16+
Фрактальная история

Бесплатный фрагмент - Фрактальная история

Объем:
558 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-0462-8

Глава 1
Большой Рассказ

§1. Modus operandi

Какие воздействия запускают поведенческий акт? Как поведение меняется с годами и какой предыдущий опыт необходим для проявления поведения? Каковы различия и сходства похожих поведенческих актов у родственных видов и как эти поведенческие акты могли возникнуть и развиваться в процессе филогенеза?

Н. Тинберген

Как известно, социальная эволюция сложна и труднообъяснима. Помогают нам в этом объяснении несколько приемов мышления, которые мы используем, как правило, не для того, чтобы понять наш мир, но для того, чтобы понять себя в этом мире. Обычно люди верят в то, что у эволюции и исторического процесса есть некая предзаданная цель, к реализации которой они стремятся. Когда цель будет достигнута, история кончится. Воплощением такой цели люди видят себя, причем не абстрактно, а со всеми культурными содержаниями и институциональной организацией. Невозможность ее достижения вынуждает заниматься повседневной эсхатологией. Мы такими вещами заниматься не будем.

Мы скажем так: способы социального взаимодействия предполагают один и тот же набор отношений для каждого из человеческих сообществ, однако комбинация этих отношений различается в зависимости от условий коммуникации, что и определяет организацию институтов и скорость течения процессов. История фрактальна и состоит из превращения одних и тех же форм отношений в разной последовательности. С «точки зрения» мирового сообщества как популяции homo sapiens совершенно безразлично, какой народ, государство или культура выживают и погибают и какие содержания люди вкладывают в ход этих событий. По причине отсутствия у эволюции предзаданной цели ей не приходится проходить какие-то обязательные или исключительные стадии, которые приписывают то организации труда, то развитию техники, то степени свободы. Ввиду различий между сообществами стадии искривляются, обрастают исключениями, а их описания — тавтологией. В результате понимание организации общества остается для науки столь же недоступным, как и объяснение того, почему у человека болит голова.

Условия социальной организации с необходимостью должны включать следующие факторы: географическое и геостратегическое пространства, величину и плотность населения, структуру внутренних и внешних отношений сообществ. Так случилось, что у нашей планеты есть определенные размеры и форма, как есть они у ее поверхности, будь то влага или твердь. Люди, будучи биологическими существами, непосредственно зависят от местности, в которой находятся. Как существа социальные, свои сообщества и структуру отношений они выстраивают, реагируя друг на друга в географии природы. Размещение континентов и деление климатических поясов повлияло на распространение и селекцию растений и животных, предопределив тем самым последующие практики хозяйствования. Однако, несмотря на различия культур и условий проживания, способы социального взаимодействия обнаруживают удивительную повторяемость, различаясь лишь композицией конкретных отношений.

Племена первобытных собирателей были дисперсно расселены по земной поверхности и только в исключительных случаях создавали скученные сообщества. Изменение климата, начавшееся в VIII тыс. до н. э., заставило людей от практики управления настоящим обратиться к управлению будущим, произвести необходимые плоды и построить социальную иерархию. Вследствие примитивной организации хозяйственных практик первые хлеборобы еще кочевали, сводя на нет плодородный слой почвы, но обретали в ходе перемещений по климатическим регионам опыт земледелия и взаимодействия с другими сообществами.

Уже во времена собирателей человечество представляло собой локальные сообщества, соединенные сетью торговых и даровых обменов. Эти цепочки коммуникации были непрямыми, и вещи перебирались от одного племени к другому в зависимости от ситуации. В случае если племена собирателей устанавливали между собой постоянный и целенаправленный обмен (а не только даровое позиционирование), появлявшийся рынок увеличивал население, сообщества становились иерархическими, порою с довольно сложным функциональным делением. Управление будущим сделало иерархию, скученность и целенаправленный обмен постоянными факторами, а цивилизация представляла собой, как и сейчас, плотные скопления тел на ограниченной территории и расходящиеся нити контактов.

В период неолита грубость орудий сменяется сложной обработкой, что свидетельствует о кумулятивном накоплении знаний и возросшем обмене иерархических сообществ. Факт открытия и добычи металлов позволяет сейчас судить о протяженности контактов, складывавших целые металлургические провинции со схожими региональными приемами обработки. В свою очередь, когда цепочки контактов прерывались, сообщества нередко регрессировали либо меняли территорию проживания. Недаром шумеры и арии появились в истории уже с полным набором оседлого хозяйствования, иерархической структурой и длительной миграцией за плечами.

Если географическим фактором организации служила экологическая ниша существования сообществ и вариативность природных видов, то геостратегическим — расположение сообществ относительно друг друга. Первые сообщества нередко гибли вследствие перепадов климата, но другие создавали все заново. Чем больше контактов сообщество могло устанавливать со своими соседями, тем быстрее шел процесс его дифференциации, а культура создавала все более рафинированные содержания. Если сообщества оказывались сопоставимыми по уровню социального развития, как на Ближнем Востоке, в Средиземноморье или Индии, их эволюция приводила к взаимному обогащению и разнообразию социальных режимов и культур. Окруженное племенами с более простой структурой организации, иерархичное сообщество их ассимилировало, как в Китае.

