электронная
144
печатная A5
345
18+
Государственная безопасность

Бесплатный фрагмент - Государственная безопасность

Роман

Объем:
126 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-2122-1
электронная
от 144
печатная A5
от 345

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

Урмас стоял на крыльце поссовета в бесполезной тени карагачей и терпеливо ждал, пока его не позовут. Над Тар-тарами солнце, казалось, проходило наиболее низко, и от нестерпимого жара самый воздух был сух и горек.

Заявление на выписку покрывалось пятнами от потных пальцев, но в приемную заходить не хотелось — из открытых и подпертых шваброй дверей несло легким тошнотным запахом отсыревших за весну стен и половиц.

— Эй, парень! — окликнули его из низкого оконца.

Урмас вошел в полутемную комнату секретаря. Занавески истерто-розового цвета, неразборчивые портреты и плакаты на стенах… на сейфе стеклянный кувшин с мутной коричневой водой, в которой плавал обезображенный смертью цветок.

Секретарь сидела за узким, как операционная кушетка, столом.

— Что у тебя?

— Выписаться надо, — подал он заявление.

— Кому надо? Мне? — взяла бумагу, прочитала, вытащила из сейфа картотеку.

— И куда ты собрался?

— Домой.

— Так, ты у нас молодой специалист. По направлению. Нет, выписать не могу.

— Почему?

— Пусть на заявлении директор школы распишется, что не возражает.

— Но по закону его подпись не нужна, — заволновался Урмас, сознавая, что спорить с ней бесполезно, во-первых; во-вторых, директор скоро не распишется, если вообще распишется…

— По какому закону? — подозрительно спросила она.

— По союзному…

— Вот езжай в свой Союз и выписывайся, — отрезала она и повернулась к окну — волоча за собой клубы желтой пыли, к поссовету подъехал остроносый «пазик». Заскрипел, застучал двигателем и смолк.

Секретарь проворно вскочила и, забыв о нагловатом просителе, побежала на выход. Урмас вздохнул, поднялся. Зайти в школу требовалось и потому, что там лежал его диплом.

Из автобуса выбрались двое милицейских и седенький, перепачканный глиной фельдшер. В салоне сидели рослые улыбающиеся девицы.

Фельдшер кричал им:

— Оставайтесь, дивчата, женихов у нас море!

— Таких, как ты, что ли? — с хохотом отзывались те.

— Нашли? — спрашивала секретарь милицейских.

— Да, — лаконично ответил один, полный флегматичный казах. Урмас знал его — участковый Казарбаев.

— На дамбе?

— Под дамбой.

Второй милицейский, русский капитан с белыми, точно у проваренной рыбы, глазами, приказал водителю:

— Давай, Абишь, на Целинную сходи за родителями. Протокол опознания надо составить. А ты, Серафимовна, не суетись, проводи-ка лучше девчонок в столовую…

— Ладно, Евгений Михайлович, я только одним глазком…

Урмас, сам не зная почему, остановился у раскрытой двери «пазика» и неотрывно смотрел на кусок темно-зеленой клеенки, видневшийся сквозь мельтешение загорелых исцарапанных ног выпрыгивающих девиц.

— У-у, бабоньки мои! — восклицал фельдшер. — Красавицы, комсомолки, аквалангистки…

В автобусе Серафимовна запричитала:

— Батюшки! Это кто ж такой гад отыскался? У нее же пол-лица съехало…

Урмаса крепко схватили за локоть. Он дернулся от неожиданности и обернулся. Держал его капитан.

— Вы кто такой?

— Савойский. Урмас.

— Помню, — медленно произнес капитан, хотя по его глазам нельзя было вывести, чего он помнит, чего нет. — Учитель, да?

— Я недолго работал…

— В вашем классе Гамлетдинова училась?

— Галинка? — Урмас с ужасом посмотрел на автобус и торопливо сказал: — Я этот класс всего два дня вел.

— Он вам нужен, Евгений Михайлович? — вмешалась секретарь.

Капитан ей не ответил.

— Значит, так, учитель, зайди сегодня в РОВД после обеда в двенадцатый кабинет.

— Он седня выписаться хотел, — не утерпела Серафимовна.

— Понял?

