электронная
144
печатная A5
412
16+
Игры со Временем

Бесплатный фрагмент - Игры со Временем

Книга первая. В начале игры


5
Объем:
238 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-7632-8
электронная
от 144
печатная A5
от 412

Вчерашний день всего лишь только сон,

День завтрашний — неясное виденье.

Калидаса, индийский поэт (IY-Y века)

Пролог

На опушке леса, на краю большого, почти в человеческий рост, валуна, когда-то давно, много тысячелетий назад занесённого сюда ледником, сидел офицер в выцветшей полевой форме, судя по звёздочкам на погонах, в звании капитана, худощавый, широкоплечий. Виски его были подёрнуты серебром, от левого глаза к уху шёл неширокий отчётливо видимый шрам. Седина и шрам капитана совсем не старили, в его облике, особенно в глазах, голубых и внимательных, осталось что-то озорное, ребяческое, и можно было с уверенностью сказать, что он ещё не дошел до порога своего тридцатилетия.

В полусотне метров от опушки змеилась дорога, мощённая мелким серым булыжником. Умытая недавним дождём, она блестела на солнце и убегала полем к высоким холмам, выгибаясь крутой дугой у подошвы одного из них, исчезала за покатым склоном. Из-за его вершины выглядывала часть полуразрушенной крыши старого дома. Он стоял на скате другого, более высокого холма, где-то посередине между подножием и вершиной.

Офицер прикинул на глаз расстояние — километра два, не больше, спокойным шагом пятнадцать — двадцать минут хода.

«Надо осмотреть дом, — подумал он. — Возможно, его нетрудно будет восстановить? Глядишь, перевезу сюда жену с сыном после демобилизации. А она уже не за горами, осталось только уладить одно дело».

Места вокруг ему нравились. Леса, холмы, озёра, чистые речушки.

До городка, из которого он сегодня перед рассветом пустился в путь, по дороге километров около двадцати, напрямик чуть меньше. Городок небольшой, уютный с изумительно красивой старинной готической кирхой. Впервые он увидел его чуть больше двух лет назад.

В Даркемен тогда они вошли после тяжёлых боев в конце января сорок пятого. Чёрный вперемешку с грязью снег, разбитые дороги, обожжённые, посечённые осколками и пулями стены домов, деревья, больше похожие на скелеты, с корявыми ветками без листвы, и попрятавшиеся по подвалам люди, испуганные, изломанные войной, голодом и страхом. Всё было холодное, чужое.

Летом того же года он снова заехал в Даркемен и изумился перемене: город выглядел совсем по-другому. Следов недавних боёв в самом городке и в его округе на каждом шагу было немало. Однако маленькие, словно игрушечные, дома, утопающие в зелени деревьев, сады — в набирающих силу яблоках, река с крутыми обрывистыми берегами заслоняли собой эти следы, растворяли в своём очаровании, заставляя строить планы и мечтать. И однажды тихим летним вечером, уставший после длинного суетного дня, сидя на берегу Ангерапп, он поймал себя на мысли, что хотел бы остаться в этих местах, может, не в самом городке, где-нибудь поблизости, и, наверное, смог бы наладить свою жизнь здесь.

Городок теперь назывался Озёрском, река — Анграпой.

У капитана было в этих местах, как он считал, несложное дело, и потом в запасе три дня отпуска. Времени достаточно, чтобы решить, что делать после демобилизации. Хотя в глубине он уже давно всё для себя решил.

Лёгкий шорох слева, совсем рядом, прервал его размышления. Маленькая ящерка высунула голову из расщелины в камне, видимо, собираясь погреться в солнечных лучах. Она секунду, не мигая, с любопытством рассматривала невесть откуда взявшееся в её царстве «чудовище» и юркнула обратно, в своё убежище, от греха подальше.

«Смешная», — улыбнулся капитан и, захватив рукой вещевой мешок, легко спрыгнул на землю.

Сбивая капли росы с шуршащей под ногами высокой травы, как он любил делать в детстве, он вышел к дороге, но, сделав несколько шагов по брусчатке, внезапно остановился.