Практики землепользования, обработки ресурсов и торгового обмена вели к созданию социальной ниши для увеличения населения. В свою очередь, высокая плотность контактов вызывала увеличение скорости социального времени, соответственно, следующим условием любой социальной организации являются величина и плотность населения. Находясь в средоточии контактов, сообщество изменялось и развивалось быстрее; будучи их лишенными — воспроизводило свою социальную структуру, не деформированную ни внешним воздействием, ни внутренней конкуренцией. Регулярность контактов между иерархическими сообществами и повышение плотности населения привели к тому, что процесс цивилизации обрел самоподдерживающий характер.

Торговый обмен и захват рабов создавали контакты первобытных собирателей с иерархическими цивилизациями. Первобытные племена включались в процесс цивилизации, и уже внутри этих коллективов запускались иерархия и статусное возвышение групп, причастных к управлению обществом. При наличии активов, пользующихся спросом у соседей, сообщества выстраивали отношения, направленные на долговременные контакты, при этом каждый стремился в общей системе коммуникации нарастить свои преимущества (контроль выгодных территорий, торговых путей и легитимных договоренностей) и ограничить возможности остальных участников.

Недостаток активов или транзита заставляли вчерашних собирателей отправляться в набеги, как только их верхушка завладевала максимумом общего имущества. Сами внешние контакты были необходимы для того, чтобы поддерживать стабильность неравной внутренней структуры сообществ. Потребность верхушки в дополнительных активах для их последующего распределения и поддержания жизнеспособности сообщества усложнила социальную структуру и вызвала появление государства как организации распределенной и централизованной власти. Одновременно с властью приходит капитал, агрегируя и направляя активы и насилие в сторону управляемых отношений между сообществами.

Сочетания капитала и власти в жизни сообществ были разнообразны, что демонстрируют различия их институционального устройства. Третьим условием социальной организации является структура отношений, связывающая сообщество как внутри, так и снаружи посредством признаваемых институтов. Это условие — следствие первых вышеперечисленных факторов, определяющее формы коммуникации. Иерархичные сообщества ввели целенаправленный обмен на дальние расстояния в качестве постоянной практики, и потому можно уверенно утверждать наличие взаимосвязанной, но децентрализованной системы отношений, благодаря которой сообщества могли влиять друг на друга не только путем военных вторжений, но и экономической экспансией, а также посредством изменения социальной структуры.

То, что торговля велась в основном дорогими вещами (роскошью или редкими металлами), никак не принижает ее значения. Средства обмена обладали высокой стоимостью, а их создание требовало разделения труда, так что сам факт обмена концентрировал профессиональные контакты и вызывал социальную дифференциацию внутри и между сообществами. Другое дело, что бедность большинства населения и отсутствие массового спроса превращали капитал в монополизированную ренту высшей страты, которая использовала ее в политических целях демонстрации статуса и содержания военных сил, поддерживавших правящий режим. Впрочем, как только возникала подходящая возможность, обладатели сокровищ демонстрировали вполне современную хозяйственную хватку и политическую дальновидность.

Мировой рынок появился не в XIX и не в XVI вв., а существовал всегда с момента появления обмена. То, что мир был поначалу невелик и скорее представлял собой несколько регионов, постепенно смыкавшихся друг с другом, сути дела не меняло, ибо рынок не был учрежден или проективно создан кем-то, но появился в качестве эффекта коммуникации сообществ. При низкой активности обменивались преимущественно предметами роскоши, в периоды высокой активности рынок становился массовым. Разумеется, этот рынок не был тождественен современному, регулировался самыми различными способами, и, более того, цели участия в обмене были зачастую совсем не экономического характера. Но, опять же, от этого сами отношения обмена и вызываемые ими эффекты никуда не девались, точно так же как войны являлись, как и до сих пор, орудием не только разрушения, но и создания самого широкого спектра отношений.

Социальная эволюция, как следствие, была неравной, но это неравенство было обусловлено факторами, никак не относящимися к культурным содержаниям, особенностям духа, разума или самосознания народов. Возможность многочисленных контактов и необходимость производства вели к более быстрой эволюции, тогда как отсутствие контактов (как у народов Северной Сибири) или возможность жить с природной ренты (в Юго-Восточной Азии, Тропической Африке) отношения консервировали. Показательно сравнение афро-евразийских сообществ, поддерживавших постоянные контакты друг с другом, и американских, каждая цивилизация которых начинала все заново. Первая американская цивилизация норте-чико в Перу появилась одновременно с египетской в III тыс. до н. э.; следующая, ольмеки в Мексике, уже только во II тыс. до н. э. После гибели норте-чико в XVIII в. до н. э. другая культура в Перу появится только в I в. н. э. Что характерно, социальная организация американских сообществ очень напоминала древний мир Евразии и Северной Африки, также закончившись эпохой обширных империй, но на тысячу лет позже.