— Да, конечно, — испуганно ответил Урмас, стараясь не смотреть на автобус. — Обязательно…

И следом за аквалангистками пошел к центру поселка. Не выдержал, оглянулся. Оба милицейских с отрешенностью смотрели на него…


Центр Тар-тар находился недалеко от своих окраин. Посередине асфальтовой площадки с роскошного гранитного постамента дешевенький гипсовый Ильич указывал рукой на два бело-кирпичных двухэтажных здания — райкома и райисполкома. За ними красноизвестковый барак почты со вдрызг разбитой входной дверью; а далее… а далее совсем ничего — одна степь с пылевыми облаками от машин и раскаленным, дрожащим небом, в которое, как две швейные иголки, упирались блестящие рельсовые пути…

В правую сторону от Урмаса находилась типовая школа, окруженная кое-где орнаментной оградой из бетона. На участке белеющие прутики тополей весеннего посада, ржавые футбольные ворота… А дальше опять ничего, кроме знойного дрожания воздуха и степи — на тысячи непреодолимых километров. Налево гляделось веселей: два-три магазинчика, за которыми железная дорога с крошечной, как трансформаторная будка, станцией и пяти-корпусный элеватор стодвадцатипятиметровой высоты. Под вечер в тени его упрятывался весь Тар-тар с его четырьмя параллельными улицами и двумя тысячами жителей…

В школу Урмас идти не хотел. До сих пор не верилось, что он — педагог. Чушь! Бредовое стечение обстоятельств. Окончив Ураль­ский политехнический, он не успел подсуетиться с открепляющими справками и загремел аж в Тургайские степи. Не удержался и в областном центре — его перебросили в Тар-тары, но и в районном управлении «Казсельхозтехника» места не нашлось. Ехать в совхоз — в районе их девять — отказался категорически, пригрозив даже голодовкой. Тогда временно, до вакансии, его пристроили в школу преподавателем начальной военной подготовки.

— Бросьте! — рассмеялся он в ответ на это предложение директора школы. — Я и автомата в руке сроду не держал.

— Не может быть, — опешил директор. — Все держали автомат.

— Перед вами исключение, — сообщил Урмас, располагаясь в необыкновенно мягком кресле. Помнится, он даже ногу за ногу заложил. Как раз вошла завуч и едва челюсть из расхлопнутого рта не потеряла, увидев его в такой позе. Если б тогда знать, что кресло это предназначалось единственно для начальствующих гостей и никто, включая самого директора, не смел в нем сиживать. Савойского, однако, уверили в том, что учить военному делу он будет десятиклассников всего пару недель, оставшихся до выпускных экзаменов.

— Годится, — снисходительно согласился он.

Пару недель! Урмаса и через неделю здесь не будет, поскольку должна пройти одна комбинация…

До встречи в РОВД оставалось полтора часа, и он подумал, что неплохо бы пообедать.


Михаилу Барыкину, корреспонденту районной газеты «Красный колос», в девять ноль-ноль позвонили из райисполкома и попросили зайти в комнату для приезжих. Вероятно, он сильно побледнел или как-то нехорошо изменился в лице, поскольку сидящая напротив Гуля Ибрагимова, тоже корреспондент, спросила участливо:

— Плохие новости?

— Нет-нет, с чего ты взяла? — перепугался он. Хотя ему через полгода исполнялись все двадцать лет, лицом, надо откровенно признать, владел хуже некуда.

Миша с минуту тщательно изучал свой материал (написанный еще вчера и вчера же вычитанный), затем ненатурально потянулся и громко сообщил:

— Схожу-ка я в книжный.

— Будет что интересное, возьми на меня, — отозвалась Гуля.

— Ладно.

Он вышел из редакции — плохо беленого барака, стоящего за спиной поссовета, зашел для маскировки в сортир, дощатую двойную будку с вырезанными в дверцах огромными буквами М и Ж, выскочил оттуда, преследуемый роем липких сине-желтых мух…

«Ох, ну я и сглупил! — переживал Миша. — Завоз в книжный буквально вчера был…»

Время от времени незаметно оглядываясь, то есть, приседая, якобы поправить шнурочный узел, Миша направился в сторону магазинов, зашел в пару из них, чтобы отметиться перед продавцами и, убедившись, что запутал возможных преследователей, неспешным прогулочным шагом пошел в райисполком. Потом спохватился, что медленный шаг в деловые утренние часы как раз и вызовет подозрения, перешел на бодрую рысь.