В окружающем его пространстве произошли изменения, неосязаемые, неуловимые. Он почувствовал их кожей, как подсознательно чувствовал в военные годы опасность, ещё неблизкую, но уже неумолимо надвигающуюся. Ничего вокруг на первый взгляд не поменялось: солнце светило так же ярко, и дорога, и поле, сколько видит глаз, были пусты, никакого движения, ни ветерка, ни шороха, только намётанный внимательный взгляд капитана отметил, что в нескольких шагах прямо перед ним слабо, чуть заметно будто колышется воздух. Именно воздух и не что иное, он был в этом уверен.

«Странно», — капитан подошёл поближе.

Воздух перед ним на участке высотой чуть больше человеческого роста в форме неправильного овала действительно слегка волновался.

«Облако, овал, окно», — он перебирал варианты названия увиденного и остановился на последнем.

«Окно» было совершенно прозрачно и при этой прозрачности всё же чуть темнее окружающего его пространства. Оно слегка дрожало. Иногда по нему, как это бывает на поверхности воды от лёгкого дуновения ветра, пробегала мелкая рябь. Иногда будто беззвучно вздыхало, и волны становились заметно крупнее. Это казалось необычным, необъяснимым и почему-то — он поймал себя на этой мысли — притягательным.

«Как живое», — мелькнуло в голове.

Он пристально разглядывал «окно», несколько раз обошёл вокруг. Неожиданно, как чёрт из коробочки, родилась озорная идея, в глазах загорелись хитроватые огоньки, и лицо приобрело озорное детское выражение. Он зажмурил глаза, сунул ладонь прямо в центр «окна». Ничего страшного не произошло, только пальцы обволокло лёгким теплом. Это было приятно, умиротворяло, успокаивало.

Капитан открыл глаза и не обнаружил своей кисти, «окно» её словно отрезало. От неожиданности он резко выдернул руку обратно, сжал несколько раз пальцы в кулак и принялся внимательно их рассматривать. Всё в порядке. Он повторил свой манёвр и, чуть сдвинувшись в сторону, заглянул по ту сторону «окна». Руки он там не увидел.

— Чудеса какие-то, — по-мальчишески восхищённо пробормотал капитан.

Сквозь «окно» прекрасно просматривались и поля, и дорога, и холмы, и темнеющий вдалеке узкой полоской лес, только не его рука, как будто её и не было вовсе.

Неожиданно «окно» стало сжиматься, сокращаться в размерах, одновременно темнея, приобретая сероватый оттенок. Капитан почувствовал, что его, как в болотную трясину, стало затягивать в «оконное» пространство. Он дёрнул руку, чтобы высвободиться, раз, другой, третий, но попытки были тщетны, её будто кто-то неимоверно сильный держал с той стороны «окна» и всё сильнее тянул внутрь. Он почувствовал себя совершенно беспомощным, что с ним почти никогда не бывало, любопытным глупцом, так легко попавшим в расставленную неизвестно кем западню.

Прошло не более минуты, и «окно» поглотило его почти полностью. Из трепещущего серо-голубого овала виднелась только голова в форменной фуражке.

«Ну вот, доигрался. Как глупо…» — подумал капитан и исчез.

В то же мгновение из кустарника на опушке, прижав уши, стремглав выскочил заяц, за ним, увлечённый погоней, молодой лис. Они пронеслись полем и, оказавшись на дороге, с разбегу влетели туда, где только что исчез человек. «Окно» совсем потемнело, потеряло свою прозрачность и с чуть слышным хлопком закрылось.

Ярко светило солнце, отражаясь в ещё не просохшей на траве росе, в небесной голубизне проплывали лёгкие перистые облака, в лесу пели птицы, и ничего уже вокруг не напоминало о том, что несколько мгновений назад здесь произошло.

Часть первая.
Вилла «Мария»

1

Тёмно-синий УАЗ «Хантер» шёл мощно и ровно. Съедал один за другим километры почти пустого вечернего шоссе.

После очередного километрового указателя он чуть сбросил скорость — где-то в череде деревьев, выстроившихся вдоль дороги, должен быть поворот. Метров через триста притормозил, мигнул фонарём и резко ушел вправо на старую разбитую брусчатку.

