электронная
135
печатная A5
418
16+
Громкая тишина

Бесплатный фрагмент - Громкая тишина


5
Объем:
230 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-2221-9
электронная
от 135
печатная A5
от 418

Основано на реальных событиях.

Имена действующих лиц изменены.

Все совпадения случайны.

Пролог

У матери спросили:

— Кого из детей ты любишь больше всего?

Мать ответила:

— Младшенького, пока не вырастет. Заболевшего, пока не выздоровеет. Вышедшего из дома, пока не вернётся. И каждого, пока я жива!

Я часто примеряю чужую жизнь на себя. Люблю в окна смотреть. В чужие окна. Еду вечером по улицам города в автобусе и провожаю взглядом каждое светящееся в ночи окно. Думаю — что за люди там живут? И придумываю истории про них. Вот мелькнула в окне чья-то тень, и я уже знаю — это одинокая женщина, она подошла задёрнуть занавеску. Сейчас снимет тапочки, заберётся с ногами в глубокое кресло, будет пить горячий чай и читать любимую книгу. Или фильм смотреть — старый, советский. Может, и голливудский, довоенный. И такая квартира у неё уютная, тихая, словно ангелы по ней летают. А то, что женщина одинокая, ну так и что ж! Я лично ей завидую…

Господи, что я плету! Слышала бы меня сейчас реальная одинокая женщина, которая не одну подушку насквозь слезами промочила! Нет, я не иронизирую, я за эти истории прячусь, выдумываю, на самом деле, не их жизнь, а свою. Чтобы хоть чуть-чуть, несколько секунд, за которые промелькнёт в окне чей-то силуэт, пожить этой придуманной жизнью, так не похожей на мою. Я словно дрейфую во мраке, как отколовшаяся от материка льдина. Вот и чужая жизнь удаляется от меня на другой берег…

А ещё мне дома нравятся — не многоэтажные муравейники, а старые, подслеповатые избушки в лесу. Представляете, какая там тишина?! Только кот мурлычет громко, да дрова трещат в печи. И никаких проблем! Ну отпустите — хоть на пару дней! Кого прошу? Я и сама не уеду… Помечтала — и хватит. Вот окно нашей квартиры. Оно светится. Меня там ждут. Муж. Дочь. И сын.

Как я вымаливаю у святого чудо, а простую справку выпросить не могу

Сын быстро стучит по клавиатуре, а на экран будто выскакивают из-под его пальцев ровные строчки английских слов, половина из которых мне непонятна. Я подхожу к окну. В декабрьской тусклой ночи сыплет редкий, как будто и вправду у какого-то скупердяя занятый снег. Шуршат шинами запоздалые машины, голые ветки деревьев слабо дрожат на стеклянном ветру… Совсем скоро начнётся новый день. А с ним и новая жизнь. Наша новая жизнь.

Десять минут назад Джонатан, куратор из американского университета Full Sail при киностудии Universal написал, что мой сын стал студентом этого известного учебного заведения. Ну и что тут такого? Ежегодно студентами по всему миру становятся тысячи и миллионы молодых людей, в том числе и заграницей. Только мой сын — не такой, как все. Хотя мне больше всего на свете всегда хотелось именно этого. Чтобы был одним из многих, обычным, сначала мальчишкой, потом молодым человеком: футбол, институт, девчонки… Мой сын — дислексик с расстройством аутистического спектра (РАС).

Я прислоняюсь горячим лбом к холодному декабрьскому окну и вспоминаю, как несколько месяцев назад бегала по знакомым психологам и психиатрам с просьбой дать нам справку, что у сына дислексия. Как-то наткнулась на информацию о том, что за рубежом дети-дислексики получают дополнительно к результатам экзамена полбалла. Или им дают другое задание, где учитывается эта особенность. Правда, должен быть официальный диагноз, подкреплённый документально. Я ухватилась за эту идею, как за спасительный канат хватается матрос, выброшенный в бурю с палубы корабля. А что, если… Но как такую справку раздобыть? Ведь в детстве официально дислексию Тиму не ставили, в те годы отделывались общим «задержка психоречевого развития» и этим штампом «ЗПР» словно клеймили ребёнка, не вдаваясь в «ненужные» подробности. Я несколько дней слонялась по кабинетам специалистов: некоторые ещё с детства знали моего сына и понимали его проблемы. Но справку такую мне никто не дал. Правда, в психоневрологическом диспансере предложили положить его на обследование, а потом, может быть… Ну нет уж, сами туда ложитесь!

