электронная
274
печатная A5
472
18+
Фуникулеры

Бесплатный фрагмент - Фуникулеры


5
Объем:
228 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-9411-8
электронная
от 274
печатная A5
от 472

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

— 0-

Утро, тишина, безлюдье. Помощники таскали из кустов и щелей всех ослабевших прохожих, проверяя, кто смог пережить последнюю ночь, а кто нет. Помощники потрескивали, ведь их давно никто не менял.

Лёд таял. Торжественно сверкал сонный Ивлень. Печально мерцали его мрачные сёстры-речушки, впадавшие в грязный залив. Тот самый, над которым никогда не заходит солнце, но и никуда не исчезает луна.

По центральному бульвару пронёсся механический экипаж братьев Ломоносовых.

Где-то хлопнули ставни. Где-то зазвенели тарелки. Удивлённо кворкнула птичка.

Библиотекарь обругал утренних сорванцов, что по детскому обычаю закидали окна его заведения мёртвыми голубками и круэцкими сочиненьями.

Всё было как обычно и чего-то не хватало.

Средь упрямой и режущей слух тишины один помощник, следуя привычному алгоритму, решил притвориться человеком. Вытащил из-за пазухи приёмник, включил громкую некрасивую музыку и неуклюже, с ошибками, без всякой цели принялся передвигаться, то есть прогуливаться, да ещё и чихать. На него не обращали внимания. Алгоритм завершился, помощник ушёл в тень, в спящий режим в глухом переулке до следующей ночи.

Казалось, весь город о ком-то скорбит. А ведь кто-то и умер. Но кто, кто? Приходится с прищуром разглядывать крохотные синие кабинки в невыносимой вышине — там вроде бы пусто. От громадной реки отделяется несколько скромных истоков. Об этом мы уже говорили. Несколько круглых мостов, в реальности которых не усомнишься. Несколько мостов раздвижных. Удивительная, отчётливая брусчатка, будто переполненная светом, можно постукивать её, можно прислушиваться к ней, приглядывать за ней и удивляться. Настолько точные звуки, будто ты годы и годы болел, а теперь выздоровел и вздохнул полной грудью. Можно и поскользнуться, если идёшь слишком быстро. Сломать, например, руку.

Нет-нет, только не руку.

— 1-

Йозеф проснулся в пять. Ладонь, придавленная щекой, давно онемела, а решётка скамейки, казалось, оставила по всему телу любопытный клетчатый узор. Йозеф чавкнул, протёр глаза и с трудом приподнялся.

— Неужели теперь так рано светает? — пробормотал он.

И спохватился: шарф лежал далеко-высоко в розовых кустах, а ботинки до сих пор висели на шнурках под фонарём. Нужно быстро привести себя в порядок. Не хотелось выглядеть дураком перед своими друзьями. Кроме того, он потерял расчёску. Она, маленькая, чёрная, валялась, вероятно, где-то неподалёку, но с такой онемевшей, почти мёртвой на ощупь рукой и кружившейся головой искать её было очень сложно.

Йозеф вошёл в огород, сразу попав в грязь. Тут же хлюпнули ноги. Сиюминутное погружение на пять сантиметров вглубь.

Йозеф подобрал шарф и довольно хмыкнул. Грязь не приставала к одежде Йозефа.

«С другой стороны», — подумал он, — «Мне этот свет приятен».

Он давненько не принимал солнечных ванн, хотя слышал, что это бывает полезно. Он не стал обвязываться шарфом, а напротив растепелил воротник, обнажив навстречу солнечным лучам свои бледные ключицы и горло.

В такой позе его обнаружила Нина. Она стояла как раз на своём знаменитом треугольном крыльце. Она вышла, пошатываясь. Одна её синяя колготка была некрасиво распорота. Синяя помада была смазана на полщеки. Надув щёки, Нина выпустила электро-паровое облако и сказала:

— Что ты здесь делал?

— Заснул на скамейке, — сказал Йозеф. Что-то щекотнуло. Необычайный подъём и чудовищная усталость.

— И очень зря. В доме бы всем хватило места.

Нина взгромоздилась на перила.

— Засмотрелся на звёзды. В августе они особенно хороши.

— В августе особенно холодны ночи. Тебе нужно следить за своим здоровьем.