Ещё минут десять машина, словно играя в прятки, то исчезала, то вновь выскакивала из-за придорожного кустарника, пока, наконец, cверкнув синим боком в лучах затухающего солнца, не скрылась совсем в небольшом перелеске.

                                                  ***

Они спорили уже битый час.

— Марков, когда ты стал таким бюрократом?

— Вот интересно. У некоторых, не будем переходить на личности, детство в мягком месте играет, их тянет на всякие авантюры, и если я не иду на поводу, то бюрократ?

— Какие авантюры?

— То, что ты мне предлагаешь, чистейшей воды авантюра. Сам это прекрасно понимаешь.

— Что в моём предложении авантюрного? И ещё говоришь, что не бюрократ. Или, может, трусишь, Марков?

— Можешь злиться сколько угодно.

— А я и не злюсь, просто не могу понять твоей позиции.

— Злишься, злишься. Не первый год тебя знаю. Ты всегда, когда на меня злишься, начинаешь называть по фамилии. И что ты не понимаешь? Того, что это огромный риск? Что системы нашей установки работают нестабильно, многие процессы не отработаны и мы до сих пор не научились ими толком управлять? В процессе испытаний случиться может всё, и практически невозможно спрогнозировать, каковы могут быть последствия малейшего сбоя.

— Но мы же тысячу раз каждую цифру просчитывали, проводили испытания, проверяли всё до последнего винтика. Пока бог миловал.

— Вот именно, миловал. Что, если возьмёт и не помилует? Ведь мы же до сих пор установку прогоняли исключительно на минимальных нагрузках и научились толком только запускать и останавливать «Айон». Считаешь, этого достаточно?

— Ну, Костя… Мы же об этом с детства мечтали. У нас такой шанс реализовать свои мечты.

— Вот и реализуем. Через месяц — дирекция утвердила график — начинаются рабочие испытания. «А дуги гнут с терпеньем и не вдруг». Вот терпения тебе и не хватает.

— Нет, Марков, это невыносимо. Ты не только бюрократ, но и редкостный зануда. И не надо мне цитировать басни Крылова.

— А ты просто мальчишка, Мартин.

— Хорошо, пусть мальчишка, но тогда скажи мне, мудрый и рассудительный Константин Николаевич, что изменится за эти три десятка дней? Мы в тысячный раз прогоним процесс запуска и остановки. В тысяча первый проверим все расчёты. Это поможет нам избежать риска? Ты сам прекрасно понимаешь, не поможет. Не проверив установку на рабочих нагрузках, так и будем топтаться на месте и никогда не найдём ни своих ошибок, если они есть, ни порадуемся удачам. Да и вообще, так и не поймём, на правильном ли пути находимся. Зачем тогда мы всё это затеяли?

— Ну…

— Да не нукай, если не можешь аргументированно ответить, не засоряй язык. Всё я понимаю про риск и тому подобное. Но и ты меня пойми. Мы этого так долго ждали, и сейчас, у самого порога — ещё четыре недели… Они мне годами кажутся. Я загнусь за это время.

— Подожди…

— Ждать? Эти клятые недели?

— …

— Я же вижу, Костя, что тебе самому этого хочется. Что же останавливает?

— Положим, ты угадал, хочется. Но у меня есть сомнения.

— И что?

— Ничего. Предлагаю компромиссное решение. Дай мне трое суток на размышление, и, если за эти сутки я кроме своего желания найду более весомые аргументы в твою пользу и хоть частью развею свои сомнения, мы не будем ждать, изменим программу испытаний.

— Хорошо, Костя. Трое суток я как-нибудь переживу. Но если и тогда ты начнёшь нудить, я тебя задушу.

— Я просто дрожу от страха.

— Правильно. Что тебе ещё остаётся?

                                                 ***

Дом когда-то был большим и красивым. Теперь от него остались только три частью разрушенные стены и кусок высокой черепичной крыши над ними. Полукруглые окна чернели пустотой. Над широким проёмом входной двери висел чудом сохранившийся плафон кованого светильника.