Возникновение государства, помимо всего прочего, являлось реакцией на природную недостаточность территории проживания сообщества. В областях, пригодных к проживанию, совмещающих множество постоянных контактов, но недостаточных для прокормления, государства возникли гораздо раньше, нежели в других местах. Знаменитое плодородие Нила и Междуречья стало таковым только с организацией сложной системы управления и производства. Там, где природа была щедра и доступна, как в Южной Индии, Индокитае, Юго-Восточной Азии, иерархизированная, но догосударственная, уравнительная структура сообществ сохранилась на несколько тысячелетий дольше, чем на Ближнем Востоке и в Средиземноморье. Избыточность ресурсов делала государство, сложные формы центрации и распределения ненужными даже с учетом роста населения.

Усложнение практик коммуникации обусловило появление высших и низших статусов социальных ролей, а торговый обмен ускорил превращение общего имущества в частное. Статусная и экономическая дифференциация изменила политическое позиционирование групп внутри сообществ, значительно усилив позиции управляющих институтами управления и богатейших собственников. Однако этот процесс предполагал не только грабеж, но и новую форму общественного договора, необходимого в связи с тем, что статус индивида зависит от готовности сообщества принимать его в заявленной роли. Верхушка до тех пор занимала свое положение, пока ее заботами соблюдались интересы и обеспечивалась ресурсами остальная часть коллектива. Лишение активов вследствие плохого управления или эгоистичного присвоения заставляло сообщество менять управленцев, изгоняя их или убивая. Согласие населения делиться имуществом и доходами с верхушкой основывалось на том, что она будет поддерживать привычное социальное существование, отличавшееся низкой степенью динамики и редкими контактами. Тот же сговор присутствовал среди верхушки. В связи с этим обыкновенным состоянием социальной организации был институционально поддерживаемый гомеостаз, получивший в литературе название «традиционного общества».

Устройство традиционного общества изначально предполагало коллективную собственность основных активов, добываемых обменом и производством. Дальнейшая его трансформация в связи с увеличением контактов и усложнением практик вела к тому, что обмениваемые товары становились частными, а основной актив (земля) уходил в собственность аристократии. Поскольку большинство сообществ были аграрными и внутри сельских общин порядок был направлен на принудительное равенство, договор между ними и любыми властными организациями заключался в коллективном распоряжении основными активами в обмен на ренту или труд. Небольшие размеры сообществ, относительная редкость контактов, коллективная собственность на основные активы делали постоянный административный контроль или взращивание рынка на обширных территориях невозможными. Поэтому первой и с тех пор основной формой политико-экономического управления сообществами стала монополия на насилие и причитающаяся с нее рента в пользу верхушки иерархии.

С увеличением количества тел, контактов и создаваемых продуктов проникновение институциональной власти в жизнь сообществ сопровождалось одновременным созданием административного аппарата управления, в то время как рынок и дифференциация переводили все большую долю имущества в частную собственность аристократии. Нестабильность рынка и нужда в дорогой политической показухе заставляли крупнейших частных собственников присваивать чрезмерный объем общественных средств и сил. В самой примитивной форме управление было рассредоточенным среди множества локальных полузависимых сообществ. Они дробились и концентрировались, и вариации распределения активов непосредственно сказывались на дееспособности государства.

Дальнейшая централизация властных институций ради поддержания предсказуемых и приемлемых отношений отдавала основную долю активов в распоряжение государственной бюрократии. Так и жизнь сообществ была стабильней, и частные лица из верхушки ограничивались во власти. Устойчивость отношений сообщества позволяла людям адаптироваться к событиям, даже если пресс власти выдавливал из сообщества максимальный объем доходов.

Традиционное общество, первый модус управления будущим, осваивало коммуникацию, изменяя мир вокруг себя и себя в этом мире, но оно не стремилось к изменениям. Залогом поддержки сообщества всегда был статичный характер его институциональных отношений. Типичный ответ на нестабильность социальной структуры заключался в родовом закреплении статуса индивида или группы, что проявилось если не во всех, то в абсолютном большинстве сообществ, каждое из которых таким образом защищало социальный режим и людей от рискованных перемен. Родовой статус — не что иное, как форма монополии, закрепленная между определенными группами людей и социальными секторами.

Другой общепринятый способ заключался в старательном отделении власти от капитала, причем под властью здесь нужно понимать не только государство или элиту, но и власть локальных сообществ, средней и нижней страт, которые существуют посредством взаимного признания отношений собственности, найма, долга и подчинения. То есть целью традиционного общества являлось поддержание статичного институционального порядка, в котором спонтанное расширение власти отдельных индивидов, групп и организаций всегда и последовательно ограничивается в пользу остального сообщества. Проблемой для управляющих институций была нестабильность коммуникации. Сообщества, элиты до тех пор участвовали в создании и поддержании общей юрисдикции, пока на ее территории сохранялись необходимые экономические отношения и социальная организация. Потеря государством или крупнейшими собственниками возможностей для поддержания коммуникации немедленно порождала раздробленность власти и обращала сообщества в сепаратистов по вере или крови.

