Да и выпил не в меру. Вчерашний стриптиз раззадорил. Любопытство проснулось. Ему захотелось заглянуть во внутрь.

— И что там интересного, гинеколог хренов?

— Да так…

Она успокоилась. Я был убедителен.

— Выпить ещё есть? — Танюху трясло.

Я кинул бутылку пива. Она, как кошка, поймала свою добычу. Но не без труда.

Егор открыл водку и принялся пить с горла. Я остановил его.

— Дружок, не наглей. Это не пиво. Разлей по рюмкам.

Недовольный, он нашёл на журнальном столике грязную замусоленную тару, налил по пятьдесят, сказал:

— За вас, ребята.

— Извинись, — говорю, — перед Танькой.

— Щас, выпью…

Он отставляет рюмку и лезет целоваться. Танюха отталкивает его рукой в лицо. Егор валится на пол.

— Сука!

— Тихо, извращенец. Не ругайся.

— Витёк, она издевается надо мной.

— Правильно делает.

Егор заползает на диван, ложится, отвернувшись от нас. Обиделся. Слабохарактерный, он всегда так поступает.

— Пить больше не будешь? — спрашивает Танька.

— Оставьте пива.

— Я думал, тебя оставить в покое.

— Витя, ты — скотина, — шепчет он.

Его слова я пропускаю мимо ушей. Не стоит волноваться по пустякам.

Бутылка допита. Сон смаривает. Хотя всего три часа дня.

Первой засыпает Танюха. Егор спит давно. Я ухожу последним…

— Тань, а Тань? — спрашиваю.

— Чего надо?

— Давай тебе в жопу засуну два пальца.

— Почему два?

— Три не поместится.

Егора интригует наш диалог. Он говорит мне:

— У тебя не стоит уже? Пальцы решил применить?

— Хочешь на себе испытать?

— Витя, ты гомик!

— Зачем так грубо, Танька тебе поможет. А, Танюха? И с Егором квиты будете.

— Не хочу руки марать…

— Жаль, а то бы он подмылся.

Полночь.

Шведский стол пуст.

Снаряжаю Егора в ночной ларь. Даю деньги.

— Ментам, смотри, не попадись. Мне на тебя… сам понимаешь, а вот нас оставишь ни с чем.

— Лады, — отвечает. И уходит.

Танюха начинает приставать первой. Алкоголь делает женщину нимфоманкой. Она говорит:

— Я, Витя, ребёнок, милый, наивный… я не принадлежу никому. Я вижу свободу во всём, когда показываю вот это… — она снимает блузку и лифчик, большая отвисшая грудь беспомощно свисает до пупка; сиськи кажутся мне неестественными, днём раньше они были не такими, и я мотаю головой. — Хочешь, я взберусь тебе на колени котёнком? Ты погладишь меня.

— Отсоси!

Кончить в рот невозможно, коль не стоит. И Егор вернулся быстро…

— Я не помешал?

— Нет, — говорю.

Ширинку мою Танюха застегнула сама.

Всё повторяется. Пьём молча. Не по правилам. Егор думает, что я на него злюсь из-за Таньки. Ошибается. Я добрый и злюсь на себя. Я не вижу разницы между нами. Интересно, а у Егора получится?

— Танюша, Егорка тоже человек.

Она делает ему минет, я пью пиво. Смотрю.

Странное чувство возникает, когда ты не при делах. Егор оказался сильней меня, пусть я и старше…

— Идите вон! — не выдерживаю.

— Ты сам попросил, — говорит Егор.

Я бью его в лицо. Он падает на четвереньки.

Танька убегает в ванную, закрывается. Я не могу сломать дверь. Мне хочется её ударить. Злость закипает во мне расплавленным свинцом. От бессилия я поворачиваюсь, чтобы ударить ещё раз Егора, но получаю сам чем-то тяжёлым по голове…

Силуэт двоится. Фокусировка не удаётся сразу.

— На. Выпей!

Двести грамм водки. Егор протягивает мне гранёный стакан. Где он его взял?

— Ты живой?

— А что произошло?

— Да так, ничего.

— Где Танька?

— Ушла. Больше не придёт. Тебя испугалась.

Я выпиваю лишь половину. Закусываю пучком петрушки. Егор допивает всё остальное.

— Я пойду, — говорит он. И поспешно уходит, не объяснив ничего.

На работе отмазаться не получилось. Уволили.

Грусть возрастает, когда нет сочувствия, а природа смеётся тёплым деньком. Я знал, что предпринять, но желание выпить отпадало само собой сразу, в одно мгновение, когда на встречу шла какая-нибудь красотка. И я оглядывался, переводя взгляд вниз, на бёдра, не стесняясь взглядов прохожих, бросаемых в мою сторону, на эту наглость. Мне было всё равно; я не знал почему.

Пьяный без вина, без вины виноватый (так я считал в тот момент) я болтался сам по себе по местной округе, не желая заходить ни в одно кафе или бар, где предмет вожделения можно было найти почти сразу. Требовалось чего-то другого, романтики, наверное. И это в тридцать пять лет, когда всё романтичное отпадает само собой за ненадобностью, а из-за повседневности возникает суета, перекрывающая чёрной вуалью цвета радуги, и дни превращаются в однообразное варево кислых щей. Радость, как всплеск эмоций, на короткий миг, улетучивается яркой искрой, показавшись в ночном небе падающей звездой, да так, что не успеть желание загадать. И от этого становится грустно больше. Обиды лишь нет: обижаться-то не на кого, только на себя. И злости нет. Безволие и апатия.

Танюха позвонила на сотовый:

— Я хочу выпить. Я приду?

— С Егором?

— Он умер. Не знаешь?

Мне было всё равно.

— Нет.

— Я приду? Помянем.

Такое случается. И с каждым может случиться.

— Как он умер?

— Сбил пьяный водитель.

— А он был трезвый?

— Не знаю.

Какая разница. Действительно, равнодушие опустошало.

— Царство небесное! — И я отключил телефон.

В голове слышится стук металла о металл. Не металла о плоть, нет…

«Вторчермет»… Я оттуда уволен.

2008 год

Запах страха

Семён не должен был родиться. Так решила мать, восемнадцатилетняя девушка, залетевшая от приезжего парня. Это обстоятельство не обязано заострять внимание читателя, ибо ребёнок в утробе матери, чистый и невинный, не сделал ничего, слава богу, ничего плохого, чтобы не родиться. Да и родившись, он не стал бы стрелять, душить и насиловать. Хотя, признаться можно, та же сила, которая приводит к смертному греху, должна была возбудить в нём фанатичную ненависть к миру, парализовать его настолько, чтобы в один прекрасный момент он опустил руки и стал безразличным даже к самому себе.