Землю вокруг дома сплошь покрывали осколки стекла, черепицы, битый кирпич. От обилия кирпичной пыли она казалась красной. Стекло переливалось на солнце, из красноты кое-где пробивались тонкие ростки молодой зелёной травы. Со стороны всё это напоминало яркий восточный ковёр.

За домом рос сад. Яблони стояли в цвету. Белые и розовые, красивые, как невесты в свадебных платьях. В этом празднике нежных цветов почти и не замечались многочисленные раны на деревьях — у кого покалечен ствол, у кого обломаны ветки.

На краю сада на одинокой поваленной мёртвой яблоне сидела девушка, ещё почти девочка, чумазая, маленькая и худая. Склонив голову, она зажимала руками правое колено. Её тёмные растрёпанные волосы почти касались земли.

— Добрый день.

Услышав за спиной голос, она вздрогнула и испуганно обернулась. Перед ней стоял молодой, лет двадцати восьми — тридцати, капитан — она хорошо разбиралась в военных званиях — высокий, светловолосый.

Её испуг сменился отчаянием, плечи конвульсивно задёргались, и она, размазывая по лицу чёрные слезы, обречённо разрыдалась:

— Nein… Не надо… Ich will nicht… Не забирайте меня… Hier mein Haus… Я не хочу…

— Куда не забирать? — капитан, с трудом разбирая её бессвязное бормотание, присел рядом с девушкой. — Не плачь, никуда я тебя не заберу.

— Ich kann nicht… Meine Eltern, mein Bruder… Если я уйду от дома, как они меня найдут? Где мне их искать? — слёзы душили ее.

Девчонка его не слышала.

— Господи, — он встряхнул её за плечи и почти прокричал: — Говорю тебе, никуда я тебя не заберу.

Что-то в голосе этого незнакомого русского капитана заставляло девочку ему поверить.

— Es ist Wahrheit? Правда? — спросила она доверчиво.

— Wahrheit. Успокойся.

Она ещё какое-то время всхлипывала, потом взяла себя в руки, тяжело вздохнула и вытерла остатки слёз на щеках.

— Что это у тебя с ногой? — капитан только сейчас обратил внимание на её правое колено. Оно было сильно разбито, и из глубокой ссадины сочилась кровь.

— Ничего. Its gefallen. Уже совсем не болит.

Она закрыла ладошкой коленку, сморщилась, видимо, задела ранку, посмотрела на ногу и второй рукой прикрыла предательски вылезшую дырку на чулке.

Капитан понял, ей неловко за дырявый чулок. Он также понял, что она ему соврала, разбитая нога болит, и снял с плеча вещмешок.

— Давай посмотрим твои раны.

И бережно убрал её руки с коленки.

2

За перелеском брусчатка внезапно оборвалась, будто её и не было. Синяя машина выскочила на грунтовую дорогу. Несколько дождливых дней превратили её в раскисшее месиво, но для «Хантера» это не было проблемой. Он спокойно проходил вязкие места и, выгоняя на обочину фонтаны воды и грязи, форсировал глубокие лужи. Расплескав из нескольких грязную воду, внедорожник без особого труда поднялся на взгорок. За ним дорога уходила вниз к развилке и чуть заметному в набежавших сумерках указательному столбу.

Спуск был длинный и пологий, грунтовка — не такой мерзкой, как ранее, «Хантер» чуть прибавил скорость и включил фары. Свет их, яркий и мощный в ночи, сейчас в только нарождавшихся сумерках рассеивался, оставаясь почти незаметным.

Недалеко от развилки машина вдруг резко затормозила. На скользкой дороге пошла юзом, её резко поволокло вправо. Почти погасив скорость, она сползла в придорожную канаву.

«Хантер» натужно взревел двигателем, колёса выстрелили грязью, как шрапнелью, но скользкая ловушка не отпускала. Он повторил попытку ещё и ещё раз и только глубже засел в канаве.

Минуту уазик стоял, словно в раздумье, не двигаясь. Затем погасли фары, затих двигатель. Из машины, чертыхаясь и стараясь не попасть в грязь, вылез водитель — молодой выше среднего роста человек в джинсах и ветровке. Он осмотрел машину, огляделся. Шансов выбраться самостоятельно не находилось — ни деревца, ни кустика поблизости, лебёдка здесь не поможет. В поле, в сумерках едва прорисовывались неясные тени, большая и несколько поменьше, раздавалось радостное повизгивание и встревоженное хрюканье.