— Тут не поспоришь, — вздохнул Йозеф.

Нина покачивалась вместе с перилами и тоже радовалась солнцу, но слегка стесняясь этих ощущений. Под солнцем высыхал и словно пел весь вспаханный, невообразимо терпкий и тревожный участок.

— Кроме того, — раздражённо добавил Йозеф. — Мы уже почти дожили до второй половины августа, а это что-то да значит.

— Ну-ну, — сказала Нина и рассмеялась.

Йозефу нравился её смех.

Йозеф чихнул.

— 2-

Йозеф вошёл вместе с Ниной в дом. Ему приходилось чуть ли не наваливаться на эту приятную девушку, а она только похохатывала. Всего лишь друзья. От её волос пахло тыквой и слабо вяжущей хурмой.

— Что за парфюм? — вяло спросил Йозеф, но было не до этого.

То тут, то там, наши приятели спали в разных частях дома. В нише, предназначенной для одежды-в-дождь расположился Борис вместе с котом. Коты всегда любили Бориса, а этот, новый, белый бандит с чёрной подпалиной у левого глаза, любил Бориса настолько, что не подпускал к своему фавориту никого.

— Кися-кися, — сказала Нина, приблизившись на опасное расстояние. Кот цапнул её за колготку, продолжительно взвизгнув. Колготки и так были не очень. Но красная отметина на ляжке, видимо, сразу же заболела. — Ой, ну ты даёшь.

Борис почти проснулся, но всё-таки продолжал спать. Ему снились катамараны.

На кухне всё ещё дремали толстяк-эстет в монгольском фартуке, Фрол, и его троюродная сестра, маленькая Алиса. Алиса, главная мерзлячка, была закутана в три пледа, кроме того, на кухне всё ещё работали два обогревателя и печь. Стояла слезящая жара. Йозеф чуть не задохнулся.

Возле лестницы в обнимку с арфой валялся юный Антон, а ещё выше, там, где начинался сомнительный чердак, всё ещё не спала, а плакала трогательная, романтическая Аня.

— Бедная наша девочка, — сказала Нина, поднимаясь к ней.

Йозеф уже ощущал, как кровь наполняет опустевшие сосуды левой руки, щекоча и покалывая. Аня слабо улыбнулась, лишь только, чтоб подбодрить других. Она так и не вынула тигровые линзы из своих глаз.

— Это вредно, в конце концов, — строго сказала Нина.

— Хорошо-ладно, — ответила тигрица и поплелась в ванную, где всё ещё лежала, навзничь голой на полу, странная незнакомка.

— Мы её подобрали вчера, ты как всегда ничего не помнишь.

— Что значит как всегда?

— Йозеф, тебе действительно вредно пить. У Балыка с этим тоже были проблемы. И что из этого вышло?

— Ладно, ладно, — сказал Йозеф. — Что там у неё?

Под левой грудью у незнакомки был нарисован маленький чёрный осьминог.

— С ней всё в порядке?

— Спроси сам.

— С вами всё в порядке?

Йозеф потормошил незнакомку ногой. Странное чувство. Она переваливалась с одного ребра на другое. Скорее — перетекала. Похоже, ей придётся потратить ещё два часа на помывку головы и прочее. Ей было около двадцати лет. Вот старуха. И высокая, так, что колени уже не умещались в углу ванной, сбивая с верных позиций швабру и ведро с использованными пастовыми тюбиками.

Лишь в третий раз она открыла глаза и ласково прошептала:

— Ой, а мы уже собираемся?

— Да, — буркнул Йозеф, неожиданно раскашлявшись.

И снова грусть пронзила его сердце. Непомерная печаль легла на плечи его. Неужели с возрастом придётся привыкнуть к подобным чувствам? Чтобы отвлечь себя, Йозеф принялся помогать незнакомке, хватил её за плечи, поднял, расставил ноги как надо и включил холодную воду.

— 3-

Когда все выходили, Нина уже успела облачиться в торжественное синее платье и поменять свои ужасные колготки на что-то более никчёмное.

«Всё-таки у неё нет вкуса», — подумал Йозеф, топчась на песчаной дорожке у изгороди.