В вестибюле, к его огромному облегчению, никто из знакомых не встретился. Он прошел по коридору первого этажа с видом случайно попавшего сюда человека, оглянулся и быстро постучал в крайнюю налево дверь. Та мгновенно отворилась и так же мгновенно закрылась за ним.

— Добрый день! — поздоровался с Мишей незнакомый ему улыбчивый молодой человек, крутоплечий, в белой рубашке с коротким рукавом.

— Здравствуйте, — шепотом ответил Миша.

— Вы, наверное, догадались, откуда я и почему такая конфиденциальность?

— Конечно. Мне же сказали в приемной, что мне позвонят и со мной встретятся…

— Тогда будем знакомы.

Молодой человек вынул толстую бордовую книжицу и, раскрыв её, приблизил к лицу Барыкина. Но Миша от непреходящего волнения не смог не то что буквы разобрать — фотографию толком не разглядел…

— Старший лейтенант УКГБ СССР по Тургайской области Сергей Николаевич Меньшиков.

— Угу, — кивнул Миша, забыв представиться в ответ. Но этого и не потребовалось. Номер был двухместным. На одной кровати лежал пухлый заношенный портфель Сергея Николаевича, на другую он сел сам, предложив кресло Барыкину.

— Хочу тебя поздравить, Михаил, — торжественно начал лейтенант. — Информация о способах хищения зерна на вашем элеваторе, которую ты доставил к нам в приемную, обладает исключительной ценностью.

— Лишь бы помогло, — загорячился юный корреспондент. — При уборке урожая путем обвеса, снижения качества, сортности зерна каждую машину обкрадывают на триста — пятьсот килограммов… Потом этим зерном покрывают свою бесхозяйственность, пускают на взятки нужным людям…

— Могу заверить, — мягко перебил Сергей Николаевич, — твоя информация проанализирована, отправлена на Верх, и выводы по ней сделают уже в масштабе всей республики.

— Большое спасибо! — с жаром воскликнул Миша. — Ведь мы у врагов закупаем сорок миллионов тонн зерна! Когда сами…

Меньшиков снова, очень деликатно, перебил:

— Если бы каждый советский человек помогал нам, как ты, то мы жили бы намного богаче. Понимаешь?

— О нашей несознательности можно тома наговорить, — с неподдельной горечью сказал корреспондент. — Приедешь в совхоз, а люди от блокнота, словно от ножа бегут…

— Мы, — Сергей Николаевич встал, поднялся и Миша, побледнев от дыхания Великих перемен, — то есть Комитет государственной безопасности Советского Союза, предлагаем тебе подумать о совместной работе…

— Что я могу? В чем работать?

— По всем вопросам, которыми занимается советская контрразведка, — просто сказал Сергей Николаевич и сел. Опустился в кресло и Миша.

— Но вы же шпионов ловите? — робко спросил Барыкин. — У меня нет специального образования…

— У тебя несколько туманное представление, чем занимается современная разведка, — без малейшей укоризны в голосе сказал лейтенант. — Сейчас очень внимательно послушай. Никаких записей. Только запоминай…


В столовой было нечем дышать. Мокрые, как из парной, толстогубые раздатчицы двигали гигантские кастрюли с супом — в янтарных жировых лужицах плавали мертвые мухи; другие серые разбойницы облепляли тюль на окнах, ржавые лопасти неработающих вентиляторов…

Урмас взял стакан яблочного компота, салат из квашеной капусты и сел рядом со сдвинутыми столами — за ними шумно обедали аквалангистки. Они то говорили о некоем Арслане, который вряд ли заплатит обещанные полста рублей за эту командировку, то со смешками переругивались…

— Что ж ты, Валька, мертвяка не подстраховала? У меня едва сердце не оборвалось, когда он вырвался у тебя… Ума нет, считай — калека!

— Тебе что! Ей, бедолаге, пол-лица кормой отхватило…

— Зачем ей лицо? — лениво парировала Валька, подвижная, как мяч, толстушка. — Родичи в морге на лапу дадут, еще лучше сделают…

Урмас отодвинул салат, чрезмерно политый подсолнечным маслом, подумал, отпил теплой, еле пахнущей яблоком, воды, встал и пошел к выходу.