— Грандиозное свинство. Хорошо хоть под колеса не попали, — молодой человек криво улыбнулся, достал из машины спортивную сумку, забросил её за спину и, хлопнув дверью, зашагал к развилке. Около указательного столба он постоял немного — направо уходила грунтовая дорога, которая дальше в низине снова превращалась в непролазную грязь, прямо шла брусчатка. Ему надо было направо, но ползать по грязи не хотелось, и он решил пойти прямо.

                                                 ***

Потолок был ослепительно белый. На нём две матовые светящиеся изнутри таблетки плафонов. От обилия света до боли резануло глаза. Марков зажмурился. Вопросы волнами набегали один за другим: «Где я? Что со мной?» Но ответы не находились.

Костя осторожно приоткрыл веки. Теперь свет не был таким болезненным, даже казался мягким, тихо струящимся из-под потолка вниз, обволакивающим и успокаивающим. Марков чувствовал, рядом кто-то есть, попытался повернуть голову, но у него ничего не получилось, она отказывалась двигаться, словно её закрепили в строгий ошейник. Он лежал и тупо смотрел в одну точку. Несколько мгновений ничего не происходило, и вдруг со стороны стены появился обычный стул и на нём одна за другой возникли две стройные женские ножки. Марков хотел окликнуть, но слова заклокотали в пересохшем горле и вырвались из него низким глухим хрипом.

— Ой. — Стул покачнулся, ножки исчезли. Перед ним возникло девичье лицо, круглое, кареглазое, курносое и доброе. Оно испуганно и удивлённо несколько мгновений рассматривало Константина, улыбнулось. Он услышал спешно удаляющиеся шаги и радостный голос:

— Доктор! Доктор! Илья Семёнович! Он очнулся, он пришёл в себя!

Марков понял, на первый вопрос у него уже есть ответ. Но этот ответ породил множество новых вопросов.

                                                ***

— Ну, вот и всё. До свадьбы заживет.

Капитан аккуратно завязал кончики бинта и поднялся во весь рост.

— Danke, — сказала девочка, не отрывая взгляд от повязки на колене.

— Не за что. — Он посмотрел на неё. Какая же она нелепая и жалкая в этом потрёпанном старом пальто и тёплых стоптанных, явно ей не по размеру ботинках. Ещё совсем ребёнок. Хотя вроде уже и не ребёнок. Нахохлившийся воробышек. Сколько ей? Четырнадцать? Пятнадцать? Перепуганная, заплаканная, с разбитым коленом.

Было жарко. Солнце стояло в зените. Ни облачка, ни ветерка. Капитан сдвинул фуражку на затылок и пальцами стряхнул с бровей набежавшие капли пота. Огляделся вокруг.

— Вода здесь где-нибудь есть? Wasser?

— Раньше в доме была. Сейчас только там, — не поднимая головы, девушка махнула рукой в сторону дорожки, бегущей вдоль сада.

— Flub… река… klein… маленькая.

— Речка — это хорошо. Я пойду освежусь, а ты за моим багажом посмотри, — капитан сапогом задвинул вещмешок под ствол сломанной яблони. — Договорились?

Она не ответила.

— Посмотришь? — переспросил он.

— Да… gut, — она оторвалась, наконец, от созерцания своей коленки, и он увидел припухлые детские губы и синие-синие глаза на чумазом девичьем лице.

«Ты у нас, оказывается, не воробышек вовсе, ты совсем другая птичка. Маленькая и красивая», — подумал капитан и спросил:

— Ты, наверно, голодная?

Девушка густо покраснела, будто вопрос был о чём-то неприличном, и еле слышно почти прошептала:

— Да.

— Ну что ж, вернусь, будем обедать. Кстати, есть тут ведро?

— Wozu? Для чего?

— Для чего? Воды набрать. Посмотри, какая ты чумазая, умыться б не мешало. «…А нечистым трубочистам стыд и срам», — процитировал он всплывшие вдруг в памяти строки из «Мойдодыра».