Друзья вываливались к дорожке один за другим, а Борис вёл своего кота на поводке. Кот даже не упирался. Незнакомка, заметил Йозеф, невыразительно высокая и худая, а над её губами пробивались лёгким пушком усики. Йозеф решил пока не поднимать эту тему, оставить на потом, когда они лучше друг друга узнают.

Нина закрыла тяжёлый замок и красиво бросила ключик в голубое небо. Блеснув в высоте, он упал куда-то в ядовито-рыжую траву.

— Всё равно сюда не вернусь, — сказала Нина.

Все знали, что она врала. Будет потом ещё бродить по сорнякам, согнувшись в три погибели и искать этот треклятый ключик.

Они медленно шли, и маленький треугольный домик растворялся в сыром утреннем тумане. Незнакомка возвышалась возле Йозефа и слегка прикрывала его тенью. Фрол и Алиса уверенно шли впереди, болтая о своём. Тихо звенел проигрыватель в груди Фрола. Он всегда носил его с собой.

Их ожидал тесный экипаж с двумя двуногими лошадьми. Извозчики, братья Ломоносовы, деликатно приподнимали дам, усаживая их на лучшие места, а юношам пришлось уже втыкать себя самостоятельно. Йозеф садился последним. Он задержал взгляд на ржавом механическом колесе, заменявшем одной из лошадей одну из её ног. Колесо не внушало доверия, родителем его, кажется, был какой-то старый советский мотоцикл.

— Залезай, — сказал Ломоносов-младший, не достававший Йозефу и до пупка.

Йозеф почесал Ломоносову-младшему затылок и едва не спихнул его кепочку, отчего сразу же стал его наипервейшим врагом. Ломоносов-младший нахмурился. Боясь конфликта, Йозеф спешно залез. Рыкнул двигатель, лошади по очереди рявкнули, экипаж тронулся.

Внутри было сыро и тесно. Фрол улыбался и показывал дамам фокусы с пальцем, то съедая, проглатывая его, то выплёвывая в другую ладонь. Аня глядела в окно и всхлипывала. Мы проезжали тонкое придорожное кладбище — всего-то метра два в ширину, зато длинное, около часа езды. Ухабы и кочки, утренние бабочки и жуки. Один раз то самое подозрительное колесо чуть не отвалилось от лошади, и тогда братья, ругаясь между собой, выскочили на дорогу и принялись его ремонтировать.

Йозеф, расположившийся у ног высокой незнакомки, всё думал о своей руке и той странной августовской ночи. Ноги слегка попинывали Йозефа в спину, но это было даже приятно.

Он не видел ничего, что происходило за окном, а экипаж уже миновал пригород и угодил в утреннюю пробку на центральной улице. Боками Йозеф чувствовал и круглый мост над речкой Росянкой, жалким притоком Ивленя, а зноздрями учуял сладкий запах правобережной прачечной. Где-то вдалеке шумел восточный фонтан и взрывался воскресный фейерверк. Из громкоговорителя доносилось воробьиное чириканье. Но внутри экипажа всё равно было грустно.

Нина размахивала синей шляпой с пёрышком и потела, раздражённо поглядывая на Аню. Кот порывался кого-нибудь укусить.

Йозефу захотелось внезапно куда-нибудь удалиться, стать одиноким Йозефом, расстаться со всеми обязательствами. Ему не хотелось никуда ехать. Он хотел бы, быть может, сидеть в кадке с песком и поглядывать на зёрна, или сделать шалаш в лесу. Лошади ему были противны. Этот вид колёсных лошадей-инвалидов — модное нововведение — представлялся ему настоящим издевательством над природой.

У Йозефа болела голова и он едва держал себя в руках.

— Лучше бы им дали умереть? Не так ли? — спросил Йозеф, кисло улыбнувшись, воздев горло к возвышавшейся незнакомке, у которой всё ещё угадывался рисунок под грудью, но теперь ещё под прозрачной белой тканью её рубашки.

Незнакомка фыркнула, мол, не понимает о чём речь, а Аня снова заревела. Нина пихнула Йозефа в бок, а Антон, чтоб разрядить обстановку, снова заиграл на своей арфе.

Ребристые звуки заполнили экипаж. Трынь-трынь — Йозефа слегка затошнило.

— 4-

Вокруг разноцветной церкви собралось уже много народу. Экипаж втиснулся в когорту других экипажей, тарантасов и повозок.