— Тише болтай! — услышал вслед громкий шепот. — Человеку аппетит испортила…

— Значит, есть не хотел, — беззастенчиво ответили шепоту.

На улице Урмасу показалось прохладнее, хотя в это время светило своим раскаленным брюхом почти ложилось на Тар-тары…

Он пересек центр, с содроганием посмотрев на беззащитную гипсовую темень Ленина, прошел между зданиями КПСС и Советской власти, обогнул терриконовую вышку золы у котельной и побрел к РОВД по изрытому весенними колеями пустырю, на котором тлел грудами мусор и режуще блестели битые стекла…

В милиции, за плексигласовой перегородкой, сидел дежурный, пожилой лейтенант в синей застиранной рубашке с погонами.

— Чего надо? — хмуро спросил он.

— Меня в двенадцатый кабинет вызвали…

— Фамилия?

— Савойский.

— Ну, иди, Савойский, раз вызвали… Второй этаж направо.

Нужный кабинет с табличкой «Зам. начальника РОВД» оказался запертым. Да и на всем этаже никого.

Урмас походил, рассматривая стенды и плакаты на стенах. Остановился возле одного — на атеистическую тему. С плохих черно-белых фоторепродукций глядели длиннобородые старики с сумрачными глазами, и рядом — заплаканные дети. В статье под ними Урмас прочитал, что эти преступные старики являлись главарями христианских сект и пытались сжечь заплаканных детей в обрядовых целях. В заключительном абзаце приводились статьи УК за вовлечение несовершеннолетних в религиозную деятельность.

Его вдруг окликнул тихий девичий голос:

— Урмас Оттович, у вас нет с собой сигареты?

Он тут же обернулся, но во всем коридоре по-прежнему никого не было. Подождал в недоумении, и ему показалось, что за одной из дверей кто-то стоит настороженно, переминаясь с ноги на ногу…

Подошел, открыл эту дверь — за ней тесный туалет, и из бывшей там проволочной корзины для мусора выскочила рыжая голохвостая тварь…

Урмас моментально отскочил — крыс он боялся до смерти…

«От жары не то еще почудится», — подумал, успокаиваясь…

Появились какие-то люди, застрекотала машинка в приемной начальника РОВД, пришел и вызвавший его капитан. Был он сейчас в штатском, но выглядел ненамного веселей.

«Евгений Михайлович» — вспомнил Урмас.

Спустя полчаса его пригласили. Капитан записал в протокол допроса анкетные данные и спросил:

— Когда вы в последний раз видели Гамлетдинову?

Спросил и, неотрывно и, не моргая, уставился на Урмаса.

— Сегодня какое число, Евгений Михайлович?

— Называйте меня — гражданин следователь, — сказал капитан. — Сегодня десятое июля.

— Уволился я восьмого… Шестого, последний раз я видел её шестого июля.

— При каких обстоятельствах?

— Понимаю… Меня поставили классным руководителем над 10 «б». Зря поставили… Я только второго был принят на работу, и то — временно. Я не знаю, зачем Аманжолов, директор, так распорядился… Я предупреждал, что сюда ненадолго, у меня мама болеет, и вот-вот могут по справке отозвать…

— Короче.

— Меня представили классу. На Галю, то есть Гамлетдинову, я сразу обратил внимание, на неё нельзя не обратить внимания, очень незаурядная девушка… Знаете, красота — тоже талант, усилие… Многие бывают привлекательны, но как бывает привлекателен дом, у которого лишь фасад отреставрирован, а внутри все заброшено… Галя красива именно своим душевным движением. Её красота — в улыбке, в прищуре глаз, в привычке смеяться…

— Еще короче.

— Да, конечно… Шестого числа на большой перемене в учительскую пришла техничка и сказала, что в девичьем туалете старшеклассницы курят, ругаются… Аманжолов послал завуча, Алевтину Федоровну, меня, еще одну преподавательницу, не помню, как её звать, это, наверное, легко установить… Нет, я в туалет сам не заходил вначале. Женщины их выгнали всех, переписали… потом Алевтина Федоровна сказала, что Гамлетдинова демонстративно не выходит, манкирует… и ты, мол, как классный, поговори с ней. Ну, я зашел. Она сидит на подоконнике, ногу на ногу закинула, как в журнале, и губы красит. Молчит и поглядывает, что я буду делать… Потом она сказала… она сказала… — холодея, повторил Урмас. Он вспомнил, что ему сказала Галинка. Она спросила: «Урмас Оттович, у вас нет с собой сигареты?»

