электронная
100
печатная A5
601
18+
Инь и Янь

Бесплатный фрагмент - Инь и Янь

Рассказы. Новеллы. Истории

Объем:
528 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5185-3
электронная
от 100
печатная A5
от 601

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Кем бы человек ни был — его история жизни уникальна. У каждого своё семя и свой урожай: сеешь, а потом жнёшь. По себе создаёшь мерки, а потом ими измеряешь весь мир. И ими же мир измеряет тебя. Твой мир — отражение тебя самого. Если твой мир тёмен, то это в тебе тьма, если светел — то это в тебе свет.

Эта книга посвящается современному человеку. Тому, кто сейчас читает эти строки. У неё есть, что рассказать ему.

Каждый рассказ — это чья-то жизнь, выраженная в словах. Нет единой темы, её и не может быть, ведь все люди разные. И единого жанра тоже нет: у кого-то сказка, а у кого-то суровая проза бытия. Герои рассказов едины только в том, что ничего не скрывают от читателя. У этой книги такое правило: только правда, так интереснее.

Она разделена на две части: женскую и мужскую — «инь» и «янь». Но это не потому, что одни рассказы для женщин, другие для мужчин. А потому что энергетическое начало в одних — женское, в других — мужское.

Хотя и это условно: женское постепенно переходит в мужское. От «инь» повествование идёт в «янь». Рассказы передают эту энергию: вначале женскую, затем мужскую. Одни создают настроение «инь», другие — настроение «янь».

Шаг за шагом, история за историей — вот путь этой книги. А в конце пути твоему взору откроется её смысл. Ядро, подобное ореху внутри скорлупы: разгрызи и узнаешь вкус.

Инь

Библиотека

Раннее зимнее утро. За окном ещё темным-темно. Будильник прозвенел в шесть пятнадцать, с будничной бесчувственностью потревожив чуткий сон красивой и юной девушки.

Пробудившись, она сразу же встала — без всякой неги и лености. Только возле штор, заглядывая в тёмное окно, вытянулась в струнку, хрустнув косточками.

Затем пошла в ванную, открыла воду и долго смотрела на себя в зеркало над раковиной. В её взгляде не было ни тени самолюбования или удовлетворения собой. Она смотрела на себя без интереса — прямо и равнодушно.

Приняв душ и почистив зубы, вышла на кухню. Её мама, грузная женщина с печатью горького жизненного опыта на лице в виде депрессивной поволоки в глазах и унылой безжизненности прочих черт, встала ещё раньше, чтобы приготовить дочери завтрак.

Мама гордилась, даже восхищалась своей дочерью, видя, какие девочки растут у её подруг и коллег по работе: курят, пьют, чуть ли не все с ранних лет вступили в половую жизнь, и все лодыри и законченные эгоистки. Но её Лена не такая, как все, она исключительная умница. Ещё ведь совсем, если подумать, маленькая — восемнадцать лет разве возраст? — а сколько книг уже прочитала. Весь день в университете и библиотеках, но при этом не заучка какая-нибудь, а знает меру: когда нужно — отдыхает. На выходных ходит с подружками в кино, а больше в театр или музей, иногда просто погуляет где-нибудь одна — наедине со своими мыслями.

Каждый вечер к ней приходит молодой поклонник — Вася. Он, конечно, хороший мальчик, из хорошей семьи, но Лена всё равно пока держит его на расстоянии. Молодец, всё понимает и не по годам правильно расставляет приоритеты.

«В кого она у меня такая? — восхищалась про себя мама, прижимая руки к сердцу. — Ну, точно не в отца, пьяницу и негодяя. Она совершенно верно делает, что даже слышать не хочет о нём. Оставил нас, когда она была ещё такой крошкой!..»

Она накрыла завтрак на стол и села возле дочери.

— Лен, когда придёшь домой?

— Как обычно, — ответила Лена сухо, но потом, точно опомнившись, нежно прибавила: — Не волнуйся, мамочка. Сначала в университете три пары, потом в библиотеку поеду, а вечером меня Вася встретит. Мы погуляем немного, и он проводит меня домой.

Мама и не волновалась. Просто нужно было хоть о чём-то спросить. Она чувствовала себя полной дурой перед дочерью.