Будущая мать, если можно назвать её матерью, никогда не верила красивым словам, правда всегда мечтала о любви с первого взгляда. Она приходила к любовнику в гостиницу и отдавалась, как в последний раз. Любовь длилась три дня. Пока он был в командировке. Потом любовник исчез, а вместе с ним пропала любовь. Она стала вымыслом для неё, обидой, неблагодарным чувством.

Но Семёну повезло, во-первых, он родился, на аборт молодая мамаша не нашла денег.

Отказавшись от сына в роддоме, она исчезла из его жизни навсегда. Неудачная любовь заставила её окаменеть.

Во-вторых, он родился с определённым даром свыше. Невидимые господа распорядились именно так с судьбой мальчика, то ли отблагодарив, то ли наказав его таким образом.

Приёмные родители постарались дать ему всё, кроме правды о матери. Эта правда для новых родителей была чем-то вроде электрического напряжения, оголённого провода, к которому малыш мог случайно прикоснуться. Кстати, он так и не узнал этой правды. Никогда. Почему? Все те же невидимые господа раскладывали пасьянс судеб людских.

Прошли годы, мальчик подрос, пошёл в школу. Учился посредственно. Ничем не выделялся. Обычный ребёнок, так сказать. Окончил школу, поступил в колледж. Ничто не выдавало в нём необычного. Семён узнал о своей гениальности чуть позже. Это произошло в армии.

Тогда пропал сослуживец, ушёл с автоматом с поста. Его долго искали, но найти не могли. Прошло семь дней, а он как в воду канул. И тут Семён, он отслужил уже год, впервые почувствовал как бы удушливое зловоние, исходившее из соседнего леса. Запах не был знаком Семёну, но седьмое или восьмое чувство, он не знал, подсказывало, надо идти в лес. И он пошёл.

Сослуживец был мёртв. Он прятался в овраге, рядом с частью. Автомат пропал. Экспертиза показала, что солдата задушили во сне, он умер за час до того, как Семён почувствовал беду.

После Семён вдыхал отвратительный запах смерти, чуть ли не на каждом шагу. Он постарел лет на десять, ему было двадцать, но никто не верил, давали больше, и стал на десять сантиметров ниже, ссутулился. Он думал, ему придётся умереть раньше срока, так плохо он себя чувствовал, но невидимые господа продолжали раскладывать пасьянс.

Позже, изучая феномен Семёна, учёные умы сказали, что, умирая, люди испускают специфическое зловоние — некий эпинефрин. Это запах страха. Семён, подобно собаки, научился улавливать это зловоние и отыскивать трупы. Помочь обречённым он ничем не мог.

Это его угнетало.

Стало быть, дар свыше — великая тайна! — предоставил работу. Внештатный сотрудник ФСБ, отдел розыска пропавших без вести. И Семён продолжал вдыхать воздух полной грудью, расширяя ноздри словно бык, продолжал жить автоматически, без всякого участия воли, отстранённо осознавая бренность всего окружающего мира. Единственным выражением его участия в событиях был злобный взгляд, который пугал даже его непосредственное начальство.

А годы летели.

Приблизившись к возрасту Христа, из всех происшествий за время службы Семён сделал вывод, что полагаться на людей ни в коем случае нельзя, от них следует держаться подальше. Как бы плохо не было в одиночестве.

По этой причине он и женился поздно. Но по любви. Его взгляд подобрел, невозмутимость сфинкса исчезла. Жена говорила, что он марионетка у спецслужб, которую за ненадобностью могут повесить на гвоздь.

Семён как будто не слышал жену.

А ведь на службе его, честно сказать, не любили. За правду. Он говорил то, что думал. Иногда пророчествовал. Поэтому, действительно, Семёна даже побаивались, мало ли чего наговорит. Тут марионеточный человеческий механизм приходил в движение не по воли сверху, срабатывал инстинкт самосохранения, что ли.

Потом вдруг стало всё рушиться. Так бывает, когда равномерное перемещение во времени вдруг ускоряет ход.

Вначале исчез кот, Феликс. Загулял зверь, решил Семён. Но котяра так и не вернулся, ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Казалось бы, ничего страшного.

Жена сказала:

— Помер наш котик, наверное.

На что Семён ничего не ответил, смолчал. В последнее время он всё хуже и хуже улавливал удушливый запах эпинефрина. Животные, вообще, понимали смерть, как он думал, поэтому не испытывали страха. А значит, специфический запах не испускали. Семён вдруг почувствовал, как устал.

Вскоре пропала жена. Её сотовый молчал. Семён позвонил тёщи — дочь не приезжала? Нет. Обзвонил друзей и подруг — жену никто не видел. Предчувствие беды напрочь отсутствовало почему-то. Семён успокоился. На короткое время. Но когда беспокойство резиновым жгутом перетягивало горло, он гулял вечерами по парку в одиночестве. Ходьба успокаивает. В ходьбе есть целительная сила. Но воздух всегда был пропитан эпинефрином, с каждым днём концентрация его в воздухе снижалась. Снижалась для Семёна. Но он понимал, что проблема в нём, смерть — она всегда рядом.

Прошло три дня, и Семён подал заявление в полицию. Своему обонянию он уже не доверял.

Через месяц ничего не изменилось. Жена так и не нашлась. Раньше бы для Семёна воздух превратился б в сплошную выгребную яму, всё вокруг провоняло. Но сейчас он чувствовал, что отодвинут от дел, дар отобран. И можно радоваться вроде! А не получалось никак.

Вместе с даром он потерял и работу, стал не нужен. Отвернулась удача (иногда Семён любил испытать фортуну). Тотализатор и лотерея спрятали счастливый случай от Семёна в недоступном для него месте. Он много проигрывал.

И вот уже Семён запил горькую. Пил и жену вспоминал, куда делась? Жива ли? Вспоминал, как жена шутила, глядя на его утреннюю эрекцию:

— Бог ты мой! Если я сейчас не отсосу, то ты помрёшь! Кто трупы будет искать?

Семён улыбался, и, когда она брала в рот, у него перед глазами появлялись трупы, трупы, трупы, трупы, запах смерти витал рядом, он чем-то напоминал любовный смрад, когда член, измазанный спермой, выскальзывал из влагалища, но очень отдалённо… это отвлекало от секса.