— Дальше, — приказал капитан.

За все время он не переменял позы, не отводил от Урмаса своих бесчувственных глаз, не выказал ни интереса, ни равнодушия. И записывал мало, лишь делал пометки.

— Ну, она послушалась и вышла. Все. Больше я её не видел, потому что в этот же день пришла телеграмма о болезни матери, и я стал увольняться. А секретарь поссовета требует, чтобы на заявлении о выписке расписался сам Аманжолов. А он меня увольнять не хочет, говорит, отпуск дам до сентября, а там возвращайся… Разве это по закону?..

— Где живешь?

— Элеваторная, дом двенадцать. Мне хозяйка, Лайкова, комнату сдала…

— По вечерам с Гамлетдиновой встречался?

— Как я мог? Вы что? Я видел Галю всего два раза… когда урок вел, и вот второй раз…

Евгений Михайлович продолжал смотреть на Урмаса, но вопросов больше не задавал. Молчание между ними повисло на несколько минут. Затем он долго заполнял какие-то бланки и три из них дал Урмасу.

— Почему так много?

— Протокол. Внизу распишись: «С моих слов записано верно». А это подписка о невыезде. Поставь подпись. И завтра к двум ко мне — вот повестка. Теперь свободен…

«Свободен», — подавленно повторял Урмас всю обратную дорогу.

Дом его хозяйки, саманный, давно не беленный, крытый ржавыми железными листами, с окнами у самой земли, находился непо­далеку от поссовета. Двор, как и почти все дворы Тар-тар, где не проживали украинцы или немцы, выжжен солнцем до черноты и завален хламьем. Лишь колодец — а колодцы представляли собой врытые в глину емкости — накрыт новой клеенкой. Еще рос во дворе невысокий тополь с оголенным белым верхом.

Урмас постоял у двери — в сенях мерно гудели мухи, и, казалось, там скорбно переговаривались неведомые существа. Отомкнул замок, прошел в свою скудно обставленную комнату: никелированная панцирная кровать с высокими спинками, буфет под невысокий потолок — был он настолько покрыт липкой грязью, что Савойский старался не задевать его; низкая печь с обвалившейся вокруг заслонок замазкой, два стула и лавка вдоль стены, крытая сложенным вдвое бесцветным от пыли половиком. В другую комнату, хозяйкину, он никогда не заходил. Да и саму хозяйку никогда не видел. Переговоры о найме вел с соседом, жилистым одноруким мужичком, Гадием Алексеевичем. Дверь в её комнату была всегда закрыта, из-под низу несло сладковатым гнилостным запахом… Оттуда иногда слышались какие-то вздохи, бормотанья, впрочем, сразу стихавшие, когда Урмас начинал двигаться.

«Свободен, — говорил он задумчиво, выкладывая из эмалированного ведра на стол продукты — консервы, хлеб, бутылку молока, превратившегося в простоквашу. — Первый, кто сказал мне, что я свободен, оказался милицейским начальником…»


…В оконце резко постучали, почти тут же задергали в сенях запертую дверь.

Урмас вскочил с кровати, зажег настольную лампу, привезенную с собой. Надо же, опять проспал до самого вечера, и незаметно, хотя всего-навсего прилег подумать…

В сенях опять сильно и молча дернули дверь.

— Иду! — крикнул он, заторопился, больно ушиб ногу о ведро, которое с оглушительным кастрюльным звоном покатилось по полу…

Вернулся с молоденькой женщиной. Она вошла так же, как в первый раз, смеясь и рассказывая все, что приходило ей в голову.

— На твоем месте любой мужик бы страшно гордился — из-за него такая прекрасная татарочка утопилась… Или ходил бы мрачный и настороженный — по слухам, ты кровожадный маньяк…

Урмас, не слушая Нинель, заправлял постель, взбивал подушку…

— Перестань прибираться, а то мне покажется, что я дома, что у меня в мойке груда посуды, нестиранное белье…

— А почему Диман не пришел?