Чуковского* девчонка, конечно же, не читала и не совсем поняла, что сказал этот незнакомый русский офицер, но эти слова ей понравились, вроде ругательные и вовсе не злые.

Капитан постоял, подумал, наклонился, взял из-под яблони свой мешок и достал почти целую буханку хлеба.

— На, замори червячка, — он отломил от буханки большой ломоть.

— Как это, зам… ри, — девочка ещё больше развеселилась.

— Не замри, а замори. Просто поешь немного, пока я к речке схожу, — он протянул ей ломоть хлеба, остальное убрал обратно в мешок.

Искать ведро капитан не стал, просто сразу забыл о нём, смотреть, как девчонка жадно, давясь, жуёт краюху хлеба, — тоже. Он пошёл по дорожке вдоль деревьев, медленно, не оглядываясь.

За садом начинался спуск. Капитан увидел внизу маленькую речушку. Дорожка упиралась в остатки деревянного мостика — четыре чёрных торчащих из воды скользких бревна и пара поломанных толстых досок. Справа от мостика, на самом краю берега росла большая старая ива. Толстый ствол дерева склонялся к речке, и его тяжёлые с длинными острыми листьями ветви лежали в воде.

Подойдя к мостику, капитан снял фуражку, положил её на траву, рядом бросил ремень. Расстегнул пуговицы гимнастёрки, закатал рукава и грудью лёг на сохранившиеся доски. Речка была неглубокая, вода в ней прозрачная. По её поверхности сновали беспокойные длинноногие водомерки. Опустив руки в воду, он ощутил прохладу. Потом задержал дыхание и окунулся головой в речку. Волна облегчения пробежала по телу. Под водой, как он любил делать в детстве, капитан открыл глаза. Солнце и под водой было ярким, заполнив светом речку до самого дна. Он осмотрелся. Заметил у корней дерева притаившегося небольшого рака, у веток в тени — стайку мальков, жавшуюся к самым листьям. Прямо перед носом проплыл большой чёрный жук-плавунец.

«Толстый обжора, — подумал капитан, — только не сейчас».

Он с шумом поднял голову из воды, встряхнулся. Капли дождём упали в реку. Блеснув серебристыми боками, напуганные рыбёшки рассыпались в разные стороны.

— Вот так. Хоть какое-то время поголодаешь!

Он знал, что скоро молодь снова соберётся в стайку и жук, притаившийся в ветках старого дерева, всё равно поймает свою добычу. Но это будет позже, когда его на реке уже не будет.

Капитан выбрался на берег. У самой воды лёг на спину, раскинул руки в разные стороны. Земля была тёплой, небо — бездонным и голубым. Где-то в траве, совсем рядом, стрекотали кузнечики, ветки ивы перешёптывались с речной водой. Мысли уносили всё дальше и дальше в совсем другой мир, и всё, что сегодня с ним происходило, казалось ему совершенно нереальным.

3

Вот уже около часа, как он, бросив машину, шёл по брусчатке. Куда? Об этом он не задумывался — дорога куда-нибудь выведет. Окончательно стемнело. Ночь обволокла темнотой всё вокруг: дорогу, убегающие от неё вправо и влево поля, чуть различимо чернеющий лесок впереди. Ни луны, ни звезд. Огромная туча закрыла небо от горизонта до горизонта.

Он включил фонарь. Яркий тонкий луч разрезал темноту, выхватывая из неё дорожные камни: серые, с синеватым или красным оттенком. Свет фонарика прыгал по ним, как солнечный зайчик.

Своих шагов он почти не слышал, не то шуршание, не то лёгкий скрип под ногами, и это были единственные звуки, нарушавшие тишину. Такая тишина обычно наступает перед грозой. Воздух густеет, становится тяжёлым, вязким, жизнь замирает — ни шелеста, ни шороха. Время будто останавливается.

«Грозы сейчас только и не хватает. Хотя бы полчасика повременила, не начиналась», — он посмотрел в черноту неба.