Прибыла шумная конка, из которой высыпался сонм беспокойных полицейских.

Йозеф подавал руку незнакомке. Незнакомка сказала «Спасибо». Колокол бил в воздух, уши закладывало. Коротышки Ломоносовы, каждый снял кепку в знак почтения перед мёртвыми.

— Простите, простите, — повторяла Нина, вновь облачённая в новое платье. На этот раз зелёная круглая шляпа и сеточка на солнечном сплетении, а так же струистые ленты с внутренней стороны колен.

Она расталкивала людей и вела нас всех стройным гуськом к площади, где и стоял гроб. Фрол шёл ссутулившись, но всё равно его круглая лысина мелькала над неровными волнами всякого люда. «Какая неуклюжая голова», — подумал кто-то.

Прямоугольный гроб всё ещё стоял на площадке, священники во главе со звездочётом толпились у микрофонов. Завидев пришедших друзей, юный, молодцеватый дьячок быстро рассадил их по высоким стульям вокруг гроба. Аня продолжала всхлипывать, кот драться, а Антон играть на арфе. У Йозефа снова заболела рука, на этот раз правая. Нос покойника кончиком скромно выглядывал из синего бархата и был похож на птичку.

— Вы опоздали, — с нежным упрёком прошептал дьячок Нине.

— Дороги, — без всякого извинения прошептала Нина.

Один из священников, в белых сапогах и самый рослый, нацепил на себя бронзовую гидру и постучал в микрофон.

— А то! — торжественно пропел священник. — Пришли проститься с Балыком его лучшие друзья, а также его любимейшая невеста, о которой он сам отзывался лишь лестными словами на своих исповедях и о которой я знаю, что она всегда была законопослушной, — пение сменилось строгим басом, — В отличие от Балыка, — и снова пение, — Пожалуйста, вам слово.

Громко вздохнув, Аня взяла микрофон. Микрофон посвистывал, но это была не её проблема. Кто-то зажимал уши. Стая клякс-грачей взметнулась от ближайшей рощи.

— Никогда не забуду я, как шла однажды я по дороге вдоль станции с корзиной, — принялась выступать Аня. Голос её становился всё твёрже, — Это был Стариковский Дол. Мой верный жених ждал меня возле водной колонки и в одной руке сжимал букет крапивы, а в другой телефон. Чтобы дозвониться мне и спросить, где пропадаю я. Но я шла, в твёрдой уверенности. Мы повстречались буквально через пятнадцать минут. Мы шли и разговаривали о моих лопатках… — в этот момент Йозеф подумал о выдающихся лопатках Ани и что-то он слишком часто думал о женщинах, — …о планах на завтра, о разных животных, в том числе птицах. Балык был смешной, он не различал птиц и животных, он говорил, что для него они примерно одно и то же.

— Покороче, — кашлянул Священник, — Всё-таки теперь он труп.

— Да-да, — Аня, — и знаете, сейчас. Когда уже ничего не вернёшь, я снова вспоминаю ту дорогу. Но когда я её вспоминаю, то там я уже не вижу моего Балыка. Будто уже не ждёт он меня вовсе. Будто подхожу я к колонке, а там никого. И плачу я, достаю из корзины зелёное яблоко, и плачу, и кусаю яблоко, и продолжаю плакать. Возможно, через несколько дней я перестану плакать, того бы желал и он, мой Балык. Возможно, через несколько дней я не вспомню его лицо, я забуду цвет его глаз, я забуду всё, что с ним было связано, тот ужас, который он внушал всем нам и ту любовь, которую мы все к нему испытали однажды.

С этими словами она наклонилась к трупу и в сердцах плюнула ему в лицо. Медленно поднялись аплодисменты. Несколько старух утёрли свои морщинистые лица платками.

Затем выступали все друг за другом, но Йозеф не слышал их, думая: а что он мог бы сказать о Балыке? Насчет ужаса Аня выразилась удивительно точно. Йозеф тоже побаивался Балыка и старался с ним не пересекаться. Йозефу приходилось с ним пересекаться лишь по принуждению общества. О Балыке всегда ходили недобрые слухи, но он привлекал других своей силой и молодцеватостью.