— Откуда я знаю? Он же у нас номенклатура…

Урмас встал, озадаченный. Диман был единственным человеком в Тар-тарах, который мог ему помочь.

— Серьезно, где он?

— Сейчас на партхозактиве, затем поедет в «Ленинский», — ответила Нинель, снимая блузку, освобождаясь от модной ситцевой юбки…

— Не переживай, завтра он должен быть на работе… Помоги расстегнуть, пожалуйста, — повернулась к нему спиной.

Урмас смутился и покраснел.

— Слушай, ты можешь где-нибудь в другом месте раздеваться? К тому же я не умею…

— Нет, не могу, — равнодушно сказала она, — в другом месте меня могут не понять.

Скатила с бедер трусики и, совершенно нагая, села на кровать. Туфельки Нинель не снимала — брезговала ходить босиком по Урмасову жилью.

После минутного блаженного молчания она сказала:

— Переезжал бы к нам, у нас все равно две комнаты пустуют… Тебе что, здесь нравится?

— Нина, о чем ты говоришь? Мне не сегодня-завтра уезжать…

— Мне тоже Диман говорил, не сегодня-завтра… — подразнила Нинель.

— Понимаешь, когда вышел облом со свободным направлением, мы с мамой сразу договорились: едва станет известен мой новый адрес, она сходит к знакомому врачу, возьмет справку о своей болезни и даст сюда телеграмму, а здесь обязаны освободить меня от отработки…

— Запомни, Урмасик, тут тебе никто и ничего не обязан…

— Нина, я не должен быть здесь, я это чувствую, всем собой, что нет меня здесь… еще когда ехал сюда, еще когда получал направление… Такое чувство, будто я поскользнулся и в круг двумя ногами попал…

— Ой, чем холоднее на улице, тем у тебя жарче, — Нинель встала, — и простыни липнут так противно… Рассказывай, рассказывай, а я все-таки приберусь у тебя…

Урмас забеспокоился:

— Нет, давай чайку лучше попьем… у вас чай индийский свободно продается…

Он направил свет настольной лампы точно между ними. Резкие тени падали от крошек, и световой кружок казался черно-белой фотографией неведомого пейзажа.

— Видишь круг? Это самая страшная геометрическая фигура. В нем находиться нельзя — всякий круг, не встречая внутри себя сопротивления, стремится к сужению в точку, в смерть. Поэтому мы вынуждены ежечасно, ежесекундно раздвигать его границы, причем с такой же скоростью, с какой он сужается…

— Ты попроще…

— Пожалуйста. Первый круг — наше тело, в котором заключена душа; второй — временное ограничение нашей жизни… третий — человеческое пространство замкнуто земным — планетой, на которой мы живем…

— Ну, это в общем…

— Могу конкретнее… Человек сидит дома. Он тоже находится в кругу, но с весьма зыбкими, условными границами, поскольку может в любое время выйти куда угодно… вот он идет на улицу, допустим, там гололед, по шоссе проносятся машины…

— И попадает под одну из них…

— Будь внимательней… вот он сходит с тротуара, поскальзывается и попадает… в круг! Он не может теперь пойти куда угодно, сообразно своим желаниям… вот эти метр на полтора, в которых он сейчас находится, из которых пытается выбраться, и есть его последний круг, уменьшающийся с той скоростью, с какой несется на него машина!

Урмас привстал и наклонился к ней.

— Все. Машина в нескольких сантиметрах от шеи человека и…

— Перестань! — вскрикнула она в испуге. — С такими мыслями, как у тебя, чокнуться можно!

Урмас странно посмотрел на неё, сел, но молчать побоялся. Едва он замолкал, в хозяйкиной комнате бормотанье, всхлипы возобновлялись, и, казалось, приближались к двери…

— Кстати, — сказал он, улыбнувшись, — ученые открыли, что для нашей памяти нет разницы, состоялось событие действительно или ты его ярко и эмоционально вообразил…

В сенях грохнуло…

Урмас насторожился, Нинель рассмеялась:

— Крысы…

— Не говори о крысах к вечеру, я их боюсь!