— А как у тебя с Васей?

— Всё хорошо, мам, — Лена улыбнулась, встала из-за стола, помыла за собой посуду, чмокнула маму в щёчку и пошла одеваться.

Мама, сидя на кухне, слушала, как Лена торопливо ходила из комнаты в коридор, из коридора в ванную, чем-то там шебуршила, что-то там роняла, искала, потом, наконец, оделась, сказала «до вечера» и хлопнула дверью. Материнское сердце преисполнилось счастья, а унылая безжизненность черт на лице чуточку ожила.

Выйдя из подъезда, Лена попала в движущуюся в сторону троллейбусной остановки толпу таких же утренних мучеников. Однако на их фоне её походка казалась более уверенной и лёгкой, а взгляд более трезвым и целеустремлённым, хотя она мало чем отличалась от большинства других девушек, шедших рядом. Да, красивая, но не фотомодель, в обычной, без амбиций и яркого стиля, как у всех, одежде, с запахом духов, который на улице можно встретить десятки раз в день.

Ожидая на остановке свой троллейбус, она смотрела на светлеющее небо, туда, куда поднимался, растворяясь в морозном зимнем воздухе, серый дым от заводов и котельных. Возможно, она о чём-то думала, а может, мечтала, а может, просто наслаждалась теми редкими маленькими снежинками, которые тихо и робко падали ей на лицо.

В эту минуту она казалась очень красивой, очень сильной и очень недоступной. Она была, как крепость, окружённая варварами, как корабль во время шторма. А временами казалось, будто она дикая птица, пойманная и посаженная в клетку, или молодая антилопа на водопое перед броском крокодила, ещё живая, быстрая и полная сил, но уже обречённая на смерть.

Внезапно подошёл троллейбус и поглотил почти всех стоявших на остановке. Люди толкали и давили друг друга, чтобы пролезть как можно дальше внутрь. Кому-то везло, кому не очень. Наконец, самый неудачливый встал на самую последнюю ступеньку и закряхтел под напором закрывающихся дверей.

Лена была уже внутри. Она юркнула в троллейбус так стремительно, что, казалось, за это время и снежинки не успели долететь до холодного и скользкого асфальта.

В троллейбусе было ужасно тесно. Лена стояла возле передних дверей. Со всех сторон её теснили, но она по-прежнему оставалась спокойной и решительной. Теперь она смотрела в окно, но, видимо, только отчасти улавливала контуры безумного и вроде бы бессмысленного городского движения, потому что, кажется, видела что-то своё.

Временами она обводила взглядом входящих и выходящих пассажиров, но быстро теряла к ним интерес. Наконец, проскользнув сквозь кучку стоявших в проходе людей, сама вышла из троллейбуса и направилась к университету.

Она немного опаздывала, и во дворе университета никого уже не было. В тишине, слушая, как хрустит под ногами снег, она дошла до парадного крыльца и остановилась. Зазвонил мобильный.

— Да, алло.

— Алло, привет! — это был Вася.

— Привет.

— Во сколько заканчиваешь?

— Вась, встретимся как обычно, — Лена нахмурила брови.

— Может, заколешь хоть раз свою библиотеку?

— Вась, встретимся как обычно, — повторила она.

— Лен, ну пожалуйста!

— Не могу. Как обычно.

Вася помолчал, а потом поникшим голосом произнёс:

— Ну, ладно. Как обычно так как обычно. Я люблю тебя, Лен.

— А я тебя. До вечера.

Она вошла в здание, поднялась по лестнице. Дверь в её аудиторию была открыта, лекция ещё не началась. На входе быстро сняв пальто, она проскочила на своё место.

За ней прибежала подруга Верка, которая, сев рядом, тут же каким-то очень громким шёпотом принялась рассказывать ей маловероятные события своего вчерашнего вечера. Она говорила очень долго, взахлёб, постоянно сбивалась, начинала сначала, бросала, начинала с середины и, резко закончив, устало произнесла:

— В общем, так, скучновато было, конечно. А ты как? — но, увидев Ленино скучающее выражение лица, продолжила: — Ясно. Слушай, сегодня у моего Сашки… ну, это мой новый… я тебе рассказывала… день рождения. В общем, он приглашает тебя. После универа собираемся у него, а потом едем в какой-то бар. Но нам с тобой надо сначала ко мне…

— Я не пойду, — перебила её Лена. — Ты же знаешь, после универа я в библиотеку.