С исчезновением жены, кстати сказать, у Семёна пропала эрекция. Он не мог сказать своему дружку, чего стоишь, кого ждёшь, как бывало в первые дни одиночества.

Позже вместе с эрекцией исчезла из квартиры мебель, бытовая техника, посуда и золото. Осталось одно зеркало в ванной.

Однажды Семён закричал:

— Без меня всё вокруг провоняло! Подонки, говнюки, смертники! Я знаю!

Крик беспомощности эхом отразился от пустых стен квартиры. Пустые водочные и пивные бутылки издали колокольный звон.

Семён пошёл бриться, рука нащупала густую щетину на лице. Надо сдать бутылки, решил он.

Глянув мимоходом в окно, Семён ничего не увидел, совсем! Теперь, где стоял дом, росло дерево, — зияла пустота. Он не удивился этому, так как давно предполагал, что мир исчезнет, растворится на его глазах. Правда, мысль, кому сейчас сдать пустую тару, больно стукнула в виски.

Не попав в унитаз с первого раза, Семён отлил, взял бритвенные принадлежности с полки и повернулся к зеркалу — в нём отсутствовало его отражение.

— Как же бриться? — задал он себе вопрос.

В этот момент один из невидимых господ сложил пасьянс и собрал карты, чтобы перетасовать для новой игры. Семён вмиг протрезвел — резкая боль сковала грудь, удушливый запах эпинефрина отделился от тела. Спустя три часа некто Николай Лубков нашёл труп в пустой квартире на обоссанном кафельном полу ванной комнаты. Невозмутимый взгляд сфинкса узнал в трупе бывшего внештатного сотрудника.

2011год

Там, где скрывается правда

1

Как такое произошло — ума не приложу.

Возвращаюсь домой с работы. Вечереет. Схожу с троллейбуса, срывается мелкий снег, довольно прохладно — ёжусь; иду привычным путём, по проспекту Тихорецкий, на углу магазина «Монарх» и улицы Суворова поворачиваю вправо. Темно. Здесь всегда нет света, хулиганы фонари поразбивали. Управы на них нет! В этом переулке всегда людей мало. Тёмный участок метров пятьдесят. Ускоряю шаг. На всякий случай. Ныряю во двор жилого дома, рядом детский сад, огороженный сетчатым забором — в нём дыра. Так ближе, если срезать путь. Пролезаю. По натоптанной тропинке, покрытой тонким льдом, скольжу вниз с пригорка. А вон и моя пятиэтажка! Осталось совсем чуть-чуть, минуты через две буду дома, в тепле; Аня позвонила, сказала, что ужин готов; в пакете бутылка «вермута», согреюсь. В институте выпивали, у Артюхина день рождение, круглая дата, сорок лет. Я бы не смог, чтобы не выпить ещё, но уже дома, тет-а-тет с женой. Так поступаю редко, но сегодня можно. Тем более Антошка у бабушки, а это ещё и повод заняться любовью, не заботясь, что сын не спит и может услышать…

Я был почти у порога дома, оставалось пройти грязный подъезд, подняться на второй этаж, но вдруг, взявшийся из ниоткуда, голубой туман, или дым, я так и не понял, окутывает меня с ног до головы. Он светится подобно фосфору в темноте. В ушах слышится треск, как будто звучит ненастроенный радиоприёмник на волну радиостанции.

Я потерял ориентир — куда идти? Остановился. Не наткнуться бы на невидимое препятствие — я вытянул руку. Земля под ногами задрожала. Землетрясение? С последней надеждой кидаю взгляд на небо — туман спиралью упирается в звёзды. И вот, так же неожиданно треск начинает стихать, пелена голубого свечения медленно рассеялась.

Я неоднократно видел, как на красном закатном небе скрывается за горизонтом солнечный диск. Однако появление зелёного луча над поверхностью незнакомого озера меня удивило. Я вспомнил строки Заболоцкого:

Луч, подобный

изумруду,

Золотого счастья

ключ —

Я его ещё добуду,

Мой зелёный

слабый луч…

Как физик, причины возникновения этого необыкновенного зрелища я мог легко объяснить, опираясь даже на знания, полученные в школе: достаточно вспомнить закон преломления света. Но как я оказался на берегу озера?

Оглядываюсь. Скалистый обрыв стометровой стеной окружает меня и впадину, на дне которой незнакомое озеро. И я на его берегу. Воистину: шёл в комнату, попал в другую.

2

Достаю сотовый, пытаюсь позвонить домой. Анна убьёт, если я не предупрежу, что задержусь. А скажи ей правду — не поверит! Меньше пить, скажет, надо на работе. От волнения у меня очки даже запотели.

Батарея садится — зараза! Нахожу нужный номер, делаю вызов — связи нет! Чёрт подери, смотрю на индикацию приёма сигнала — пусто. Отключаю телефон совсем. Может, на возвышенности сигнал будет присутствовать? Бегу по пологому склону наверх — на самый край обрыва, конечно, быстро не взберёшься, большая высота, надо искать тропинку, тем более — вечером, на закате, это глупо. Останавливаюсь, здесь нормально, предполагаю. Включаю телефон — связи нет. Подняться ещё выше? Есть ли смысл? Нет, наверно. Телефон отключаю снова: батарею надо экономить. На сколько минут её хватит, если не отключать? Часа на три, думаю.

Спускаюсь вниз — надо возвратиться на прежнее место. Уже совсем стемнело и найти ту самую точку, на которой я стоял, как вкопанный, когда увидел озеро и зелёный луч, почти нет возможности. Почему возникла такая мысль, не имею понятия, но так, уверен, будет лучше.

Кажется, здесь. Сажусь на холодную каменистую почву, под зад подкладываю перчатки. Окружающая температура низкая, но, ощущаю, плюсовая, градусов десять или двенадцать выше нуля. В Питере, наверно, минус один и влажность процентов семьдесят — верится, я бы околел сейчас! На мне плотная дублёнка, под ней костюм и рубашка; а под синтетические брюки ничего не поддето — Аня всегда предупреждала, мол, надевай тонкое трико, теплее будет. Что ж, цистит-простатит обеспечен. В лучшем случае.

Вспоминаю про «вермут». Как он кстати!

Вытащить пробку невозможно, и я просто отбиваю горлышко о выступ скальной породы. Делаю глоток. Один, второй… Острые края режут губы, я чувствую привкус крови — вино и кровь одно и то же. В моём положении — всё равно. Неужели я сошёл с ума? Или умер? Щёлкнув себя по носу, понимаю, что это не так. Тогда — в чём же дело? Вопросы, вопросы, вопросы… Логики никакой.