Ему казалось, за эти полчаса на дороге найдётся какое-нибудь убежище, где он укроется от непогоды и, если повезёт, отдохнёт. Отдохнуть бы не помешало: тело чувствовало подступающую усталость. Не от этой вынужденной пешей прогулки — прогулке он был даже рад, давно хотел мозги проветрить — от суматошных последних нескольких дней. Так сложилось, что уже около трёх суток ему так и не удалось толком поспать. Почти сутки перелёта, ночь в зале ожидания аэропорта, потом опять два часа в воздухе. С самолета, не заезжая домой, — на работу. После — в «Лесную сказку». Не поехать он не мог. Они с ребятами давно уже договорились, что день рождения шефа отметят именно там, с шашлыками и рыбалкой. Там, в «Сказке», сейчас, наверно, весело, а он топает по ночной дороге неизвестно куда, поскольку, похоже, заблудился.

Тем временем дорога свернула в сторону от леска. Чуть дальше, выгибаясь дугой у подошвы небольшого холма, она скрывалась за ним и подходила к высоким воротам. Рядом с воротами решетчатая калитка. Справа и слева от них фонарик осветил невысокую живую изгородь из ровного, аккуратно остриженного кустарника. Из-за решётки ворот вдали он увидел силуэт большого дома. На первом этаже светились два ярких окна, над входной дверью горел тусклый фонарь.

— Дом, дом, милый дом. Это как раз то, что мне сейчас нужно. Только бы люди в нём жили хорошие да пустили бы бедного заблудшего странника передохнуть, — пробормотал он и толкнул калитку.

Она оказалась незапертой и открылась, несмотря на свою массивность, довольно легко и почти без скрипа. Он прошёл, прикрыл её за собой и быстрым шагом направился к дому.

                                                    ***

Ответы пришли сами собой. Они не принесли облегчения, только боль и непроходящее чувство вины. Память, постепенно просыпаясь, восстанавливала в деталях цепь событий, из-за которых он оказался на больничной койке. А Мартин? Мартина не стало.

Да, Константин сейчас всё хорошо помнил. Помнил, как несколько ночей просидел, проверяя расчеты, сверяя результаты пробных пусков, но так и не нашёл ни ошибок, ни чего-либо настораживающего. Сейчас он корил себя за то, что согласился на внеплановые испытания. Хотя что значит согласился? Марков и сам хотел их проведения, но не решался, и настойчивость друга была только толчком для преодоления этой нерешительности.

Запуск установки в тот день прошёл удачно, но в душе сразу же поселилось неизвестно откуда возникшее чувство тревоги, приближающейся беды. Костя успокаивал себя, что это обычное волнение: все системы «Айона» работали как швейцарские часы и параметры на мониторах Центра управления это доказывали.

Что произошло потом? Мартин вышел в машинный зал. Марков из центра управления хорошо видел его, стоящего у самого портала. И это был последний раз, когда он видел друга. Неожиданно взбесились приборы, показывая то перегрузку, то критическое падение мощности. Он не понимал, что происходит, пытался стабилизировать ситуацию, отключить установку, но она не откликалась на команды. Началась вибрация, первоначально слабая, она нарастала и нарастала. Потом произошёл взрыв. Вернее, не взрыв, это скорее походило на толчки несильного землетрясения. И яркая вспышка. Здесь воспоминания обрывались.

Когда Костя в больнице пришёл в себя, в душе жила надежда: может быть, с Мартином всё в порядке. Надежда жила недолго. Мама, милая, добрая мама, первый родной человек, увиденный, когда вернулось сознание, убила её. Она пришла с пакетами всяких вкусностей, что-то рассказывала, загружая продуктами холодильник в палате.

— А как Мартин? — спросил он, когда мать осторожно присела на край кровати.

Её глаза сказали всё. Они погасли, потерялись. Сначала в них появился испуг, растерянность, затем боль, страшная, чёрная, неизбывная. Мать засуетилась, пальцами теребя пуговицу на больничном халате, силясь сказать, захрипела горлом, заплакала.

Когда она уходила, Костя окликнул её в дверях:

— Ты, пожалуйста, не сообщай отцу о случившемся, не надо.

Отец всю жизнь ходил в море, и сейчас его траулер бороздил океан где-то в Юго-Западной Атлантике.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 412