Верка надулась.

— Ну ты вообще… Дура какая-то… У парня дэрэ, а ты… Классно будет! Ну чего ты? Подумаешь, раз не сходишь!

— Вер, ну сколько тебе говорить, в воскресенье без проблем, а в другие дни я не могу, — отрезала Лена.

Верка обиделась и отвернулась. Но через некоторое время, когда уже началась лекция, передала записку: «А в воскресенье в кино пойдёшь?». «Пойду», — ответила Лена.

Первая пара длилась долго. Лекция оказалась очень скучной — скучной даже для самого преподавателя. Он постоянно зевал и смотрел на часы. Но Лена, даже не вдумываясь особенно в смысл слушаемого, без ошибок, всё, слово в слово, переносила себе в тетрадь. Ей было и не весело, и не скучно. Ей было никак. В этот момент она была просто машиной.

На второй паре проходил семинар, где все вопросы заранее распределились между студентами, и свой Лена знала на «отлично». Ей нравились семинары, здесь она могла блеснуть своими знаниями, выделить себя из общей серой массы. Поэтому она всегда очень грамотно делала свои доклады, а чужие громила вопросами в пух и прах.

Одногруппники даже злились на неё некоторое время, но поняв, что она это всё не со зла, а просто фанатик семинаров, остыли и отстали. Лена с удовольствием становилась звездой любого семинара. Впрочем, никто и не хотел отбирать у неё это звание.

А третьей пары вообще не было. Сказали, что преподаватель заболел, и что пусть все идут в библиотеку заниматься самостоятельно. Естественно, никто не пошёл. Кроме Лены.

Она набрала кучу книг и села в самом дальнем углу огромного читального зала. Безусловно, она читала очень умные книги. Не просто читала, а даже что-то конспектировала в тетрадь, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг. И так немногочисленные посетители постепенно расходились, и какое-то время она оставалась вообще одна в этих безмолвных стенах, среди пустых столов и стульев.

Лена сидела такая маленькая, такая, казалось, всеми позабытая, такая несчастная, но настолько увлечённая своим немодным нынче занятием — чтением книг — что невозможно было и предположить, что она не то что скоро, а вообще покинет этот зал. Легче поверилось бы в то, что она так и останется здесь навсегда, на веки вечные. В лучшем случае превратится в новенькую красивенькую книжку и отправится на пыльную полку; в худшем — в библиотекаршу, старую, меланхоличную и одинокую, если, конечно, её вовремя не успеет спасти какой-нибудь добрый и обаятельный библиотекарь.

Однако она, посмотрев на часы, встала, сдала книги, торопливо оделась и вышла. Пока шла по коридору, зазвонил мобильный. Она быстро, будто и не слушая даже, проговорила: «Да еду уже. Скоро буду».

Выйдя из университета, она поспешила на остановку, где села в маршрутку. В маршрутке пробралась вглубь салона и села к окну.

Мимо проплывали люди, машины, деревья, дома. Она смотрела в окно, но, кажется, не видела ни людей, ни машин, ни деревьев, ни домов. Её глаза были холодны, как лёд, черты лица тверды, как камень. Правда, лицо её от этого стало только красивее. Но это была какая-то страшная красота.

Лена уехала далеко и вышла где-то ближе к окраине города: там, где начинались тихие и симпатичные улочки с коттеджами.

Коттеджи все походили друг на друга, точно инкубаторские цыплята — из-за чего здесь не мудрено было и заблудиться. Но она, видно, хорошо знала эти места. На главной улице уверенно свернула в проулок, вышла на другую улицу, от неё снова в проулок и потом на ещё одну улицу, где наконец и нашла нужный ей дом.

Позвонила. Дверь открыл пожилой мужчина в спортивных штанах, по пояс голый. Вид у него был не то помятый, не то ленивый. То ли он слегка выпил, и опьянение начинало оставлять его, то ли попросту устал.