Я долго не могу уснуть. Бутылка пустая, валяется рядом. «Вермут» согрел, но мысли не упорядочил. В институте завтра скажут, Магеровский опаздывает, а через час Артюхин позвонит жене и спросит, не заболел ли я?.. Нет, Аня сегодня вечером сама созвонится с Артюхиным и поинтересуется, не продолжил я застолье у него дома? Нет, ответит Артюхин и удивится, что меня до сих пор нет дома. Загулял, пошутит он. И Аня расплачется, скажет, за десять лет совместной жизни мой Саша никогда не гулял, не может быть! Артюхин попробует её успокоить, но у него это не получится. И тогда моя Анечка позвонит в милицию. Ей посоветуют обратиться через три дня с заявлением, и она ещё больше расстроится.

— Мужчина, проснитесь! — меня настойчиво толкала чья-то рука. Я открыл глаза. — Замёрзнете! Вам помочь?

— Нет, — отрезал я и подскочил на ноги. Боже, я спал возле своего дома, рядом с подъездом на промерзшем асфальте. Какая удача, надеюсь, что не увидел Сафроныч, сосед с первого этажа, а то бы весь дом языками чесал.

Незнакомец пожал плечами и удалился, бросив несколько слов самому себе, наверное:

— Понажираются! А с виду — культурный.

Жена встретила, как обычно: сдержанной улыбкой.

— Который час? — спросил я.

— Ровно восемь вечера.

— Я не опоздал?

— Как раз вовремя, ужин тёплый. Мой руки, садись есть. Кстати, а что это с твоими губами? Они в крови.

Я молниеносно протёр губы тыльной стороной руки — действительно!

— Порезался об острые края пивной банки, — соврал. — У Артюхина день рождения был.

— Знаю, — говорит жена. — С каких это пор ты пиво стал пить? Это не твой напиток, не замечала раньше, кстати.

Сажусь за стол. Аппетита нет. И того сексуального желания, которое испытывал, когда возвращался домой — тоже.

— Не заболел? — уточняет моя заботливая жёнушка.

— Нет, просто устал.

Она махнула неоднозначно рукой. Но я не мог с собой совладать. Бессилие овладело моим телом. И что-то ещё: в голове творилась полная неразбериха мыслей — это беспокоило больше, ибо, как учённый, я знал, такое происходит от потрясения.

3

Уснул только под утро.

Будильник разбудил резким звонком. Я с трудом просыпаюсь. Аня перевернулась на другой бок, повернувшись ко мне спиной. Это что-то новенькое: всегда вставала вместе со мной. Осерчала, наверное, что я пришёл поддатый. Это и к лучшему, иногда жену надо позлить.

Одеваюсь быстро. Выхожу на лестничную площадку.

Возле подъезда осматриваю то место, где окутал меня туман. Ничего подозрительного.

На работу прихожу раньше всех. Иду в свой кабинет, завариваю кофе.

Заходит Артюхин. Лицо помято. Видимо, последовало продолжение праздника, но уже дома, с друзьями и родственниками. Мог бы сегодня не выйти, как начальник. Но, зная его характер, понимаю, что такое вряд ли возможно, слишком ответственный человек.

— Доброе утро, Александр Петрович!

— Доброе, — отвечаю, — Михаил Иванович.

— Раненько что-то ты сегодня, раненько. То всегда опаздываешь…

— Не заспалось.

— Оно и понятно. Чрезмерное употребление спиртных напитков может привести к бессоннице. Кофе ещё есть?

— Заварить?

— Не откажусь.

— Правда, только одноразовый пакетик. Со сливками.

— Пойдёт.

Я засыпал кофе в чашку, залил кипятком.

— Александр Петрович, — начал говорить Артюхин о работе, как обычно это бывает с утра, — для нас принципиально важно, что в быстром реакторе при каждом акте деления ядер образуется большее количество нейтронов, которые могут быть использованы для интенсивного превращения U-238 в делящийся изотоп плутония Pu-239. Это превращение происходит в результате ядерной реакции… — он написал на клочке бумаги формулу, протянул мне.

Я его не слушал — делал вид, что слушаю. Хотя прекрасно понимал, он говорит, что существующая технология атомной энергетики, основанная на так называемых «тепловых» ядерных реакторах с водяным или графитовым замедлителем нейтронов, не может обеспечить развития крупномасштабной атомной энергетики — это связано с низкой эффективностью использования природного урана в таких реакторах… Я по-прежнему думал о вчерашнем событии. Если говорить языком фантаста, то вчера произошла телепортация тела из одной точки в другую, и — обратно. Какие законы физики были задействованы — спросить было не у кого.

— Александр Петрович, голубчик, я кому — стенам рассказываю? Ты меня слышишь?

— Да, Михаил Иванович, слышу.

— Но не понимаю, — закончил он за меня фразу. — Что случилось?

Я не хотел вначале рассказывать то, что произошло вчера, но неведомая сила сама развязала язык. Тем более он уличил меня в абстракции.

***

Он долго молчал, глядя в окно, потом спросил:

— А сам-то веришь в этот полный бред?

— Нет, — ответил я.

— Врёшь, Александр Петрович, нагло врёшь. Я вижу, веришь!

И я сорвался:

— Есть такие вещи, Михаил Иванович, в которые действительно нельзя поверить, как, например, чёрт, дьявол, нельзя поверить в то, что человек может убить себе подобного, или поверить в межнациональные конфликты — это невозможно, если быть в здравом уме! Ты же физик, как и я, Михаил Иванович, понимаешь, к чему я клоню, — но это всё происходит, чёрт подери!

— Зачем так, Александр Петрович, взрываться? Я тебя таким никогда не видел. Пугаешь ты меня, пугаешь. С научной точки зрения твой рассказ — вымысел. Заработался ты. Вот и всё! Плюс алкоголь подействовал, всё просто. Всякое бывает. Иди домой, отдохни. Я тебя отпускаю. На сегодня хватит.

На что я надеялся и чего мог ожидать? Вот именно — подобного ответа. И никакого понимания.

Я сказал:

— Страшно почему-то идти домой.

— Иди-иди, — видимо он не понял, про какой такой страх говорю я, — день тебе зачтётся, Лидия Ивановна поставит восьмёрку, что ты работал сегодня. И не беспокойся, я никому не расскажу. Всё правильно сделал, что доверился мне. Другие бы не поняли, Александр Петрович.