— Ведь обойдемся, Тим?

Я с надеждой смотрю на него. Мне, не ему, нужна сейчас поддержка, его уверенность, что и без этой проклятой справки он экзамен сдаст.

— Ну… — Тим колеблется, вижу, что он всё-таки растерян — ведь я обещала! Я сама растеряна — за столько лет уже обзавелась гигантским опытом по выполнению задачи «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что», а тут… не смогла.

— Если на чтении мало баллов наберу, на разговоре дотяну. Всё-таки это мое сильное место, — Тим повторяет эту фразу несколько раз, сам себя успокаивая. И меня тоже.

Но после того, как Тим сдал экзамен, оказалось, что ему не хватает этих несчастных полбалла… Усталость, волнение, словом — экзамен, и этим все сказано.

Ещё не зная об этом, я стою в храме на службе в честь святого Николая Чудотворца и молю его о чуде. Я прошу помочь моему ребёнку, который уже два года упорно готовится к экзамену по английскому языку, чтобы поступить в этот университет. Готовится сам, по разработанной им системе, созданной на основе всего обнаруженного в Интернете, что имело хоть какое-то отношение к изучению языка. И это уже вторая попытка.

«Николай Чудотворец, миленький! — я обращаюсь к святому, как к человеку, от которого зависит вся наша дальнейшая жизнь. — Прошу тебя, помоги ему! Он так старался и очень хочет там учиться! Это его мечта. Ну что тебе стоит, ведь ты можешь всё! У тебя тоже была мать…»

Эта далеко не каноническая молитва погружает меня в состояние, близкое к трансу. И всё-таки я не понимаю, слышит ли меня Святитель, и что нужно сделать ещё, чтобы услышал. Мой безмолвный вопль вырывается из сердца и на секунду зависает осязаемым облаком над иконами под куполом храма. Я словно вижу, как эта отчаянная мольба улетает туда, в небеса. Ну кто-то же должен её услышать!

Экран компьютера светится ровным доброжелательным светом. Джонатан ещё раз подтверждает, что мой сын стал студентом. А недостающие полбалла… Моя молитва до Николая Чудотворца всё-таки добралась! Да и люди там, в ужасно далекой Америке, чудесные. Я их люблю всем сердцем, и не только их, но и других жителей нашей планеты! И глядя на сына, обсуждающего с Джонатаном какие ещё документы нам нужно прислать, я отчетливо понимаю — я должна об этом написать…

Да о чём, собственно? О моей жизни? Кому это интересно… Что я могу рассказать людям такого, что поможет им избежать тех нелепых случайностей, которые все эти годы, злорадно ухмыляясь, бегут за мной вдогонку и хватают за подол платья — мы ещё не до конца повеселились, постой! Но мысль о том, что, возможно, хоть кому-то помогут мои истории, держит крепко и не отпускает. Постепенно эта мысль упаковывается в аккуратный такой сверточек, на котором написано «Сын», а если его развернуть, то внутри можно найти «Руководство пользователя». Для кого это руководство? Для таких отчаявшихся, опустивших руки, загнанных обстоятельствами мамаш, какой вначале была я. И я решаюсь.

Решаюсь написать эту книгу, балансируя на грани самоиронии и трагедии, серьёзного и смешного, нелепого и случайного, пророчеств и несбывшихся надежд, ожиданий и потерь.

…Где-то вдалеке хрипло лают собаки, раздаются команды на каком-то странном языке, но я всё понимаю. Они требуют, чтобы мы встали в шеренгу — нужно куда-то идти… Но куда, зачем?! Я вижу, как из толпы людей выводят сына, я не слышу, что кричит конвоир, но почему-то понимаю — нас увозят. Господи, где мы?! Страх подкатывает к горлу и выплескивается наружу беззвучным стоном — я кричу, но не слышу ни звука. Только лай собак и гортанные крики странных людей, сбивающих нас в бесформенную и бессловесную толпу. Боже мой, куда его повели?! Ведь там, в снегах, в лесу он не выживет — лакированные туфли почему-то на босу ногу, лёгкая кожаная куртка… Откуда я знаю, что его увозят в лес? Меня тоже туда увезут, но я сильная. Я выдержу, а он… мальчик совсем, разве можно?!