— Однажды он сорвал вечеринку, — это будто из ниоткуда доносился тонкий голос мерзлячки Алисы, — У меня был день рождения, а он пришёл с плохой компанией. На всех злился, бил окна, кидал в разные стороны мой старый магнитофон. Говорил, что музыка плохая, что такое нельзя слушать, что мы все слишком рано состаримся с такой музыкой. У него были красные пекарские штаны, поварской колпак и он любил танцевать. Он никогда не казался слишком пьяным и мог пить ещё и ещё. А мне говорил, что мог бы научить меня боксировать. Но бокс — это не про меня, — после продолжительной паузы, — Я ему и сказала: «Учи-ка!» свою Аньку боксировать, а не меня!

Алиса не стала плевать в труп, потому что она не была столь близка с покойным. Краем глаза Йозеф видел, как во внутреннем дворе уже облачались в чёрные кожаные куртки дьячки-мотоциклисты. Пахло жареными каштанами. Кто-то жарил каштаны.

Все продолжительно хлопали и во время выступления Фрола, потому что Фрол вместо речи использовал красивые мыльные пузыри. Йозеф же в это время наблюдал за мертвецом. Красный плевок (Аня, видимо, сильно прикусила губу перед плевком) блестел на бледной и твёрдой коже Балыка. Но его квадратное лицо и стеклянные голубые глаза всё ещё внушали уважение и трепет. Он действительно был здоровяком, здоровее даже Фрола, и Фрол знал это и стеснялся быть здесь, потому и придумал шутку с пузырями, чтобы как-то отвлечься.

Последним вышел Йозеф, Йозефу поплохело и закружило, но кто-то поддержал его за бока. Йозеф косо оглядел толпу. Увидел много юных доверчивых лиц, разные школьники, учителя санскрита и латыни, музыканты, собачники и пьяницы. Йозеф буркнул что-то, чего никто не услышал, затем пришлось говорить внятнее:

— Эта смерть — большое для меня удивление. Сколько живу, никогда не видел, чтобы кто-то вот так умирал. В конце концов, он просто собирался перейти через мост на Трепловской, — здесь Йозеф торжественно и громко вздохнул, приложив ладонь к груди. — Я предлагаю снести этот мост.

— Правильно! — это крикнул карлик Ломоносов. Но карлику было безразлично, он просто любил одобрительно покрикивать издалека.

— А ещё я предлагаю поставить Балыку памятник. Пусть он будет широкоплечий и с тяжёлым взглядом, пусть он будет резво улыбаться и одобрительно кивать. Я сам дам немного денег в общую казну на устроение такого памятника.

— Правильно, — чуть глуше и неуверенно — карлик Ломоносов расставаться со своими кровными не хотел. То был старший Ломоносов, известный своей деловитостью.

Йозеф тоже не стал плевать. Дурная традиция. Ведь мёртвому всё равно. Зачем же тогда в него плевать? Хотя пришлось вжать голову в плечи под строгим взором некоторых почитателей традиций.

В завершение церемонии вышел звездочёт.

— Перед тем как труп увезут, — сказал звездочёт, — Я обнародую книгу жалоб и предложений касательно нашего мертвеца. Из неё следует, что около восьмидесяти процентов городского населения одобряли Балыка, любили Балыка или слегка сторонились, но всё равно одобряли. Это большой процент. Он даёт около девяноста пяти дней обратного исчисления. Следовательно, в честь этой ужасной смерти я торжественно перевожу стрелки наших часов на три месяца назад.

Толпа восхищённо выдохнула. Это означало, что лето всё ещё впереди, а весна только кончилась. Тут же и небо стало немного голубей, и от земли пошел свежий, потаённый запах. Стрелки на животе звездочёта стремительно крутанулись, а также и числа, изображавшие точную сегодняшнюю дату.

— Всё, — утвердил звездочёт.

И когда дьячки прицепили цепями к своим мотоциклам труповозку, народ уже начал расходиться. Ничего интересного. Скоро его потащут, повезут обратно, по булыжникам и мостовым, чтобы предать земле. Дрын-дрын — взревели моторы, а молодцеватый дьячок вдел свою рыжую голову в глянцевитый и эластичный шлем.