Я ушёл. Весь день слонялся по городу, заходил в магазины, бары, кафе, даже в библиотеке, в читальном зале, просмотрел свежие газеты — убивал время, одним словом, чтобы моя Анечка ничего не заподозрила.

Схожу с троллейбуса, срывается мелкий снег, довольно прохладно — ёжусь; иду привычным путём, по проспекту Тихорецкий, на углу магазина «Монарх» и улицы Суворова поворачиваю вправо. В этом переулке всегда людей мало. Ныряю во двор жилого дома, рядом детский сад, огороженный сетчатым забором — в нём дыра. Так ближе, если срезать путь. Пролезаю. По натоптанной тропинке, покрытой тонким льдом, скольжу вниз с пригорка. А вон и моя пятиэтажка! Осталось совсем чуть-чуть, минуты через две буду дома, в тепле. Вспоминаю стихи Валерия Брюсова:

Быть может, эти электроны —

Миры, где пять материков,

Искусства, знанья, войны, троны

И память сорока веков!

Ещё, быть может, каждый атом —

Вселенная, где сто планет;

Там — всё, что здесь, в объёме сжатом,

Но также то, чего здесь нет…

***

Я неоднократно видел, как на красном закатном небе скрывается за горизонтом солнечный диск. Однако появление зелёного луча над поверхностью незнакомого озера меня уже не удивило.

4

Горный район, скалистые обрывы. Я нахожу тропинку, поднимаюсь наверх. Куда она приведёт?

Воздух чист и свеж, вдыхаю полной грудью — не могу надышаться, как будто уставший путник в пустыне от жажды не может напиться водой.

Ущелье очень красивое, как и всё здесь. Один склон с отдельными валунами покрыт густой, довольно высокой зеленой травой, среди которой стоят — я подхожу ближе, рассматриваю — фисташки с только что распустившимися бутонами. Внизу узкое каменистое плато — и озеро, километра четыре длиной и полтора шириной. С другой стороны — голые скалы. Погода меняется очень быстро. Небо совсем темнеет, и начинается дождь. Очень холодно, мне кажется. Местами, вижу, лежит снег.

Я прошёл с километр, а может быть больше. Встретить кого-либо уже не надеялся. Тропинка вела в неизвестность. Но то, что она существовала, предоставляло надежду: здесь живут, или иногда бывают люди.

И набрёл на дом, дверь заперта, света в окошке не видно. Стучусь. Тишина. Толкаю дверь плечом, она, не без труда, поддаётся.

В доме две ледяные комнаты. Света нет, газа нет, печка развалилась. Есть железный топчан и стол — металлическая рама на ножках, накрытая доской несколько меньшего размера. В доме почти так же холодно, как и на улице, только без ветра. С грязной полки снимаю закопчённый чайник, набираю в него снега, развожу костёр возле порога, кипячу.

Дождь не прекращается. Хорошо, что крыша в доме целая, промок бы, однозначно.

Нахожу старое одеяло, заворачиваюсь в него, как куколка бабочки в кокон, вприпрыжку влезаю на топчан, засыпаю.

Мне снится прелестная пятилетняя девочка — Нургазель. Она уже печёт хлеб вместе с взрослыми женщинами, самостоятельно прилепляя лепёшку к стенкам глиняной печи. Подходит ко мне, блестя глазами и кольцами с цветными стёклышками. Девчушка не понимает по-русски, но я, как могу, выказываю ей своё восхищение — мы оба довольны. Она улыбается, уходит. Всплывают слова Чехова: «Она в двенадцать лет уже презирала гадких мужчин». Нургазель всего пять, но это Восток!

Я просыпаюсь, раннее утро. Солнце заглядывает в маленькое оконце. Как и прежде, я здесь, не переместился обратно. И, кажется, сон дал ответ, где я нахожусь. Я не верю снам, но здесь готов поверить во что угодно!

К дому — чётко прослушивалось — приближались шаги. Я слез с топчана, вышел на улицу — туман стелился тяжёлым белым покрывалом по самой земле. Сразу заметить, кто идёт, не было возможности. Сердце колотилось в бешеном ритме.

5

Смотрю на сотовый телефон — связи нет, как прежде.

Действительно, откуда ей взяться в такой глуши.

Из тумана появляются три фигуры. Двое мужчин и женщина. Идут гуськом, за плечами рюкзаки, у одного в руках тренога. Наверное, туристы.

В метрах тридцати, заметив меня, останавливаются. Первый мужчина говорит своим спутникам какие-то слова — я не могу разобрать, — и они снова направляются ко мне.

— У нас гости, — приблизившись ближе, сказала женщина.

— Откуда вы? — спросил мужчина, идущий первым.

Сердце успокоилось, я мог представить, что угодно, даже самое немыслимое в своём положении. Мог подумать о гуманоидах или о незаконных бандитских формированиях, скрывающихся в горах. Но передо мной оказались просто туристы.

— Меня зовут Александр Петрович. Фамилия — Магеровский. Я — физик.

Они поравнялись со мной.

— А зачем нам физик, а? — сказал первый мужчина, который, видимо, был главным. — Физики нам не нужны. Хорошего проводника бы нам, из местных — правильно я говорю, ребята? — обратился он к своим спутникам. — Анатолий меня зовут. В фамильярности в горах нет проку, как от туфли на высоком каблуке. — Он смотрел на мою обувь, она, не без оснований, вообще не вписывалась в эту местность, точно так же, как и брюки; и так же, если я скину дублёнку — строгий костюм с галстуком.

— Наталья Викторовна, можно просто — Наташа, — представилась девушка.

— А это Георгий, — сказал Анатолий. — Так кто же вас прислал к нам? И как вы добрались сюда. Дорога-то трудная. Не в одиночку же.

— Я из Санкт-Петербурга. Заблудился, — нагло вру. Правду говорить, не имело смысла. Одного Артюхина было достаточно.

— С Ленинграда, значит. Красивый город. Бывал.

— А вы чем занимаетесь?

— Биологи мы. Процессы образования новых видов животных изучаем. Об эволюции обычно говорят в прошедшем времени, и напрасно. — Анатолий скинул рюкзак, пододвинул к себе остаток мокрого пня, валявшегося возле дома, присел, достал пачку «Космоса», закурил. — Она и сейчас происходит. Эволюция! Но чтобы обнаружить хоть что-то, требуются годы кропотливых исследований и немного везения.

Мне показались эти биологи странными. Или точней сказать — я был не в своей тарелке.

— Мы пытаемся отыскать гибридную популяцию горных ящериц, — сказала Наташа и улыбнулась. Эта улыбка настраивала на хороший лад.