Он вяло улыбнулся и, зевнув, пробормотал:

— Проходи, Леночка.

В прихожей мужчина принял от неё пальто, как-то лукаво посмотрел ей в глаза и сказал:

— Поднимайся наверх. Там Лёшка Пухлый и Родя.

— И всё? — спросила она.

— У-ты, пуси!.. — усмехнулся он. — Не всё. Скоро подъедут.

Лена сняла обувь, по-хозяйски прошла на кухню, что-то выпила и уже на лестнице спросила его:

— Новенькие будут?

Он из уборной крикнул:

— Ну а как же!

Поднявшись на второй этаж, она зашла в комнату, где стоял большой диван, на котором сидели двое молодых парней. Один — высокий, сутулый, лицом угрюмый и страшный, другой попривлекательнее, но очень толстый.

Парни пили пиво и о чём-то жарко спорили, но когда Лена вошла, сразу замолчали. Глаза у них сузились, а губы скривились в ухмылках.

Она села к толстому на колени и одной рукой обняла его за шею. Угрюмый встал и принялся стягивать с неё джинсы. Она не сопротивлялась. Толстый снял с неё кофту и лифчик. Она расстегнула ширинку у него на брюках и стала делать ему минет. Угрюмый по-мужицки грубо и властно овладел ею сзади.

Потом в комнату пришёл пожилой мужчина, который впустил Лену в дом, — теперь совершенно голый, и они имели её втроём.

Вскоре они закончили, и она спустилась вниз. На кухне открыла холодильник и, достав бутылку минералки, долго и жадно пила. Обжигающе-ледяные капли проливались изо рта и скатывались по её дышащему жаром обнажённому телу на пол.

Когда приехали ещё двое мужчин, ей пришла смс-ка от Васи: «Буду возле универа в 21:00. Люблю». Ответ она набирала долго, потому что кто-то подошёл к ней сзади, упёр грудью в стол и вошёл в неё. Локти ёрзали по столу, руки не слушались, но она всё же написала: «Я тебя тоже люблю».

Этот кто-то вышел из неё, но появился другой. Потом её отнесли наверх и снова имели. Она еле дышала, глаза были мутные, губы дрожали. Казалось, что ей вот-вот станет плохо. Но нет — один за одним выдохлись мужчины: сначала толстый, затем пожилой, за ним и «новенькие» попадали на диван и принялись курить. Последним сдался угрюмый.

А она лежала на полу, вся в мужском семени и ласкала сама себя. Вдруг затихнув, встала, сходила в душ, оделась и молча ушла.

В 21:00 возле университета её ждал Вася. Они погуляли. Лена была приветливой и очень нежной с ним. Ближе к одиннадцати он проводил её домой, а когда они зашли в подъезд, робко обнял и попытался поцеловать, но она вырвалась, мимолётом чмокнула его в щёчку и исчезла в своей квартире.

Мама смотрела телевизор, но когда Лена пришла, сразу выключила, ласково посмотрела на дочь и сказала:

— Давай поужинаем. Я не ела. Тебя ждала.

— Давай, мам.

Они пошли на кухню, мама накрыла на стол, а Лена взяла какую-то книгу и стала читать.

— Леночка, потом почитаешь, — взмолилась мама. — Поешь нормально.

— Надо подготовиться к завтрашнему семинару, — с улыбкой ответила она.

Мама всплеснула руками и послушно умолкла. Когда они поужинали, Лена вздохнула и сказала, закрывая книгу:

— Пойду спать. Устала очень.

И, будто сонная, побрела к себе в комнату. Мама любящим взглядом проводила дочь и в очередной раз порадовалась, какая хорошая у неё девочка. Материнское сердце преисполнилось счастья, а депрессивная поволока в глазах немного рассеялась.

…В шесть пятнадцать прозвенел будильник. Лена встала, посмотрела в окно, потянувшись и хрустнув косточками. Потом пошла в ванную, открыла воду и долго смотрела на себя в зеркало над раковиной. Она смотрела на себя прямо и равнодушно — без какого-либо интереса.

…Через четыре года Лена окончила университет и вышла замуж за Васю. Поступила в аспирантуру. В личной жизни тоже всё было хорошо.