— 5-

В тот день Йозеф не отправился в свои так называемые пенаты, к матери и отцу, жившим в далёком пригороде, в Стариковском доле, в круглом трёхэтажном доме. С ними было бы не о чем разговаривать и тоску развеять они не смогли бы. Думая сразу о трёх вещах одновременно — об умершем Балыке, о женщинах вообще и в частности, о том, что завтра придётся выходить на рабочую смену — Йозеф решил остановиться на пару дней у Антона.

Антон ушёл вместе с Алисой ещё до окончания церемонии, уехал на трамвае, и Йозеф не знал, как отнесутся к его визиту, поэтому нужно было купить торт в одной из ближайших кондитерских.

Все друзья давно куда-то разбрелись, Йозеф и не заметил, как остался один. Он брёл по кленовому скверу, наблюдая как распускаются новые цветы, поют недавно возникшие из пустоты птички, а на круглённых бордюрах играют в кубик-рубик молодые влюблённые пары.

Балык тоже был молод, и душой и телом, и сейчас его труповозка, видать, переворачивается туда-сюда на скоростном шоссе, дьячкам всё равно, ревя и взрыгивая, они тщатся перегнать друг друга, а бедное его мускулистое тленное тело скачет по ухабам. Однажды Балык украл у кого-то широкополую ковбойскую шляпу и сидел с ней за столом до самого утра. Растирал ладонью поля, грузно смотрел исподлобья Йозефу в глаза, и Йозеф не мог пошевелиться. Они не говорили ни слова, но Йозеф тогда мысленно завидовал здоровяку — что у того получается молчать и чувствовать себя самоуверенно, молчать, пялиться исподлобья и впритык и ощущать своё превосходство, и столь отвязно щупать и разглаживать поля шляпы, в то время как сам Йозеф, конечно, проваливался сквозь землю. Уже к утру пол прохудился в нескольких местах, а из-под паркета вылезала поддонная жухлая трава.

Йозеф думал о своей бренности, худобе, бледноте, пока спускался на нижний ярус быстро найденной кондитерской в здании Всемирного дома книг. Глубокая винтовая лестница вскружила ему голову и испортила вестибулярный аппарат. Это даже смешно. Преодолевая сотую ступеньку, Йозеф держался за сужавшиеся стены обеими руками, чтобы не упасть и не покатиться кувырком. А когда он всё-таки доплёлся до лотков с тортами и пирожными, то его обильно вырвало прямо на кровавый кирпичный пол.

— Это ничего, — сказал человек с бородой до пупка.

Йозефа подняли за руки и подвели к лоткам, а за его спиной уже трудились с совками и тряпками молодые люди в красных штанах и бородами покороче. Йозефу оставалось лишь криво улыбнуться.

Сладостей было не так уж и много, в основном, здесь продавалась копчёная рыба, куски колбасы и старые кости. Лишь кое-где затёсывался несчастный пончик, а в углу стеклянной витрины лежала коробка, лишь наполовину заполненная эклерами.

Коровья туша, поддетая за крюки, висела под потолком. Задумчивый бородач любовно оглядывал её, то и дело отвлекаясь от покупателя. В чёрных арках, в зловещих тоннелях и скрипящих затонах что-то булькало и позвенькивало. Йозеф думал о мышцах Балыка и очертаниях разных женщин.

С одной стороны, ведь все женщины похожи друг на друга и когда любишь одну, нет смысла любить другую — так думал Йозеф — ты всё равно не почувствуешь разницы. Но стоит от одной оторваться, как тебя влечёт к остальным по какому-то иррациональному закону притяжения. У Балыка было много женщин, и невеста Аня об этом знала. Балык не стеснялся её и знакомить с ними, однако никто не задерживался больше недели. Возможно, они уходили сами, а возможно, Балык их убивал подлым образом. Мог, например, подкараулить возле железнодорожной станции с топором в руках.

— Раньше у вас был торт, он назывался «Весенний торт». И я подумал: сейчас весна, почему бы не купить именно его?