— Интересно, — говорю. — Биология не моя стезя, но очень интересно. А разве в такую прохладную погоду ящерицы не впадают в спячку?

— Агама относится к роду горных, или кольцехвостых. В солнечные дни с ранней весны до поздней осени агамы регулярно попадаются на глаза.

— Если говорить о так называемых популяциях, то у разных животных существуют свои процветающие гибридные популяции, — поясняет Георгий, — а это значит, что эволюционные процессы не остались в прошлом, а происходят в настоящее время на наших глазах, пусть и в ограниченном масштабе.

— В пятидесятые годы, — продолжила Наташа, — французский учёный Гебе описал новый подвид кавказкой агамы, но позже было решено, что это всё-таки хорасанская агама. А в 1955 году экспедиция Гарвардского университета нашла в Пакистане агаму, которую определила, как кавказскую, подчеркнув почти полное сходство этой ящерицы с экземпляром Гибе. Мы предположили, что причиной подобных недоразумений может быть гибридное происхождение спорных экземпляров. Однако этот вывод надо было подтвердить фактами. Стало быть, искать места совместного проживания хорасанской и кавказкой агамы мы решили именно в Бадхызе.

— И как, успешно проживают эти твари? Совместно.

— Хорасанская агама — обычный вид Бадхыза. А вот кавказскую агаму мы ещё не нашли, — пояснил Анатолий. — Но всё только в начальной стадии.

— А это возможно?

— Почему бы и нет, Александр. Наши народы уживаются друг с другом, почему и ящерицам не ужиться.

После этих слов в моей голове уложилось всё по полочкам. Вот откуда пачка «Космоса», которую днём с огнём не найдёшь, Санкт-Петербург — это Ленинград, а все народы — братья! Я почувствовал такой прилив сил, что готов был прямо сейчас рассказать всё будущее России, и был готов раскрыть рот, как вдруг Наталья спросила:

— А что это у вас в руках?

Я держал сотовый, забыв его спрятать в карман.

— Часы, — нашёлся я.

— Дайте взглянуть.

Я отдал телефон. Девушка внимательно его рассматривала, вертя в руках и так и сяк.

— Импортная вещица, — сказала она. — Дорогие, наверное, эти часы?

— Китайские, ширпотреб.

— Но-ки-а, — прочитала она по слогам.

— Давайте вместе сфотографируемся, — сказал Георгий и расчехлил ФЭД. Подобный аппарат был у моего отца, помню.

Он установил фотоаппарат на штатив, нажал на автоспуск и прибежал к нам, мы выстроились в одну линию, обнявшись за плечи. Фотоаппарат щёлкнул.

— Готово! — сказал Георгий.

Не удержался и я. Я сказал, что мои часы и фотоаппарат ещё, два — в одном. Только автоспуска нет. Поэтому мы по очереди сфотографировали друг друга. И я показал снимки на экране телефона.

— Я слышал, что японцы разработали такой фотоаппарат, а не китайцы, — сказал Анатолий, — «поляроид» называется.

— Нет, американец придумал, одессит, между прочим.

— Это радует! Вам, как физику, лучше знать.

Биологи развели костёр, достали «завтрак туриста» сварили уху. Отхлебнув ложечку совдэповского супа, на меня нахлынула ностальгия — я застал клочок того самого прошлого, которое, казалось, не может быть досягаемым вовсе.

И вот они стали собираться в путь. Я почувствовал, что не смогу их так просто отпустить, не узнав точно, какой год сейчас на дворе. Но спросить прямо не мог — точно приняли за сумасшедшего. Я уточнил лишь:

— Из какого города будете?

— Из Новосибирска, — сказала Наташа и поцеловала меня в щёку.

Они ушли. Я остался один. Вначале хотел пойти с ними, но не стал торопиться, не моё это время, не моё. Будущее не изменишь, а себе навредишь.

Подняв пустую консервную банку, я посмотрел на этикетку, где стояла дата выпуска: двенадцатое сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

***

Я возвратился к озеру. Ничего не происходило. Пока не стемнело. Сон сморил, и я уснул.

— Мужчина, проснитесь! — меня настойчиво толкала чья-то рука. Я открыл глаза. — Замёрзните! Вам помочь?

— Нет, — отрезал я и подскочил на ноги. Боже, я спал возле своего дома, рядом с подъездом на промерзшем асфальте. Какая удача, надеюсь, что не увидел Сафроныч, сосед с первого этажа, а то бы весь дом языками чесал.

Незнакомец пожал плечами и удалился, бросив несколько слов самому себе, наверное:

— Понажираются! А с виду — культурный.

Позже я вычитал в одном из журналов: «Расчёты теоретиков говорят о том, что Вселенная, возможно, состоит из двух наложенных один на другой, очень слабо связанных, почти прозрачных друг для друга миров. Два мира материи: обычная и очень слабо с ней взаимодействующая — теневая. В момент их образования различные виды материи интенсивно перемешивались и составляли единый мир. Последующее расширение Вселенной, при котором плотность вещества снижалось, а гравитационные силы ослабевали, сформировало два практически не зависящих друг от друга мира».

Такая теория, я понимал, ничем не подкреплена. Иными словами, вполне возможно, что по соседству с нами, в том же пространстве-времени существует «параллельный» мир-невидимка, в точности такой же, как наш, а может быть, совсем непохожий, ведь я к нему лишь прикоснулся, не более.

И я молчал. Никому не говорил боле ни слова о происшедших событиях. Лишь несколько фотографий, сброшенных с телефона на диск, напоминали о случившемся.

Аня спрашивала:

— Кто это?

— Мои друзья, биологи, я тебе не рассказывал.

Позже, в интернете, я нашёл кое-что об исследованиях этой группы. Я даже узнал фамилию Наташи — Зыкова. Она ещё несколько лет ездила в Туркмению, но полный отчёт по проделанной работе так и не обнаружил. Видимо, годы кропотливых исследований, как они говорили, не были вознаграждены везением.

Бывает, все труды идут насмарку. В прошлые годы это было редким исключением, сегодня — мир теряет способность рождать идеи, безликая посредственность становится для него нормой.

Через месяц, случайно, на сайте «одноклассников» я увидел чёрно-белую фотографию, сделанную стареньким фотоаппаратом марки ФЭД. Все четверо мы улыбались.