«Что вы делаете?!» — кричу я, захлебываясь ужасом, но из разорванного криком рта — ни звука, они меня не слышат и уводят его всё дальше и дальше. «Мы в плену, — говорит кто-то рядом, — оставьте свои иллюзии…»

«Нет, нет, передайте хотя бы носки», — я рвусь из чьих-то рук, меня кто-то держит, но я не вижу, кто — вокруг внезапно становится пусто, и я слепо топчусь на месте, натыкаясь на странные прозрачные стены. Он там, за стеной, покорный, молчаливый. Не отдам! Я бросаюсь на скользкую стену, она будто изо льда — и воткнувшись в неё всем телом, я вижу, что стена начинает таять от моего тепла, и уже вот-вот, ещё чуть-чуть, пока его совсем не увели… Да кто-нибудь, помогите же! Носки-то передайте!

— Ань, ты чего?! — муж осторожно трогает меня за плечо. — Какие носки? Кому передать?!

Я вздрагиваю, открываю глаза и… понимаю, что это был всего лишь сон. И граница между сном и явью оказалась зыбкой. Какие-то непонятные люди, почему-то плен… Плен? Мне нужно освободиться, как из плена, от иллюзии вселенской значимости для собственного сына? Там, во сне, это не удалось. И в жизни не удаётся. Потому что…

Даже кричим мы вместе: ещё не родившийся мой сын и я. Я это явственно слышу — его крик внутри себя. Ребёнок вопит оттого, что страшно и больно, я — оттого, что страшно и больно ему. А когда просто страх и боль умножаются на страх и боль в квадрате, и я понимаю, что этого ужаса нам всё-таки не вынести, ребёнок вдруг, как пловец со стартовой тумбочки (так и представилось!), отталкивается ножками и… вплывает в этот мир. Берёт старт, словом. Одна, две, три минуты новой жизни — и они уже не сравнимы с той вечностью, до которой их растягивает адская предродовая мука, они словно бегут вперегонки, лёгкие такие, невесомые, и только в теле моём отдаются уже затихающей болью. Вот и кончилось всё, слава Богу!

— Смотрите, мамаша. Мальчик!

Фиолетовая тряпочка, повисшая в руке акушерки и издающая слабое попискивание — как, я же явственно слышала его зычный голос внутри себя! — и это мой ребёнок?! Это кусочек моей ткани, крови, сосудов, моей жизни! Это моя Вселенная, мое бессмертие, это… Мысли путаются, громоздятся, сталкиваются одна с другой, а я лежу свои положенные два часа в родовой и ещё не понимаю, что эти часы — самые лёгкие и беззаботные из всей моей будущей жизни. Вокруг суетятся, измеряют мне давление, спрашивают телефон мужа, а мы с сыночком лежим, как в нирване, уже разделённые природой, но еще не разлучённые людьми.

Когда я рожала старшего своего ребёнка — дочь Машу, УЗИ в те времена не было, и кто родится, мы могли только гадать. Но знали точно — если это будет девочка, мы назовем её в честь моей умершей мамы. Для сына имя даже не придумывали. Перебирали много, но ни одно мне не нравилось. Поэтому, когда Машка родилась, я ни капельки не удивилась, будто знала точно, что наше семейное имя снова к нам вернётся. Когда же я поняла, что беременна во второй раз, у меня снова не было сомнений — я также абсолютно точно знала, что родится сын. И моя интуиция меня не подвела — на УЗИ, которое к тому времени уже появилось, врач углядел мальчика…

Снова я увижу своего сына лишь через сутки. Замотанный по уши в серую, накрахмаленную до жестяного грохота минздравовскую пелёнку, он спит — глазки прикрыты, дыхание струится тончайшим волоконцем, не сразу и почувствуешь. Махонький, меньше трёх килограммов, он не проявляет ни малейшего желания перекусить. И уж, конечно, не понимает, что маме без его помощи очень-очень плохо! С первых дней уходит от ответственности… Чтобы спасти меня от мастита, врач догадалась принести двух отказничков — и весом, и ростом побольше моего «заморыша». Вот так я их неделю и кормила — всех троих.

«Забрать бы…», — внезапно подумала однажды. Нет, первым об этом заговорил муж — в шутку, правда, несерьёзно как-то. «Давай, — говорит, — возьмём их себе». Я недоверчиво покачала головой:

— Не отдадут… На таких славных — очередь.