Правда, Вася очень удивился, что Лена не девственница, но она так сильно на него обиделась за такой вопрос, что в дальнейшем это никогда больше не обсуждалось.

Как-то Васю насторожило ещё и то, что Лена очень уж опытна в интимных делах и в порывах страсти ведёт себя как-то… на себя не похоже, но заподозрить её в чём-то он не мог и искренне порадовался, что ему так повезло с девушкой. Ведь она и красивая, и умная, и нежная. Во всём понимает мужа, во всём слушается его.

Единственная её слабость, думал он, — книги. Ему ни разу так и не удалось отговорить свою молодую жену от поездки в библиотеку.

Материнский инстинкт

Когда она в первый раз увидела его, он ей совершенно не понравился. И хотя это неприятное знакомство длилось всего мгновение, ей ещё долго после того приходилось отгонять от себя мысленное «послевкусие».

В голове всё время сквозил странный тяжеловесный вихрь, который беспрестанно освежал в памяти мельчайшие подробности знакомства: оно, знакомство, поражало, странно удивляло сначала неожиданностью, потом необычностью и наконец перпендикулярностью относительно всего прежнего.

Но все эти волнующие внутренние достоинства не шли ни в какое сравнение с безнадёжной непривлекательностью внешности. Глаза — вот, что в тот момент определяло всё. И глаза не увидели в нём ничего интересного.

И лишь странный тяжеловесный вихрь не подчинялся всевластным глазам. Поэтому она вынуждена была пережить то необъяснимое «послевкусие». Впрочем, юный возраст (а её тогда поздравляли, кажется, с одиннадцатилетием) позволял с лёгкостью переживать не только «послевкусия», но и «предвкусия» и «вовремявкусия».

На самом пике переживания она сказала сама себе: «Когда у меня появится своя семья, то у меня будет самый-самый лучший муж и самые-самые лучшие дети». И тогда «послевкусие» постепенно потеряло свою силу.

Знакомство продолжилось примерно через год, но не оставило в памяти особенного следа. В четырнадцать она увидела его снова и вопреки самой себе задержала взгляд. Что-то в нём изменилось.

Или в ней. В ней и прежде чего-чего, но равнодушия к нему не было, только теперь равнодушие поменяло градус с минуса на вероятный плюс. Хотя внешне она никак не дозволила этому проявиться. Просто маленькая галочка отложилась где-то в области сердца. Пожалуй, это и стало тем самым главным, основополагающим изменением — глаза больше не имели абсолютной власти. Абсолютную власть имели «галочки» сердца.

На пике переживания «послевкусия» она сказала маме:

— Знаешь, мама, когда я вырасту, и у меня появится своя собственная семья, у меня будет самый-самый… лучший муж и самые-самые лучшие дети!..

— Да, милая, — снисходительно улыбнулась мама.

С тех пор тяжеловесный вихрь больше не оставлял её надолго. «Галочки» в сердце росли, полностью подавив глаза, и глаза искали встречи с ним — источником тяжеловесного вихря. Хотя бы мимолётной. Хотя бы и несколько постыдной. Впрочем, нет — официально не искали. Только очень сокровенно, там — где-то в тёмных зарослях «галочек».

— Да нет же, для меня главное — семья, — заявила она (конечно же, официально) своей лучшей подруге уже в семнадцать. — Отношения между мальчиками и девочками не могут иметь другого смысла. Нельзя себя разменивать. Нужно стремиться к самому лучшему. Если муж будет самый-самый, то и дети тоже станут самыми-самыми.

— А вот я не думаю ни о каких детях, — сокровенно ответила подруга. — Я когда вижу… его, мне ничего не надо. Какая семья? Какие ещё дети? Это когда ещё будет? А он — сейчас. Сейчас — это и есть самое лучшее, а не потом. Если жить в ожидании «потом», непременно потеряешь «сейчас». Я ощущаю его своим «сейчас» и живу. Я не могу ощущать его своим «потом». Для меня это смерть.

— А сколько их будет в таком случае?

— Не важно. Они все — он. Сколько бы их ни было — он один.

— Мне кажется, если всегда будет «сейчас», то нечему быть «потом». Вдруг тогда ни одного не будет?

— Официально? Или сокровенно?