— Это потому, что ты с ними не живешь… Мне старожилы рассказывали, что раньше в Тар-тарах крыс вообще не было. А когда зерно пошло, они пришли сюда из Аркалыка. Шли долго, длинной серой лентой…

— Хватит, Нина!

— Представляешь, перед походом состоялось крысиное партсобрание, на котором в повестке дня стоял вопрос о дальнейшем улучшении крысиной жизни; крыса-Брежнев читал доклад, потом крысиное Политбюро вынесло решение…


Пока у Лайковой беседовали, в доме на противоположной стороне улицы занимались отнюдь не праздными делами.

Миша Барыкин сидел за прекрасным темно-полированным столом, купленным матерью, когда его приняли в редакцию. Перед ним лежал чистый лист писчей бумаги, но записывать свои мысли не мог — в данный момент они составляли строжайшую государственную тайну.

Что раньше он знал о ГБ? Кто-то говорил, что комитетчики ходят на демонстрации и всякие политические мероприятия и следят там за порядком. В газетах писали, что они ловят шпионов и валютчиков. Из скупых откровений наезжавших областных газетчиков Миша усвоил, что идти против КПСС опасно… говорить против можешь сколько угодно, вон, эту партию костерят все, кому не лень — от совхозных парторгов до последних тар-таринских бичей, — но так, между собой… а если листовки начнешь сочинять или с оружием выступать… ну, это и дураку было понятно… Но откуда Барыкин мог знать, что сотни тысяч людей в полном подполье напряженно трудятся день и ночь, и это в условиях мира и мощного развитого государства? Почему?

Улыбнувшись, Сергей Николаевич разделил чертой лист бумаги и сказал: «Вот тень, вот свет. Где работают наши противники?» — Конечно, в тени, — подтвердил Миша. — «Вот и мы должны погрузиться в тень, чтобы встретиться с ними».

Журналист был крупно разочарован. Он полагал, что ему выдадут красную книжицу и он, не только как газетчик, но и как представитель суровой меченосной организации, будет бороться с недостатками… «Никаких удостоверений. Никто и ни при каких обстоятельствах не должен знать, что ты работаешь на нас!» — сказал Наставник.

Часового разговора хватило на то, чтобы лоб горел как от высокой температуры. Государственная безопасность, контрразведка — эти слова кого угодно могли лишить покоя!

Он достал припрятанную сигарету — еще стеснялся курить в открытую при матери — и вышел во двор.

На вершине элеватора горел красный фонарик, где-то топилась баня, и горький дым наплывал тонкими прозрачными лентами; в сарае умиротворенно хрипели кабанчики, укладываясь на ночлег… понизу тянуло ночной сыростью… и к Мише вернулось спокойствие и даже недостойный скептицизм.

«Какие тут шпионы могут быть? — вдруг подумал он. — Я понимаю, где-нибудь в Москве, Прибалтике, скажем… а здесь, у нас?»

Надо же, разговор с Наставником длился всего около часу, вопросов он родил — тысячу! Почему именно Барыкин оказался нужен, в чем будет его работа, сумеет ли он без специальных знаний, придется ли ему уходить из газеты на конспиративную работу… о! и дальше такая тьма наплывала, что три дня, которые должны были пройти до следующей встречи, казались больше чем вечностью…

2

Где-то в шесть утра Урмас не спал. Мешало солнце, даже сквозь темные занавески высвечивающее ярко всю комнату; неподалеку долго и нудно заводили трактор: сначала включали пускач, и тот бил поршнем, как кувалдой, на весь поселок, срывался, начинал опять, пока, наконец, долгожданно густо и ровно не затарахтел дизель — тут Урмас чуть не заснул, да по улице поехала первая машина, захлопали калитки, комната нагревалась, и когда Урмас ступил на пол, тот уже был горячим.

Он зашел в бело-кирпичное здание КПСС без двадцати восемь, надеясь перехватить Димана пораньше, но, как оказалось, опоздал: того вызвали к Первому.

Ждать пришлось долго, хорошо, его затащила к себе в кабинет Майрам, зав. школьным сектором, и, напоив чаем, долго и смешно уговаривала стать школьным комсоргом, хотя бы на полставки.

— Не смогу, — сокрушенно отвечал на её доводы Урмас.