Не решилась…

«Простите меня», — думаю я, наблюдая, как заворачивает медсестра мою крохотулю в милые, домашние пелёнки, как виновато суетится муж, обнаруживший в последнюю минуту, что забыл дома мои туфли. Как сама я, глядя на себя, будто со стороны, шлепаю в кожаных тапочках 42-го размера, сажусь в такси, беру на руки сына, а… Кто же будет ИХ кормить? Что, вот так всё и закончится?

— Ты чего? — беспокоится муж. — Плачешь, что ли? Болит что-нибудь?

«Болит, — думаю я. — Душа».

Как я провожу эксперимент по «выращиванию» дочери, а сын впервые заявляет о своих желаниях

Душа — сплошная засохшая рана. Поскребёшь ногтем — и всплывёт на поверхность боль, точно мусор в весенней луже. И будет мучать меня ещё долго, хотя со временем боль притупится и уйдет за краешек сознания, как уходит за тонкую струну горизонта палящее солнце, и земля погружается в спасительную прохладу ночи. Так и я — погружаюсь в повседневные хлопоты, они возвращают меня к действительности и не дают заняться самобичеванием и самоедством, когда я всё-таки осознаю свою слабость и неспособность принять очень сложное, но излечивающее душу решение. Потом, много лет спустя, я расскажу об этом случае священнику, и он мудро и просто объяснит мне, почему именно тогда не случилось то, что случиться просто не могло. Потому что мне было предназначено другое испытание, только и всего.

Первые дня два мелькают мимо нас, как страницы отрывного календаря, мы словно завихрены в каком-то эйфорическом угаре — в ритм ещё не вошли, что вокруг происходит — не до конца понимаем, и какие-то домашние повседневные хлопоты ещё не потянулись своей однообразной унылой чередой, словом, пока у нас праздник. Мы все — муж, шестилетняя дочь, удачно приехавшая в командировку в наш город моя сестра, дружно игнорируя повседневную рутину, собираемся вокруг маленького кулёчка и с умилением взираем на сморщенное крошечное личико мальчика, мирно посапывающего в своей кроватке. Все дела — по боку, дайте насмотреться на это чудо: еще девять месяцев назад это был невзрачный головастик с хвостиком, который… ну и дальше — по учебнику биологии, всем понятный процесс. А сейчас — настоящий мальчик-с-пальчик, серьёзно наблюдающий за нашими восторженными телодвижениями и рукомаханиями, словно пришелец-инопланетянин, заброшенный в наш дом и снисходительно принимающий восторги чудных землян: «Да ладно, я к вам надолго, не в гости, вы ещё ко мне привыкнете!»

— Расти, сынок, скорее, — с умилением произносит муж, — на рыбалку с тобой пойдём…

Мне смешно — я честно пытаюсь представить своего малыша с удочкой в руках, но это получается плохо. Мне кажется, что день, когда он встанет на ножки и возьмёт что-то в свои ручки, страшно далёк, и вообще — наступит ли оно когда-нибудь, это время, если твоя жизнь спрессована в сплошной пеленко-кормежно-стирально-бессонно-плакательный процесс. И ты понимаешь, что это будет вечно…

Впрочем, рядом бегает «доказательство» быстротечности времени — моя шестилетняя дочь Маша, первый месяц после рождения которой показался мне бесконечным и даже довёл до кощунственной мысли, промелькнувшей в воспаленном после операции на груди мозгу: «А зачем мне всё это было нужно?»

Рожать я приехала из города в большой посёлок к свекрови. Мама моя уже два года как умерла, я жутко боялась остаться без помощи — больше никаких родственников у меня не было. Да и роддом этот поселковый пользовался популярностью даже среди горожанок. Сюда ехали рожать «по блату», ибо в те годы роженицы могли лежать и в коридорах, ни одно дитё не выписывалось из роддома без стафилококка, а про сам процесс рассказывали ужастики почище сегодняшних триллеров — и младенцы на пол шлёпались по недосмотру, и к женщинам часами не подходил никто, и они справлялись сами, по старинке, разве что пуповину не перегрызали, и хамства хватало, вроде «как в кровать к мужику прыгать — это ты знаешь, вот и нечего теперь орать, потерпеть могла бы», ну и ещё масса интересных деталей, которые леденили душу.

Дочь родилась точно такой же крохой, меньше трёх килограммов. Мне повезло — дежурила в ту ночь родственница мужа, опытная акушерка, всё прошло более или менее благополучно. Понять, есть ли у меня молоко, я так и не смогла — вроде что-то течёт, ребёнок пососёт-пососёт, да и спит.