— И так, и так.

— Если ни одного не будет, то значит, твоё «потом» сильнее моего «сейчас». Пока я так не думаю, потому что вижу и ощущаю его каждый день.

И всё-таки в следующий раз — опять где-то через год — ей удалось увидеть его благодаря не официальности и даже не сокровенности, а самой откровенной постыдности.

Это было в безлюдном парке поздней осенью. Она заметила его сразу. В нём уже окончательно умерла необычность, неожиданность же его посерела из-за дождливой грусти, а перпендикулярность больше не шокировала и не обжигала глаза и сердечные «галочки».

Вообще он показался чрезвычайно уродливым, под стать осени, скучным, неинтересным и очень отчего-то однообразным. Но она всё равно стояла и смотрела на него с неуместной для девушки беззастенчивой дерзостью (в чём, конечно, и заключалась основная доля постыдности) — и в нём, таком невзрачном, находила для себя нечто. И, находя, смеялась, а, смеясь, прощала ему и уродливость, и скучность, и неинтересность, и однообразность. Но несмотря на то, что смех её был созерцательно-беззвучным, он смущённо скрылся от неё какими-то суетливыми, неловкими движениями.

Да, как он, оказывается, ко всему прочему неловок и суетлив!.. Но… мужественен. Настолько, что и во всём мире, исходя из её мыслей, ничто не могло уподобиться ему мужественностью. Лишь одна эта мужественность удерживала её внимание к нему, укрепляло её расположение к нему.

Об этом красноречиво говорило сладкое томление внизу живота, отчего глаза стремительно увлажнялись, а сердечные «галочки», казалось, прорывались из тела физически.

Гегемония «животного томления» пришла сама собой, просто появилась из ниоткуда и завладела всем. Власть его была настолько сильна, что тяжеловесный вихрь всегда захлёбывался в огне томления своеобразным и новым «послевкусием».

На выходе из парка её нагнал очень худенький и очень пьяненький молодой человек. Его некрасивое лицо старательно пыталось слепить свои разъезжающиеся черты в кучу относительной собранности.

— Девушка!.. Девушка, как вас зовут?

— Зачем это вам? — обернулась она холодно. — Вы что, со мной познакомиться хотите?

Он тут же растерялся, и его относительно собранные черты лица обречённо разлепились и разъехались.

— Ну, я… это… смотрю… красивая девушка… одна… в таком безлюдном парке…

— И?

— Не боитесь?..

— Вас? Или парк? Нет, не боюсь.

— А парень ваш… или муж… не боится?

— Вы в мужья, что ли, ко мне набиваетесь? Не стоит. Мой муж в отличие от вас будет самый-самый лучший. Извините, я тороплюсь.

Она остановила такси и уехала, а он обиженно и растерянно крикнул ей вслед:

— Ты чё, дура?

Дурой ей случилось почувствовать себя чуть позже — в начале весны. У неё появился молодой человек — такой же худенький, вечно с пивом, с запахом перегара, почти совсем некрасивый, почти совсем несобранный и почти совсем немужественный. И он совершенно не умел выражать свои мысли. Мысли его были или слишком лёгкими, или слишком тяжёлыми, из-за чего они не могли удобоваримо совпадать со словами. Слова непременно разъезжались.

— Слушай, чё мы с тобой, как эти… — растерянно начинал он время от времени. — Может, мы… ну это… а?

— Что?

— Ну чё мы с тобой… как дети, а? Только за ручку ходим… Я понимаю… ты там… девочка… все дела, но надо как-то… это… Чё ты… сама, что ли, не понимаешь?..

— Я понимаю, что я «там» девочка, а ты «там» мальчик. И что?

И он сконфуженно прекращал этот разговор — хмуро мотал головой и покупал в ларьке пиво. А она чувствовала себя дурой. Как-то совсем по-другому ей представлялись отношения между девочками и мальчиками.

— Ты знаешь, мне он, кажется, вообще не нравится, — поделилась она с другой лучшей подругой. — Я смотрю на него и не вижу в нём своего самого-самого лучшего мужа. Я в нём вообще никого не вижу. Мне его просто жалко… как какого-то зверька.