Расширение коммуникации сообществ породило разделение труда, сначала в рамках коллективной организации, а затем и частной, внутри сообществ и между ними. Появление у аристократов частных активов вызвало к жизни организацию наемного труда и сферы услуг. Места концентрации контактов с необходимостью наполнялись трудом и обменом, по происхождению и по найму, и если основного капитала в городах могло не хватать, то оборотный капитал возмещал нехватку с лихвой. Отличие города от села в том и заключается, что доля лиц, живущих с разделения местного и чужого труда, превосходит число тех, кто живет замкнутыми отношениями и натуральным хозяйством. Город выигрывал перед деревней совокупным количеством отношений, в которых находился, используя их для перемещения, центрации и распределения активов и средств обмена. Агрегирование контактов и разнообразие связей повышали не только количество продукции и услуг, но также их стоимость. В итоге отношения «центр — периферия» между сообществами и территориями оказались так же стары, как сама человеческая цивилизация. Внутри города омассовление частной жизни, труда и активов шло быстрее и также сопровождалось дифференциацией и концентрацией.

Там, где коммуникация множилась, статусы отчуждались от своих носителей, производились, обменивались и отнимались. Капиталистическое общество, второй модус управления будущим, было вынуждено подчинить социальную иерархию и ценность труда накоплению меновых стоимостей, что целенаправленно деформирует уравнительную структуру через изменение социальных позиций участников. Социальная структура таких сообществ трансформировалась, статусы получали динамику, что, впрочем, мало кого радовало.

Сообщество становилось капиталистическим, если зависимость от динамики связей оставалась критически высокой и участники получали возможность соединять свои частные и групповые интересы, активы и капиталы как внутри своего сообщества, так и вовне. Поскольку жизнь территориальных сообществ далеко не всегда удовлетворяет названным условиям, капитализм как принцип организации исповедовали в основном профессиональные торговцы и крупные производители, чьи объединения и сети были экстерриториальными и мало влияли на государственные институты. Территориальные капиталистические сообщества возникли вместе с первыми торговыми государствами и все же, зачастую демонстрируя чудеса организации социальных структур, рано или поздно, пройдя ряд трансформаций, неизменно регрессировали.

Развитие традиционного сообщества в более сложные институциональные формы: аристократию, государственную бюрократию или обретение капиталистической организации происходило за счет размыкания предшествовавшей системы отношений и создания новых институциональных форм. Степень интенсивности контактов в ходе этого процесса менялась: из замкнутого состояния коммуникация сообщества переходила в разомкнутое. Замкнутое состояние сообщества — это «нормальная», обычная и привычная для большинства людей и организаций форма коммуникации. Относительная редкость или дисперсность контактов, ничтожность или неликвидность активов — вот главные условия замкнутой структуры организации, которая наиболее распространена и среди современных сообществ. Замкнутое и разомкнутое состояния общества не являются противоположными, качественно отличными формами организации. Это лишь разные степени интенсивности коммуникации, но различия в интенсивности ведут к различиям в результатах. Обнаружить присутствие разомкнутого типа организации общества от замкнутого достаточно просто: именно ему свойствен взрывной рост коммуникации, обмена, производства, урбанизации и утонченной культуры.

Разомкнутое сообщество целенаправленно изменяет мир вокруг себя и себя в этом мире, реагируя на обстоятельства коммуникации. Прежде всего, размыкание касается свободного занятия экономической деятельностью и возможности включения в управление сообществом. Достижение разомкнутого состояния было возможно в том случае, если под воздействием внешних факторов внутри элиты сообщества устанавливался политический пат и ни одна из сторон не могла надолго подавить другую. Невозможность односторонней монополизации социальных связей, капитала и власти заставляла сообщества включать друг друга в сферу взаимодействия и создавать взаимоприемлемые институциональные структуры управления.

Эта взаимоприемлемость является многосторонней секторальной монополизацией политико-экономических отношений разными социальными группами. Монополия фиксирует социальную динамику, и потому не только элиты стремятся поддерживать монополию своих позиций, но и остальные группы заинтересованы в монополизации тех отношений, в которых находятся связанные с различными уровнями социальной иерархии в политике и экономике. Рабочие и служащие хотят большей зарплаты, мелкие буржуа — защиты от конкуренции с гигантами бизнеса; вместе средним и нижним социальным стратам нужен периодический доступ к власти для корректировки институциональной структуры в свою пользу. Эти группы разных уровней иерархии отнюдь не самотождественны и всегда состоят из конкурирующих и союзнических группировок, создаваемых движением конъюнктуры. Поэтому они, даже получив свою долю социальной монополии, остаются зависимыми от институционального контроля элит.

Появление и рост стоимостей, многочисленных потребностей и услуг рождало насыщенную и диверсифицированную коммуникацию возрастающей отдачи. Разомкнутое сообщество обеспечивает возможности для экономической и политической реализации себя индивидами и группами на всех уровнях социальной иерархии, сообразно с характером общественного договора. Однако такое состояние коммуникации исторически всегда являлось временным. Любая трансформация происходит, когда институциональная структура отношений приходит к пределам расширения и роста — образованная новая система отношений, разомкнутая в том числе, также находит свой предел. Неравномерная дифференциация естественным образом создает локальные концентрации капитала и власти, которые, увеличиваясь, снижают риск неуправляемой динамики, но, став чрезмерными, подавляют эту динамику.