— Почему? Работа интересная, все время с людьми… У нас учатся замечательные ребята. Ты не думай, два с половиной процента наших выпускников поступают в московские и ленинградские вузы, десять процентов в алма-атинские…

— Нет, для такой работы особая ответственность нужна, не только педагогическая, но и партийная, комсомольская!

— А у тебя что, такой ответственности нет? — с надеждой спрашивала она.

— Нет, — прямо и грустно отвечал Урмас. — Хуже, я ведь человек безыдейный, и, больше того, — перешел на жуткий шепот, — совсем не верю в коммунизм…

— Скажешь тоже, — удивилась Майрам. — Это ты отговорки придумываешь…

Диман появился на секунду, попросил его обязательно подождать и вновь пропал, на этот раз в своем кабинете, куда на «аппарат», так называлось совещание, потянулись все сотрудники райкома… И лишь к обеду приятель освободился. Правда, за это время он несколько раз выглядывал, шепотом просил подождать еще минуту и опять пропадал на полчаса…

В приемной непрерывно звонил телефон, изредка заходили какие-то бойкие молодые люди, всегда в галстуке и с красными делегатскими папками…

Но когда Урмас вышел по нужде на улицу, тар-таринское пространство встретило его, как и прежде, огромной сияющей пустотой — от зенита до всех горизонтов… редко кто появлялся на улицах; на самой площади стояли два запыленных уаза, и… и все! Откуда шли в райком телефонные звонки, откуда в нем появлялись прилично одетые люди?..

— Кошмар! Уборка скоро, затаскали нас всех, — замучено сообщил Диман Урмасу, когда, освободив сотрудников, заперся с ним в кабинете. Из холодильника, декорированного пленкой под полированное дерево, достал бутылку минеральной, два смерзшихся бутерброда с колбасой и двухсотграммовый пузырек медицинского спирта.

— Прямо на работе? — испугался Урмас.

— Не на твоей же… — улыбнулся Диман. — Давай, за все хорошее…

Они выпили.

— Ты можешь мне серьезно помочь, — сообщил Урмас, вытирая набегающие слезы.

— Хорошо, давай еще по маленькой, и разберемся…

Но прошла еще одна маленькая, и только когда Диман расслабленно вытянулся в своем руководящем кресле, выставив длинные ноги на середину ковровой дорожки, Урмас рассказал о своих проблемах.

— Знаю я, конечно, Аманжолова, — вздохнул Диман. — Дрянь порядочная… Но! Понимать я его понимаю — люди ему позарез нужны. У нас по району не хватает уймы специалистов.

— Дим, ты ведь член бюро райкома партии, что тебе стоит позвонить Аманжолову и намекнуть, что он не должен меня задерживать?

— Могу, — опять вздохнул Диман, — а потом он сообщит Первому, что комсомол, вместо того, чтобы поставлять кадры…

— Понятно… А ничего нельзя придумать? Послать меня, скажем, в мой Уральск по комсомольской путевке на работу?

Урмас спросил по инерции, он начал признаваться себе, что со скорым отъездом у него не получается…

Диман добросовестно ответил:

— Вышло постановление бюро ЦК ЛКСМ о том, что из нашей области, еще из пары других, никуда нельзя посылать по путевкам, даже на БАМ… Давай еще чуток, да надо отсюда сваливать потихоньку…

Они допили, прибрались и один за другим, почти воровским образом, покинули райком и пошли к Диману.

Вместе с Нинель он жил в двухэтажном доме неподалеку. В дом тот была проведена вода, отопление шло от райкомовской котельной, и жили в нем одни уважаемые люди…


— Уеду я, наверное, — тоскливо сказал Урмас.

Сидели они полуголые на кухонном полу, разливали водку, которая в изобилии водилась у Димана, зажевывали едва пожаренными кусками мяса, и тар-таринская жара теперь почти не угнетала их — неизвестно, как чувствовал себя Диман, Урмас от выпитого парил, как легкий дым…

— Как ты на работу устроишься? Ни диплома, ни трудовой…

— Придумаю… Где-нибудь грузчиком… новую трудовую выпишут.

— А с милицией разобрался?

И сразу вес Урмасовского тела увеличился настолько, что он ощутил, как отлежал себе предплечье…

— Уже знают?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 345