— «Самых-самых» нет, пойми, — горячо всплеснула руками подруга. — Вот я, ты в курсе, скоро выхожу замуж, а меня уже иногда прямо тошнит от моего будущего единственного-ненаглядного. Потому что он далеко не «самый-самый». И я не «самая-самая». И дети у нас, я уверена, будут не «самые-самые». И вообще семья тоже будет самая не «самая-самая». «Самого-самого» не бывает.

— Ну а любовь?

Та заразительно засмеялась.

— Ну да, была любовь. Цветочки дарил. В подъезде однажды всю ночь стоял, меня ждал. Слова красивые говорил. И я тоже… дура… ревела из-за него.

— А теперь?

— А теперь только «это» ему и нужно от меня, больше ничего.

— А тебе?

— Мне много чего нужно, — она снова засмеялась. — А ты как? Была со «зверьком» своим?

— Для меня «это» — очень второстепенно. Я мало придаю «этому» значения. Я просто вижу, что с тем человеком нормальной семьи не получится. Зачем тогда всё «это»? Понимаешь, мне тоже не нужно «самое-самое», если его нет, но нормальное, моё — нужно. А тот человек для меня — не мой и не нормальный.

Через какое-то время ей надоело чувствовать себя дурой, и она бросила того худенького молодого человека. Он в ответ наговорил всяких гадостей — на удивление твёрдо — и очень мужественно пошёл в ларёк за пивом.

Но ей всё равно полегчало. Она ни в чём не винила его. Скорее — себя: что не разобралась вовремя в своих чувствах, что проявила слабость и создала совершенно не нужную связь, что грубо эту связь порвала, что сама не знала, чего хочет…

И всё же, с другой стороны, она получила необходимый жизненный опыт для предотвращения подобных ошибок в будущем, не натворила очевидных женских глупостей и сняла «розовые очки» насчёт мужественности.

И ещё — к ней снова вернулась поколебленная было уверенность в себе. А равно и вера в «самое-самое». Два раза, пока она встречалась с тем молодым человеком, она случайно видела и его — верх своего представления о мужественности, и её чуткий внутренний мир был полон смятения и недоумения. Не ощущалось ни тяжеловесного вихря, ни «послевкусия». И даже само «животное томление» стало потихоньку угасать.

И вот — на волне освобождения и уверенности в себе она опять могла думать о нём без смятения и недоумения, а, оживляя его в своей памяти, вкушать всем естеством тяжеловесный вихрь и переживать «послевкусие» в океане сладости «животного томления».

Но теперь твёрдый слой мужественности, окончательно и бесповоротно прилипший к его навязчивому образу, оброс мягкими эпитетами «нормальный» и «мой». И навязчивость больше никак не тревожила её. Градус поднялся в плюс, и ей даже нравилось думать о нём. Теперь он был не сиюминутностью глаз, не сбивчивым желанием сердца и не естественными процессами «животного томления». Он сидел в голове и лишь иногда выходил оттуда. И всякий его выход сопровождался жарким и восторженным монологом к подругам, маме или папе.

— Папа, он должен быть, как ты! — твердила она горячими устами. — Он обязательно должен быть умным, он обязательно должен быть сильным, он обязательно должен быть… понимающим, чувствующим, негрубым, обязательно — основательным, надёжным, спокойным, с ясностью, с твёрдостью, без легкомыслия, без преукрашивания, обязательно — нерядовым, необыкновенным. Я просто не вижу другого варианта для моей семьи. А для меня семья — это самое важное.

— Да, милая, — снисходительно улыбался папа, глядя на неё добрыми и счастливыми глазами.

По правде говоря, ей иногда становилось очень стыдно из-за всей этой жаркости, восторженности и, самое главное, умственной однообразности.

Когда он ещё находился в глазах, в сердце, внизу живота, внешняя жизнь текла вполне обычно, но голова не умела адекватно выносить его — её сбивала с толку присущая ему перпендикулярность, из-за чего всё начинало казаться параллельным, а внешняя жизнь стремилась течь как-нибудь не совсем обычно.