Процесс концентрации дифференцированных активов и связующих отношений в неравных социальных условиях приводит к разрушению монополий зависимых групп и ломает прежде фиксированный институциональный порядок. В случае невозможности или отсутствия необходимости для сообщества менять институциональную структуру она перестает поддерживать высокую динамику и контактность участников — сообщество переходит в замкнутое состояние. В разомкнутом состоянии рост и расширение затрагивают все сообщество, тогда как в замкнутом рост одних происходит за счет разорения других.

Несмотря на различия в институциональной политике, традиционный и капиталистический типы организации сообщества в этой интриге роста и падения обладают сходством, вызванным одновременным ходом процессов дифференциации и концентрации. Как в урбанизированных сообществах, богатых частным и государственным капиталом, так и в традиционных, но затронутых воздействием рынка, экономическая дифференциация и независимость от решений власти позволяла верхушке расширять свои активы за счет остальных, даже не прилагая для этого специальных усилий (но и не противясь этому), после чего государство лишалось налогооблагаемой базы и становилось бессильным. Эта периодическая концентрация снижала динамику взаимной социальной отдачи, или обратной связи, что нарушало работу общего институционального режима, уменьшало коммуникативные способности сообщества и мощь его государства.

Для сохранения гегемонии государственной власти требовалось снижение социальных издержек, таких как приватизация и неравномерное распределение активов. Поддержание средней и нижней страт общества, борьба с односторонними экономическими и властными монополиями, чрезмерной концентрацией активов приводили к расширению объемов рынка и обращающихся на нем стоимостей. Это включало сообщества в обмен, производство и культурное общение, расширяло урбанизацию и взаимодействие территорий. Однако итогом такого роста было увеличение влияния крупных и концентрированных активов и капиталов; рано или поздно они поглощали свободные сообщества со всем их имуществом. Если военная, экономическая экспансия или колонизация как пути решения проблемы оказывались невозможны, происходило разрушение институциональной структуры сообщества, а государство переживало период полураспада и теряло власть, которая переходила к отдельным представителям верхней социальной страты. В случае полного исчезновения государственных институций сообщество становилось уязвимым для вторжений извне, но при их сохранении верхушка оставалась в относительной политической и экономической неприкосновенности в пределах общей юрисдикции.

Различия в институциональной организации сообществ были связаны с вариациями сочетаний капитала и власти, но сами эти сочетания не являлись «вещью-в-себе», какими-то особыми практиками, заключающими какой-то особый разум. Принципиальная способность сообществ к созданию различных политических и экономических институтов была (и есть) у всех. Разные институциональные устройства формировались сочетанием объективных условий коммуникации, в рамках которых создавались отношения власти и капитала. Как таковая, способность к развитию определялась не атрибутивными различиями отдельных занятий, практик или норм, а самим фактом коммуникации и ее интенсивностью, вызывавшими рост торгового капитала, военного насилия или административного контроля. Роль и влияние землевладельцев, бюрократов и капиталистов зависели от тех возможностей, обязательств и рисков, которые предоставляли отношения сообществ и которые нельзя было игнорировать. В равной мере, в общей экономике и политике они создавали разомкнутые и замкнутые сообщества и регрессировали к примитивным формам, когда обстоятельства оказывались плачевны.

Эту деформацию вызывали процессы дифференциации и концентрации основных активов и власти. Под влиянием внешних воздействий — конъюнктуры, политики соседей — внутренняя коммуникация социальных групп меняется: одни усиливаются, другие ослабляются, происходит ротация элит и закрепление возникшей ситуации в новом институциональном соглашении. Аристократы превращались в буржуа, те в бюрократов, которые становились аристократами, и наоборот. Реагируя на текущие процессы в характерных для своего сообщества объективных условиях, верхушка соответствующим образом распоряжалась, организовывала, направляла получаемые власть и активы, превращая их в монопольную ренту или создавая новые формы организации и включения участников.

Если отвлечься от деталей атрибутов, присущих конкретным занятиям, инверсия отношений сообществ и групп покажет циклическую динамику. Все они сравнительно успешно управляли сообществами и направляли институциональную структуру на выполнение необходимых действий, если коммуникативная среда подталкивала их к этому. И так же успешно, независимо от рода занятий и убеждений, они присваивали себе, формально и по факту, максимум общественных активов и деформировали институциональную структуру сообщества. Условия, в которых пути развития сообществ круто меняли свой путь, заключались в достижении институциональных пределов роста, то есть невозможности бесконечного расширения территориального влияния экономических и политических организаций, увеличения численности и доходов населения, накопления и концентрации активов в конечной институциональной структуре.