2009 год

Варикоз

Дождь идёт четвёртые сутки. Дороги размыты, метро затоплено водой. В городе объявлено чрезвычайное положение. Школы, магазины, промышленные предприятия закрыты. Больницы — перегружены пострадавшими. Есть жертвы. Возникшее мародёрство подвигло правительство ввести войска. Панически настроенных граждан и грабителей солдаты подвергают изоляции. Ночью комендантский час.

Борис Иванович пребывает в наихудшем настроении духа. Непогода — как следствие такому настроению. Тридцать пять лет его мучил варикоз. Вот и сейчас обострился. Около трёх лет не подавал болевых симптомов, а сегодня боли усилились, передвигаться по квартире — и то мучительно. Виной всему та же непогода.

В девятнадцать лет, когда появились первые признаки болезни и начали прогрессировать, Борис Иванович, молодой и красивый парень, чуть было не женился… Его избранница, Анечка, увидев ноги Бориса Ивановича, перед тем, как лечь с ним в постель, пришла в ужас и не дала… Как следствие, не вышла за него замуж, когда он предложил руку и сердце, объяснив своё решение тем, что её будущие дети могут иметь те же болезни, что и их отец. Себя она считала чистой, идеальной и здоровой девушкой. Она, шестнадцатилетняя, мечтала о сказочном принце без изъянов.

Это первый случай, малоприятный, из жизни Бориса Ивановича, который произошёл по вине варикоза.

Второй раз ему отказали в приёме на работу в милицию. Он так хотел работать во внутренних органах, тогда ещё советских, что не мог понять, почему какая-то выпуклость не даёт сбыться его мечте. Взятку он не предложил медицинской комиссии, ибо, как будущий милиционер, не мог переступить закон, да и денег свободных-то особо не было у молодого человека. А дать намекали.

В третий раз из-за варикоза от него ушла жена. Десять лет они прожили вместе, но у них так и не было детей. Медицинское обследование выявило полную непричастность жены по этой проблеме, а вот Борис Иванович оказался бесплодным — варикоз левого и правого яичка превращал яйца Бориса Ивановича в огромные бильярдные шары, которые так любили теребить немногочисленные женщины, спавшие с ним, но эти шары были пустыми, полыми — воздушные шарики.

Это наследственное, успокаивал он себя. Отец и мать тоже были больны, но никто из них не умер от этой болезни, да — некрасиво и жутко, но жить можно. Правда, у отца родился я. Ему повезло больше.

Дождь продолжается.

Надо выбираться отсюда, думает Борис Иванович, потонет город. Только куда сбежать? От себя не убежишь.

Он включает телевизор, передают новости:

— Краснодарское водохранилище было разрушено мощным землетрясением. Город Краснодар стёрт с лица земли и затоплен. Почти всё население города погибло…

Городской телефон надрывается. Борис Иванович долго не хочет брать трубку — кто это может быть?

Звонит сосед.

— Ты слыхал?

— Да.

— Эта наша мокрая аномалия, как выпавшая роса ранним утром. К обеду высохнет. Родственники в Краснодаре не проживали?

— У меня нет их нигде.

— Тебе легче. У моей жены сестра родная с детьми там жила. Связаться не можем.

— Сочувствую!

На самом деле Борис Иванович оставался холоден ко всем этим новостям. Его беспокоил варикоз, который вызывал боль в обеих ногах, — это моё. И дождь за окном беспокоил — это рядом. Нет, какая там роса, к чёртовой матери! Сосед заблуждается. Не высохнет.

Дождь продолжается, усиливаясь до ливня.

Борис Иванович переключает канал, диктор говорит:

— Ростовская область закрыта для всех въезжающих и выезжающих, причина: свиной грипп. Есть жертвы среди населения ростовской области и прилегающим к ней территориям…

У Бориса Ивановича не дёргается ни один мускул на лице. Вот уже шестой год он не ест свинину: во-первых, дорого, а во-вторых, жирно — вредно для здоровья, особенно для сосудистой системы.

Водку Борис Иванович тоже не пьёт. Не потому, что был трезвенником, а всё по той же самой причине.

«НТВ» говорит о засухе в волгоградской области, о саранче, уничтожившей посевы зерновых культур…

Чешутся яички. Они только чешутся, никогда не болят. Странно: одна и та же болезнь, но разные симптомы.

Рука добирается до кнопки местного телевидения. Канал «ТВЦ» передаёт, что Москва под властью мощного циклона. Дожди продлятся ещё неделю.

Выйдет река из берегов, говорит сам себе Борис Иванович. Потонет город, как и Краснодар. Только там сразу, быстрая смерть, а мы постепенно уйдём под воду.

За окном раздаётся автоматная очередь. Борис Иванович выглядывает из-за занавески: солдаты оттягивают труп в сторону, в подворотню. Об этом в новостях не говорят.

Снова звонит телефон.

Сосед не может поверить в происходящее, он кричит в трубку, паникует:

— Они изолировали, а теперь расстреливают!

— А что ты хотел, — говорит Борис Иванович, — чрезвычайная ситуация требует твёрдых решений, — его голос спокоен, выдержан, как будто всю жизнь он проработал в органах, командиром, а не шофёром за баранкой троллейбуса двадцать пять лет.

— Я не понимаю…

— Я не понимаю тебя, и я не кричу во весь голос в трубку то, что и так видно. Нечему здесь удивляться. Когда болят ноги от варикоза, ты знаешь мою болячку, ничему другому не придаёшь значения. Сегодня у меня обострение, и я не хочу говорить на другие темы, извини.

Он кладёт трубку. Ему хочется закурить. Когда-то давно он курил «Лайку». И как только Аня его бросила — он бросил курить. Вредные привычки остаются в подсознании надолго. После проявляются с новой силой, попробуй удержаться.

С каким бы удовольствием он закурил бы сейчас! Лучше бы, конечно, «Лайку»… Но и от папиросы тоже не отказался. С травкой. Было дело.

За окном слышится грохот рассыпающегося кирпича. Правое крыло соседнего жилого здания рушится, вода, видимо, подмыла фундамент.

Надо уходить.

Борис Иванович собирает в сумку все самые необходимые вещи, консервы, садится на дорожку в кресло.

Громкоговоритель патрульной машины объявляет о комендантском часе.

Борис Иванович разбирает сумку, раскладывает всё на свои места. Завтра день в запасе.

Перед сном он включает телевизор. Показывают «танцы со звёздами». В записи. Он улыбается: красиво танцевать — была его мечта. Не научился. Варикоз помешал. Или яйца.

— Известное дело, — говорит он самому себе, — нашего горя и топоры не секут. И ложится спать. Завтра разберёмся. Выкрутимся. Если не помрём.