Привезли нас торжественно домой, решили, что пока муж доделает ремонт в нашей городской квартире, я поживу у свекрови. Все мои познания о кормлении и «выращивании» ребёнка до года сводились к прочитанным в немалом количестве статьям из журналов «Работница» и «Здоровье». Да ещё была такая старая книга «Детское питание», которую, судя по году выпуска, маме подарили после моего рождения, и которую я тоже пыталась изучать за неимением ничего другого. Помнится, там рассказывалось, что кормящая мать должна перед кормлением специально обработать грудь, надеть косынку и марлевую повязку (жаль, что не противогаз!), сесть на специальный стульчик, а под ноги поставить специальную скамеечку. Затем няня (!) подает ей ребёнка, которого полагалось держать возле груди 20 минут и ни секундой больше. Кормить малыша нужно было строго через каждые три часа, а ночью делать шестичасовой перерыв и, если ребёнок проснется, поить его водичкой…

Всех несчастий, которые меня накрыли в первые же недели после рождения дочери, можно было избежать, если бы я меньше выполняла рекомендации наших доблестных педиатров. До сих пор с содроганием вспоминаю этот «эпизод» из фильма ужасов «Мой первый ребёнок и эксперимент по его выращиванию».

Глубокая ночь. Малышка завозилась, сейчас проснется, и я понимаю, что до утра мы уже не уснём. Вставай, говорила голова. Отстань, отвечали руки. Отвали, бурчали ноги. Сквозь приоткрытое окно сочилась знойная мякоть августовской ночи, придавливая своей тяжестью к влажной подушке, и не было сил шелохнуться, а кто-то ласковый словно нашёптывал: «Не вставай… не вставай… Сейчас попищит, да и уснёт». Прошло еще несколько минут, которые я судорожно пыталась урвать у ночного сна, но крик дочери словно ударил током, и я вздрогнула, как от прикосновения к оголенному проводу. В полубессознательном состоянии выползла из-под одеяла, нашарила выключатель торшера… Господи, неужели так будет еще несколько месяцев?! Как это можно выдержать?!

В комнату вошла разбуженная свекровь.

— Ну-ну… матерью нужно быть, милочка, матерью!

Произнеся эту странную фразу, она величественно удалилась. Я смотрела в ее равнодушную, выражающую полное презрение моим материнским способностям спину, и где-то глубоко в груди у меня закипали слёзы, накапливаясь и прорываясь в беззвучную истерику. Я глотала рвущийся куском изнутри стон, чтобы не разбудить ещё и мужа — рано утром он уезжал на электричке на работу. Так и не знаю, почему женщина, вырастившая двух детей, не подсказала мне, что малышку нужно просто кормить — и ночью тоже.

Крошечная дочка просто заходилась в крике, а я, обливаясь слезами, сидела рядом с переполненной молоком грудью наперевес, и пыталась влить в её ротик воду с ложки. Но ведь так положено! А тут поджидала и еще одна беда — обошлись мы без стафилококка, а вот молочницу, обметавшую ротик дочки противным творожистым налетом, всё-таки подцепили. Эта инфекция проникла ко мне, я заработала жестокое воспаление груди, проще говоря — мастит. Поднялась температура под сорок, кормить малышку вообще не могла… Вердикт вызванного наконец-то врача был однозначный:

— Резать! И немедленно!

На чём везли в больницу — не помню. Зато хорошо запомнила, как после операции шла пешком через весь поселок с располосованной грудью и тихо скулила… Вошла и на веранде увидела… тазик с замоченными пелёнками. Посидела пять минут и… Стирать. Руками.

Дочку я грудью почти не кормила. Процесс нарушился да так толком и не восстановился, помучалась месяцев пять и накупила в магазине «Малютки». Вот и весь ассортимент был тогдашний…

Прошло каких-то шесть лет после рождения дочери, но рекомендации поменялись кардинально. Правда, помня, что книга, как ни крути, всё равно — лучший источник знаний, почитала уже кое-какую литературу, перевернувшую представление о «правильном» кормлении на 180 градусов. И первый визит нашего участкового врача только подтверждает мои догадки.

— Крохотный какой, — врач осторожно разворачивает пеленки. — Молоко у вас есть?