Несмотря на различия в последовательности локальных процессов, можно выделить инвариант развития событий, воздействовавших на традиционные и капиталистические сообщества. В слабо урбанизированных сообществах кратковременное расширение коммуникации и общий экономический рост приводили к чрезмерной концентрации земельных активов в руках местной и общеимперской верхушки, властной и торговой аристократии. Следствием было замыкание сообществ, выход территорий из общего рынка и попытки политического сепаратизма, которые нередко приводили к развалу государства. Зависимость власти от лояльности верхней страты общества не позволяла осуществить перераспределение активов, а территориальное расширение сталкивалось с трудностями устойчивого управления чрезмерно протяженных пространств.

В урбанизированных сообществах с высокой социальной динамикой, где от рынка зависит большая часть населения, та же ситуация дифференцированной концентрации представлена тенденцией прибыли к понижению (вследствие нарастающей конкуренции) и стремлением деловых организаций к монополии (олигополии). Происходя на множестве рынков, этот процесс требовал институциональных изменений, поскольку доходы концентрировались среди немногих участников, тогда как остальные получали расходы. Разрушив прежний порядок, односторонняя монополия резко снижала и уровень социальной динамики, и степень насыщенности отношений коммуникации, сохраняя исключительное положение элит за счет всего остального общества.

Если институциональная структура не менялась, события принимали совсем дурной оборот — архаизация отношений сопровождалась мучительными социальными бедствиями: безработицей, обнищанием, голодом и столкновениями, вплоть до гражданских войн. Большая плотность связей, по сравнению с традиционными обществами, позволяла сохранить территориальную целостность государства, но уровень развития социальной системы существенно снижался. Городские сообщества империй древности и средневековья становились аграрными, разделение труда и капитала среднего класса сменялось латифундиями немногочисленной верхушки.

В Новое Время в связи с ростом взаимосвязей сообществ социальные издержки достижения институциональных пределов начали снижаться, но политическая и экономическая экспансия каждого из гегемонов в таких случаях прекращалась, а влияние их сообществ сворачивалось. Одновременно исчезал выстроенный ими институциональный порядок: периферия необратимо изменялась, а бывший лидер был уже не в состоянии ее контролировать. Историческое развитие мирового и региональных рынков способствовало появлению сообществ, где слабая государственная власть встретилась с сильным капиталом. Следствием этого было подчинение государственной власти задачам, стоящим перед капиталом, что привело к ускорению экономического роста и появлению все более сложных форм социальной организации.

В наше время целенаправленное поддержание зависимости власти от капитала, выросшее в разветвленные институциональные формы, позволило не переводить капитал в случае его перенакопления в земельные и другие материальные активы (хотя недвижимость до сих пор остается излюбленным объектом инвестиций), а превратить в свободные «потоки» финансовой коммуникации, независимой от решений локальной государственной власти. В такие годы банкиры начинают править миром, в особенности те, кто способен влиять на принятие властных решений.

Однако чрезмерная концентрация этих потоков снижает производительность социальной системы. Во-первых, такой огромный капитал не в состоянии найти себе применения в слишком маленьких или небезопасных институциональных объединениях сообществ. Капитал накапливается быстрее, чем социальная система успевает создать ему приложений. Одна часть общества страдает от нехватки объектов для инвестиций, другая от бедности. Во-вторых, те объединения, которые создают и получают достаточно капитала, расширяют степень своего влияния и контроля над экономикой и политикой. Их зависимость от центров скопления капитала выражается в крайней неравномерности социальной структуры, которая при колебаниях конъюнктуры деформируется и производит трансформацию сообщества. Наиболее независимые и успешные сообщества втягиваются в борьбу за контроль системы коммуникации и создание новых институциональных объединений. Попытки адаптации всех участников к изменениям трансформируют старую институциональную систему. Капитал настолько расширяется, а возможности институционального контроля со стороны гегемона становятся настолько ограниченными или неопределенными, что затраты в виде войн, долгов, непроизводительных трат оказываются непропорциональными получаемым доходам и приводят к крушению гегемонической структуры.

§2. Циклы и вариации

Концентрация повсеместна. Крупные выигрыши и потери сконцентрированы на небольших отрезках времени.

Б. Мандельброт. (Не) послушные рынки

Чередование периодов высокой активности сообществ и периодов затухания взаимодействий; военных распрей, связанных с разрушением существующих институциональных структур, и мирного сотрудничества, в пределах выстроенных отношений и легитимных юрисдикций, давно представляют интерес для квалифицированных любителей исторических прогнозов. Теории возвышения и падения цивилизаций в буквальном смысле стары как мир. В деле познания социальной эволюции одной из типичных идей считается теория циклов, представление о некоей пульсации взаимосвязей сообществ, которая попеременно активирует или угнетает деятельность и контакты. На сегодняшний день есть два основных направления изучения этой пульсации: циклы политической активности (периоды крупных войн, гегемонии, процветания и угасания империй) и волны экономической активности (повышение и понижение цен и прибылей). И в том, и в другом случае источники активности распределяются по разным сферам социальной жизни, что вызывает немало трудностей теоретического характера.