Тогда ей приходилось принимать успокаивающие лекарства. Одно лекарство называлось словом «семья», другое — словами «муж» и «жена», третье — словом «дети». Всё запивалось вкусной водичкой под названием «самое-самое». Особенного облегчения «лекарства» не приносили, но помогали в одинаковой степени бороться как с перпендикулярностью, так и с параллельностью, и, что важнее прочего, мягко и изворотливо заглушали чувство стыда.

Эти мучения толкнули её в объятья другого молодого человека.

Она познакомилась с ним новой осенью в том самом безлюдном парке, куда её тянуло чуть ли не каждый день с непонятной и непреодолимой силой.

Он нагнал её у самого входа.

— Девушка!.. Девушка, как вас зовут?

— Зачем это вам? — обернувшись, спросила она. — Вы что, со мной познакомиться хотите?

Что ей сразу в нём понравилось, так это дерзость. Он ни капли не растерялся.

— Ну да, хотелось бы. Я смотрю — красивая девушка, одна, в таком безлюдном парке… Не боитесь?

— Вас? Или парк? Нет, не боюсь.

— Меня и не надо бояться. А вот парень ваш… или, может, муж не боится вас одну отпускать?

— Вы в мужья, что ли, ко мне набиваетесь? Не стоит. Мой муж в отличие от вас будет самый-самый лучший. Извините, я тороплюсь.

Она хотела тормознуть такси, но он крикнул вдогонку:

— Так я же и есть самый-самый лучший! Может, проводить вас?

При более пристальном и, по-честному, заинтересованном взгляде, ей понравилось в нём очень многое. И то, что он не худенький. И то, что он собранный. И то, что вполне красивый. И то, что вполне мужественный. И то, что он умело выражал свои мысли. Они были или слишком лёгкими, или слишком тяжёлыми, из-за чего всегда казались перпендикулярными, идеально совпадая с перпендикулярностью в её голове.

— Ну ладно, раз вы настаиваете, то проводите, — сдалась она.

Потом в течение целого месяца её многое тревожило. Тревога не имела одного имени, одного цвета или одного звука. В ней содрогалась многоликость. Проще — всё тревожило. Казалось, земля уходила из-под ног. Казалось, небо давило сверху всей своей крепостью. Казалось, где-то поджидали скрытые угрозы.

Однажды она не могла заснуть, думая о нём и… о нём. Тот тревожил, а этот, как и прежде, витал в голове тяжеловесными вихрями, распространяя везде «послевкусие» и заставляя будоражиться океан сладости «животного томления». И последнее безнадёжно утопало в тревогах, навеянных первым. Он был… в нём. Со всеми эпитетами — «нормальный» и «мой». Мужественно. Она почувствовала это всей своей многоликой женственностью. Они прямо выходили из тревоги и шаг за шагом тревогу уничтожали. И тогда всё разрешилось и встало на свои места.

— Как ты ко мне относишься? — спросила она его при встрече.

— Хорошо.

— А серьёзно?

— Серьёзно.

— Со всей серьёзностью?

— В наибольшем её во мне проявлении.

— Знаешь, — с жаром и восторженностью выдохнули её уста, — я раньше всегда мечтала, что мой «самый-самый» обязательно должен быть умным, обязательно должен быть сильным, обязательно должен быть понимающим, чувствующим, негрубым, обязательно — основательным, надёжным, спокойным, с ясностью, с твёрдостью, без легкомыслия, без преукрашивания, обязательно — нерядовым, необыкновенным. Тогда и семья будет «самая-самая». А для меня семья — это самое важное.

— Да, милая, — снисходительно улыбнулся он.

— А для тебя что важнее — «потом» или «сейчас»? — с тревогой нахмурилась она.

— Для меня важнее «всегда».

— А тебе… — и тревога многократно возросла, — не только… «это» от меня надо?

— Не только.

Её тревога вновь сменилась восторженной жаркостью.

— И ты любишь меня?

— Да, милая, — с улыбкой повторил он.

— Я тоже… — со смущением прошептали её горячие губы, — люблю тебя…

И тогда она сдалась. В глазах гулял тяжеловесный вихрь. В сердце беспрерывными «галочками» гулял тяжеловесный вихрь. В «животном томлении» сладостным океаном гулял тяжеловесный вихрь. В самой голове терзающе гулял тяжеловесный вихрь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 100
печатная A5
от 601