Человек с бородой изобразил сначала непонимание, затем обиду, затем глухую ненависть. Его слуги отодвинули с большим трудом секретную плиту, за которой хранилось несколько тортов. Весенний и вправду был лучший из них, здоровенная яркая ромашка цвела у него в сердцевине, а по краям висели незабудки и колокольчики, снова напомнившие Йозефу о бессмысленной смерти городского героя Балыка. О ней напоминало всё. Всё до такой степени, что Йозеф уже уставал. Портрет Балыка, освещённый траурными зелёными свечками висел над бронзовой кассой. Стакан с кровавой Мери, прямо под портретом. Ах, да. Ведь он здесь работал. Ему просто нравилось вспарывать коровьи туши, кроме того здесь было достаточно просто скрываться от полиции. Йозеф тут же вспомнил вырезку из газеты с рассказом о том, как несколько десятков бравых бойцов полегли на страшных винтовых ступенях, пытаясь арестовать Балыка за курение в неположенном месте. Слишком узкий проход, наш красноштанный силач занял удачную позицию и бил бедняг по одному.

Обратный подъём занял ещё больше времени, но уже было не так трудно.

Три раза чихнув, Йозеф вышел на улицу, вдохнул чудесные ароматы, поглядел на оживлённую автостраду, где среди бесчисленных мраморных библиотек, тут и там проглядывали автомобили. Йозеф решил никуда не спешить на сегодня. Он снял ботинки, достал из-под подошвы бритвенное лезвие, расчёску, ту самую, некогда потерянную, тюбик с гелем и маленькую прыскалку, чтобы заняться сиюминутным туалетом. Но стоило начать, как его прервала незнакомка. Она всё это время, в своей исключительно тонкой белой рубашке сидела на газоне напротив кондитерской норы. Её взгляд выражал беспокойство, потерянность и очарование.

— Вы шли за мной всё это время? — спросил Йозеф, стирая пенку с щёк.

— Да, но я решила подождать вас здесь.

— Почему же вы не сказали мне?

— Вы были так обеспокоены церемонией. Погружены в свои мысли.

— Ясно. Ну?

Йозеф взволновался. Какого чёрта они вдруг стали на «вы». Это получилось спонтанно. Такая рыжая и такая высокая, она, видно, потерялась в нашем городе и ждала от нас какого-то спасения.

— Не могли бы вы на время приютить меня у себя?

Йозеф раскашлялся и покраснел.

— Видите ли, с одной стороны: разумеется, да. Но с другой — у меня нет дома. Я живу то у родителей, то у друзей. Сейчас направляюсь к одним из. Я, конечно, могу оставить вам ключи от родительской квартиры, а также адрес, и вы передадите им некоторые слова, они впустят вас безо всякого стеснения…

— Не стоит, я бы хотела с вами. Вы направляетесь к друзьям, вот и я с вами.

Как бы поступил на твоём месте Балык? Не было бы никаких друзей. Он схватил бы её в охапку и потащил бы в танцевальный клуб. Там бы она танцевала до обморока, но не могла бы остановиться, а когда дыхание покинуло бы её, Балык проткнул бы её белоснежный в крапинку живот ножом.

Да, это Балык и удивительно даже то, как на все подобные действия он всегда находил время и силы. Ведь, например, Йозефу в данной ситуации поступить подобным образом было бы просто лень. И если бы незнакомка осталась в живых, Балык потащил бы её в гостиничный номер, где бы перво-наперво взялся за медицинскую помощь (до кондитерской он немного проработал по своей специальности — он был ещё и травматологом), а затем, даже не успев сделать её очередной своей невестой, уже куда-нибудь скрылся бы в ночь, чтобы заранее ей изменять.

Йозеф улыбнулся. «Я не Балык», — подумал Йозеф, — «Я нормальный человек, со мной интересно. Пускай, я не такой решительный и сильный, зато у меня есть своё очарование».

— Как вас зовут? — спросил он.

И незнакомка ответила, что её зовут Аполлинария Романовна Милюкова.

— Пусть так, — пожал плечами Йозеф. — Но когда-нибудь я устану вас так называть и тогда придумаю имя покороче.

— 6-

Вдохнув печальных ароматов, Йозеф и Аполлинария прошли ещё немного, пока не оказались в самом центре Кротова. Где-то поблизости рокотал лёд — каждую весну с вершин великих гор в воды Ивленя сходят ледяные громады. И поскольку они не успокаиваются до самого конца лета, а потом стрелки по случаю чьей-нибудь смерти всё равно кто-нибудь переводит, ивленский ледоход можно назвать неизменной здешней достопримечательностью.