Экономические изменения состоят из волн разной длины, колебания которых периодически накладываются друг на друга и разбегаются, образуя скачкообразный рост и падение. В разное время эффект наложения волн вызывает экономический бум или депрессию, сопровождающиеся колебаниями меньшего порядка. Все эти колебания идут относительно равномерно (с конца XVIII в.) и оказывают влияние не только на экономику, но и на политические процессы, способствуя возбуждению восстаний и войн. В свою очередь, помимо повторяющихся волн экономической активности были выделены циклы политической активности сообществ, связанные с появлением новых форм институциональной организации власти. Эти циклы не равномерны, но также состоят из повторяющихся процессов разбухания и крушения империй или гегемонов различной временной протяженности.

Одни теории отсчитывают циклы с самого начала цивилизации и отмечают промежутки в сто, триста, пятьсот лет (хотя, несомненно, в границах таких периодов мы найдем одновременно как процветающие, так и угасающие сообщества). Другие смещают циклы из экономики в область военной политики, демографии и технического развития. К этим периодически повторяющимся событиям применимы математические расчеты, что, безусловно, имеет большое значение, но само по себе еще ничего не объясняет. Многочисленные теории сходятся в одном: и равномерные волны, и неравномерные циклы имеют общий источник, поскольку в повседневной жизни все сферы деятельности взаимосвязаны и с необходимостью реагируют друг на друга. Пересекаясь, чередования активности формируют сложные структуры отношений и институтов, так что было бы нелишним знать, как эта активность возбуждается. Волны и циклы размещаются не только во времени, но и в пространстве, и это социальное пространство, созданное сообществом. Это реальность отношений участников, благодаря которой одни действия и образ мыслей считаются целесообразными, а другие нет.

Социальное пространство создается отношениями людей как индивидов, групп и организаций, оно зависит от контактности участников, их институциональных возможностей и ограничений. Источником общего, «объективного» пространства отношений и отдельных композиций, представленных конкретными людьми, организациями и практиками, являются одни и те же события. Это означает, что колебания экономических волн и политических циклов должны быть связаны с организацией отношений сообществ, изменения которых являются реакцией как на политические, так и на экономические действия друг друга. Волны (и циклы) представляют собой расхождение возможностей и ограничений социальной коммуникации по поверхности общества, вызываемые множественным использованием средств социальной организации: капитала и власти. Они поощряют и угнетают участников, влияя на их активность, которая, в свою очередь продолжает движение волн и формирует пространственные ареалы отношений, поддерживаемые и контролируемые с помощью институциональной организации. Появляясь в ходе этих пересекающихся процессов отношений, наиболее крупные и могущественные участники не только получают наибольшую выгоду от социального автокатализа, но и своим появлением прекращают одни направления волн, создавая другие, которые поощряют новых участников, меняющих институты, и так далее.

До XIX в. на деловые организации накладывалась масса ограничений в пользу локализации производства и торговли, земля находилась в коллективном владении или обработке, что затрудняло операции с капиталом, перетекания которого глушились институциональной структурой. Ввиду низкой производительности ручного труда земледельцев, составлявших подавляющее большинство населения, главным результатом расширения рынка являлся демографический рост. Демография, ограничения капитала и природные катаклизмы «искажали» равномерные волны конъюнктуры. В истории развитых сообществ империй и торговых государств эти волны фрагментарны не только из-за институциональных ограничений, но и вследствие отсутствия статистики.

Реакция на колебания климата и цен зависела от структуры социальных взаимосвязей сообществ. «Искажения» не мешали неравномерной дифференциации/концентрации активов в ходе экономического роста и политической активности, от которых зависела дееспособность властных институтов. Напротив, происходило не только смещение, но и совмещение циклов демографии, климата и цен с изменениями политико-экономической структуры сообществ. Равномерные экономические волны были рассеяны, но деформация институциональной структуры сообществ приводила к регрессу экономики, а вслед за этим и к политическому разрушению. Когда с этой ситуацией сталкивались крупные государства — менялась вся конфигурация отношений в пределах регионов и континентов.

В капиталистическом обществе Нового Времени объединение локальных экономик и управляющих институций в рамках мирового рынка и централизованных государств расширили пространство взаимодействия. Одновременно проходила централизация местных рынков крупнейшими финансовыми организациями, и одно за другим государства подчинились политике накопления капитала. В конце XVIII — начале XIX в. в Европе и по всему остальному миру происходит относительная стабилизация и детализация экономических волн — циклов Китчина, Жюглара, Кузнеца и Кондратьева. Циклы представляют собой множественные самоорганизуемые флуктуации отношений, их неравномерную интенсивность, локализацию и характер деятельности (взаимодействие различных отношений). Становление в достаточно четкой и повторяющейся форме деловых и политических циклов уже само по себе указывает на конечность структуры глобального социального множества. Достижение пределов организации отношений участников вызывает последующий откат, преобразующий институциональную форму сообществ. Развитие и рост не были вызваны какой-то одной причиной: технической изощренностью, финансовым богатством или установками духа, но все они составляли ансамбль институционально упорядоченных отношений, реализующих коммуникацию сообществ как способ совместного существования.