— Да вроде есть, — вспоминаю я свою «роддомовскую» эпопею.

— Кормите, когда захочет. У него очень маленький вес, ему нужно по килограмму в месяц набирать.

— И даже через полчаса после предыдущей кормежки? — я не верю своим ушам.

— Ну да, конечно. Хотя, если у вас есть молоко, таких маленьких перерывов не будет.

Ободрённая профессиональной поддержкой, я включаюсь в повседневный ритм, надеясь, — ну вот сейчас-то мы заживём без всяких проблем. Но не тут-то было! Сынуля, моментально раскусивший, какой фарт выпал на его долю, через несколько дней после такого режима просто отказывается покидать своё законное место возле моей груди. Стоит мне положить уже, казалось бы, сытого и заснувшего малыша, жевавшего сосок часа полтора вместо положенных советской педиатрией 20 минут, в кроватку и потихонечку отправиться по своим делам, коих в доме скапливалось вагон и маленькая тележка, как вдогонку мне раздаётся требовательный плач, означавший в моем понимании только одно, — ребёнок голоден и требует пищи.

Но как же так? Ведь только что я его покормила! Вновь возвращаюсь к сыну, беру его на руки, прикладываю к груди, он снова мирно засыпает, но только осторожно кладу его снова в кроватку и делаю пару робких шагов по направлению к кухне, как вновь окрестности оглашает требовательный вопль. Через пару дней такого эксперимента я напоминаю тихую тень из сказки про Марью-искусницу, которая только и может, что произнести: «Что воля, что неволя — всё равно». Нужно как-то положить этому конец. Но как?!

Это получилось случайно. Доведенная до полного изнеможения после нескольких бессонных ночей я, движимая каким-то древним инстинктом, кладу разбушевавшегося малыша рядом с собой, кормлю его лёжа и, осторожно убрав грудь, оставляю возле себя. Просто засыпаю с ним рядом. Мы спим пять часов подряд! Обеспокоенный муж уже несколько раз заглядывает в комнату, чтобы понять — дышим ли мы вообще. Я этого не слышу, но всё-таки просыпаюсь, а сын спит ещё полчаса. Вот так был найден выход. Сын спал с нами в одной кровати до пяти лет (приложение 1).

Я снова возрождаюсь к жизни. И вовсе не потому, что могу теперь нормально высыпаться. Хотя и это тоже немаловажно для кормящей женщины, для матери семейства, на которую ложится, помимо ухода за новорожденным, весь быт в доме. Муж каждый день отправляется за «мамонтом», дочка ещё мала (хотя она быстро включилась в процесс и, несмотря на возраст, очень мне помогала, практически вынянчила брата), нет рядом ни былинных бабушек-дедушек, ни сказочных стиральных машин-автоматов, ни волшебных памперсов и фантастических мультиварок, да чего там, продуктов обычных было не достать… Но мы должны были справляться.

Первые дни после роддома. Они как у всех — бессонные ночи с серыми рассветами, когда хочется спать так, что на секунды теряешь сознание, пелёнки, мокнущие в тазике с хозяйственным мылом, зелёнка, пролитая на ковер, стёртые от стирки пальцы и сгрызенные соски, оглушающая, отупляющая усталость… Но и это проходит. Мы следим за каждым новым движением малыша, за каждым его великим достижением — вот он впервые улыбнулся, вот схватил мой палец, отреагировал на погремушку… Это его малышовые подвиги. Мои подвиги скромнее. Я ношусь между стирками, плитой, гуляньем, уборкой, как оглашенная, закрученная в водовороте новой жизни и подчинённая ее правилам, и правилам нового владельца нашей судьбы, нашего верховного главнокомандующего, короткие приказы которого мы выполняем немедленно и беспрекословно. Но там, за тёплыми надёжными стенами нашего дома, уже притаилась конница неприятеля и она ждёт только отмашки командира, чтобы выступить в свой разрушительный поход.

Как на нас напала гидра, но мы одержали над ней победу

Поход в поликлинику был обязателен, когда малышу исполнялся месяц. И так в течение года. Я мамаша ответственная, от правил не отступаю — надо так надо.

Мы на приеме у педиатра. Взвешивание, измерение, ручки, ножки, сгибаем-разгибаем…

— К невропатологу! — сурово бросает врач, что-то нервно черкая в карточке.

— Что, какие-то проблемы? — вскидываюсь я.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 135
печатная A5
от 418