Об этом рассказывал Йозеф Аполлинарии, но она почти не слушала. У неё был растерянный, рассеянный взгляд и глаза немного косились. Иногда она останавливалась и подолгу, с улыбкой, глядела Йозефу в глаза, и ласковая, будто пьяная улыбка всё ещё незнакомки обескураживала Йозефа.

— А ещё я занимаюсь в музыкальной школе, — так закончил рассказ про себя Йозеф, и Аполлинария вновь одобрительно улыбнулась.

Мимо проехали очередные золотоволосые всадники, обдав путников грязью. Целая улица, забитая библиотеками, кишела любителями почитать. Йозеф поморщился:

— Хоть бы одну кафешечку оставили, или клуб, где потанцевать, — проворчал он.

Из дверей очередного книгоразвала выбегала орава малолетних отщепенцев. Они стреляли из детских мушкетов в воздух, вопили на неизвестном языке что-то воинственное и охотились за гусём в шапке. Этот гусь едва не запутался в спицах свадебного экипажа, спешившего к устью Ивленя, чтобы заключить в узы брака своих пассажиров.

— Что я всё рассказываю, рассказываю, а ты молчишь?

И снова эта дурацкая улыбка. Она даже немного раздражала. С другой стороны, Йозеф уже задумался о влюблённости и о том, как хороша эта Аполлинария. Пускай молчунья и, возможно, необразованный человек, зато у неё тонкая гладкая кость, обтянутая странной шелковистой кожей с рыжими, ни на что не похожими разводами. Йозеф ценил женскую красоту и вполне мог отличить её от уродства. В данном случае уродства почти не наблюдалось. Разве что слегка больше среднего удлинённый женский лоб, что можно было стерпеть.

Йозеф запутался в переулках. Когда вышли на малый Витиеватый, пришлось проползать чуть ли не на карачках. Спутница его только посмеивалась, хотя она стёрла в кровь свои тонкие светящиеся коленки. У Йозефа в переулке едва не застряла голова, а это опасно, ведь говорят: Не пролезет голова, не пролезет и всё остальное. Но обошлось.

Где-то уже почти истлел Балык. Эта хламина. Эта громада. Три-четыре метра размах его мускулистых рук-дубин, рук-стволов, рук-поленьев. Мотоциклисты прикопали его черенками на вертикальном кладбище и оставили на съедение червям. Король умер, да здравствует кто-нибудь ещё. Йозеф поймал себя на мысли, что уже и не помнит точно, как выглядел Балык. Память подъедалась.

Некоторое время лил дождь, и путники встали под эстакадой. Йозеф боялся за торт, как бы чего не испортилось. Цветок давно пришлось съесть, иначе бы всё равно пропал. Мокрые волосы Аполлинарии прилипали к её слегка удлинённому лбу, а белая рубашка ничего не скрывала. Ах-ах. Она сказала:

— Сколько ещё нам идти?

— Нам надо переплыть реку, а я не знаю, какой из мостов ещё работает. Обычно, когда ледоход, все мосты ломаются, но бывает один, его специально удлиняют на несколько сот метров горбом, чтобы можно было по нему идти.

Скрежет льда заглушил слова Йозефа. Река уже близко. Здесь он осознал, что то был вовсе и не дождь, просто некая глыба льда частично растаяла высоко в воздухе и расплескалась над ближайшими квартальчиками. Менялась уже и проезжая часть.

Автомобили и конки постепенно сменялись катамаранами, водными мотоциклами, катерами, мелкими лодочками и детскими пузырьками. Встречались и амфибии, способные летать, плавать и плестить с одинаковым успехом. Такое чудо техники не каждый может себе позволить. Аполлинария сказала:

— Вы такие забавные, классные, здорово, что я с вами познакомилась.

— Ага, — сказал Йозеф. Ему не очень понравилось множественное число, ведь могло вполне случиться, что Антон или Борис, или даже Фрол — уведут у него прекрасную незнакомку. Так часто случалось. Может быть, стоит переменить маршрут и отправиться к родителям? Ну, нет, они тут же начнут свадебные приготовления и посадят гостью на цепь. Особенно у отца — характер непредсказуемый. Пара таких цепных невест уже подавали жалобы в суд. В судах счастливой супружеской жизни не построишь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 274
печатная A5
от 472