2009 года

Хлёбово

1

Ночь прошла беспокойно. Однако под утро мне приснился сон, что я потерял время. Казалось, я нахожусь в свободном падении, а мир проплывает вокруг меня в режиме какой-то паузы, стоп-кадра; хотел быть точным, чтобы не опоздать на работу, но не смог: электронные часы во всём городе, а вместе с ними время — исчезли, испарились, ликвидировались. Надо полагать, отразилось молнией, кто поймал время, застолбил — тот не спешит. Поспешность — неспешность. Равенства между этими понятиями нет, скорей — тире. Мой мозг явно не находился в состоянии покоя, он бодрствовал, хотя на самом деле я спал.

2

Обладая номером «78654», я мог себе позволить летающий автомобиль «Летатра-7500». Правда, он был в употреблении. Зато квантовый двигатель находился в хорошем техническом состоянии. И то, что немного протекала плазма, а на лобовом стекле расположилась трещина, не имело значения, ибо голографическая магнитола, сиденья с подогревом, сигнализация с лазерной турелью компенсировали остальные недостатки.

Анну я подвёз к отелю — у меня возникали мысли жить с ней вместе, но я пугался той её отрешённости от жизни, какую проявляли почти все долгожители, и Анна была не исключением. По пути нам встретилась новая красочная реклама, которой раньше на этом месте не было. Она гласила: «МУЧАЕТ СОВЕСТЬ? ПРИМИ ТАБЛЕТКУ СЧАСТЬЯ!» И мелким шрифтом под фотографией улыбающейся полуобнажённой девушки: дёшево, доступно каждому.

Она сказала сухо, но сумела в одно слово вложить всю свою уставшую от бытия душу:

— Спасибо!

Я смотрел ей вслед, её тембр голоса возбуждал — не резкий, не монотонный. Вот что цепляет меня в ней. Я нуждаюсь в ласковом слове, я понимаю интонацию. Это так странно звучит. Тем более перед инструктажем, который я сейчас буду проводить перед двумя десятками охранников. И голос мой, как старшего по смене, должен быть убедительным, я обязан найти правильную интонацию: суметь объяснить просто. Кажется, я догадываюсь, почему привязан к этой красивой женщине, привязан уже полгода — я её понимаю.

Она скрылась за входной дверью. Квантовый двигатель щёлкнул — на работу без опозданий.

3

Торговая сеть «Вестер» являлась крупнейшей в стране. Супермаркет, где я работал, насчитывал двадцать тысяч квадратных метров торговой площади — без учёта складских помещений.

На входе наряду с пластиковой карточкой доступа была предоставлена таблетка «совести» — минус 0.02 креда с зарплаты. Всё буднично, как обычно бывает перед сменой.

Меня уже ждали. Я обвёл взглядом собравшихся — из двадцати человек пять новеньких, одна из них девушка. Политика супермаркета была таковой по отношению к своим сотрудникам, что любая провинность каралась в лучшем случае увольнением. И так как коллектив менялся, каждый день в мою обязанность входила ежедневная лекция либо планёрка, на которую отводилось тридцать минут.

— Первое, на что следует обратить внимание, — начал я свою речь, вспоминая голос Анны, — это распределение потока людей в торговом зале. Второе — исключить возможность проникновения посторонних лиц в служебные помещения. Тотальная слежка за всеми — в первую очередь за работниками супермаркета. Практика показывает, что львиная доля хищений совершается именно сотрудниками, а не покупателями. Двое из вашего числа будут отслеживать работу самих охранников — об этом я сообщу анонимно по телефону, кого посчитаю достойными. И за этими двоими непосредственно буду следить я сам через событийный видеоконтроль у себя на рабочем месте аналитика. Есть вопросы?

Девушка спросила:

— Всё так серьёзно?

— Новенькой, прощаю этот вопрос. Я понимаю, есть те, кому надоели эти инструктажи, но это моя обязанность, которую я буду выполнять неукоснительно, до запятой в тексте… Идём далее. Значит, сразу определяйте зоны, наиболее вероятные для совершения хищений. Во-первых, это места выгрузки товара, места маркировки товара. Во-вторых, сами торговые залы, кассы. Необходимо проверять заднюю территорию супермаркета, на улице, но не задерживаться там с сигаретой в зубах дольше трёх минут — я всё это прекрасно буду видеть. Теперь: способы совершения преступлений. Стало быть, это кражи, совершаемые покупателями, это кражи, совершаемые непосредственно персоналом, это хищения, совершаемые в сговоре между персоналом супермаркета и покупателями…

— А возможен сговор между старшим охранником и главным менеджером, к примеру, чтобы отстранить неугодного работника? — Сергеев задал вопрос, который интересовал и меня. В моё отсутствие.

— Нет, — ответил я. — Сергеев, ты уволен.

Он вышел из конференц-зала, молча. Таблетки совести порой дают побочные действия.

Моя должность позволяла убирать неугодного подчинённого, но эта должность не позволяла подобрать на освободившееся место угодного мне человека.

— На чём мы остановились? Основные мероприятия по предупреждению хищений. Это самая важная часть в нашей работе — предотвратить, а не поймать. Главное, я считаю, — это использование методов психологического воздействия, под которыми следует понимать демонстрацию присутствия охраны с вашей стороны, я же в свою очередь провожу видеонаблюдение, информируя об этом в громкоговорители покупателей и сотрудников супермаркета. С целью выявления лиц, как покупателей, так и сотрудников, вынашивающих умысел совершить преступление, сотрудниками службы безопасности, то бишь охранниками, должна вестись агентурно-оперативная работа. Для негласного сотрудничества следует выявить лиц из персонала супермаркета, кто сможет с нами работать негласно. Руководство для этих целей выделяет солидные денежные средства для поощрения, как охранников, так и персонала супермаркета. Охранник обязан следить за работой рабочего персонала. Лишние разговоры, недоброжелательность к покупателю, частые выходы в курилку и прочее — всё фиксируется, в форме докладной предоставляется мне. Охранник службы безопасности должен уметь определить потенциального вора в общей массе покупателей, уметь вести наблюдение за подозрительными лицами, правильно задерживать и предъявлять претензии, предельно корректно и вежливо вести себя со всеми покупателями, даже если это оказался вор. Одним словом, потенциальный вор, оценивая нашу работу, должен говорить, что есть только одна причина, удерживающая его от преступления, — охранник, способный свести с ума своим присутствием, — подытожил я. — Да, и ещё… Помните: контролируете вы, контролируют вас.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 251
печатная A5
от 533