Развитие институциональной управляемости европейских сообществ и союз капитала и власти в виде целенаправленного поощрения роста городской экономики стабилизировали экономические циклы, которым теперь крушение политических институций не было помехой. Реагируя на экономику волн, росли и опускались политические гегемонии, реализуя институциональные трансформации сообществ. Совмещение инструментов власти и капитала усилило устойчивость коммуникации сообществ, несмотря на то, что сами они воспринимали эти изменения как разрушение привычного уклада жизни и разрастание невиданной нищеты большинства при обогащении элитного меньшинства. Глобальная система капитализма постаралась свести влияние неуправляемых институциональных факторов к минимуму, а контроль договорных международных политических и экономических отношений сообществ увеличить до максимума. Одним из следствий этих процессов стал неостановимый, по крайней мере с конца XVIII в., рост городских сообществ, торговли, производства, интеллектуальных, технических и художественных форм коммуникации.

Спонтанное появление новых кластеров институциональной организации сообществ, являясь реакцией на изменение экономической конъюнктуры и политических процессов, сопровождается изменениями в конфигурации власти, удерживающей отношения сообществ в адекватной ситуации форме. Эта власть носит не только политический, но и экономический характер и присутствует не только в виде средств устрашения, но и средств организации. В этом пункте соединяются власть и капитал, представая пространственно разнесенными скоплениями сообществ, их неравномерным институциональным влиянием и богатством.

Циклы активности — это процессы взаимовлияния сообществ, образующих совместное пространство коммуникации. Умножение контактов и расцвет многочисленных связей в одних сообществах неизбежно влекли за собой цепную реакцию изменений среди остальных участников и распространение процессов социальной дифференциации. Регресс и деградация отношений, порою вследствие военных действий, но в основном за счет монополизации отношений и концентрации активов, сужали экономическое и политическое пространства сообществ и также приводили к распаду цепочек контактов и сложных институций.

Такая модель цикличного развития предполагает включение всех постоянно значимых экономических и политических факторов в общую систему коммуникации во времени и пространстве в виде реакции сообществ на конъюнктуру и структуру организации отношений. Объяснив, как социальная организация влияет на коммуникацию, мы найдем условия подъема и понижения активности контактов. Возможности сообществ, их ограничения, структура предстанут в виде упорядоченных процессов, и анализ современности и будущего, учитывающий исторический опыт, будет точнее. Оценка и анализ фаз подъема и падения активности сообществ в таком случае должны основываться не только на их уникальности, но и на повторяемости и выделении новых направлений коммуникации, отличных по отношению к повторяющимся процессам.

Это предполагает видение истории не поделенной на уникальные, дискретные фазы, циклы, эпохи, а непрерывной, какой она и является в реальности. Анализ уникального содержания каждой экономической волны или политического цикла обязан своим появлением тому, что, несмотря на выделение наукой отдельных процессов типа перетекания капитала, развития знаний и техники, роста индивидной свободы, изменения отношений труда, формирования центров власти, их объединения в общей теории не происходит. Для каждого из содержаний предполагаются отдельные онтологические основания и некий «главный» смысл, в роли которого обычно выступает социальная функция или этическая ценность. Соответственно, и общий анализ колебаний такого разделенного общества невозможен. Проблема в том, что если принять уникальность каждого отдельного колебания, то и сама теория фаз, волн и циклов не нужна.

Условием, в котором сходятся указанные процессы, является постоянство процессов организации сообществ, в ходе многосторонней коммуникации образующих многочисленные институциональные объединения, которые используют для своего поддержания различные сочетания капитала и власти. Постоянство здесь означает не неизменность какой-то отдельной конфигурации связей, а постоянство фактора организации отношений в системы, изменяющиеся в реальном времени. Процессы социальной организации (и их конкретные институциональные формы) обладают метастабильным состоянием, меняясь в зависимости от текущих условий. Такой подход предполагает, что в объяснении социальных (политических, экономических) отношений необходимо ограничить использование модели каузальной причинности, детерминизм которой не в состоянии связать события и процессы, различающиеся по форме, содержанию и участникам. Получение системного эффекта организации сообщества предусматривает не причинность (в виде отдельного события, идеи, инновации), а соответствие друг другу процессов и институций, взаимное воздействие которых создает множество вариативных конфигураций отношений, поддерживающих общество в том или ином состоянии. Реализация любых действий сообщества учитывает не столько их «чистоту исполнения» или «идейное богатство», но, главным образом, соотнесенность взаимосвязей разных уровней социальных иерархий сообществ, которые непрерывно реагируют друг на друга.

Различные степени интенсивности и разнообразия контактов рождали разные композиции власти и капитала, фиксировавших конкретные институциональные отношения. Эти структуры представляли собой централизованные иерархии и распределенные сети территориальных и экстерриториальных сообществ. Самые примитивные объединения были иерархическими военизированными объединениями. Более развитые сообщества, контролировавшие значительную территорию, становились бюрократическими. Экстерриториальные сообщества в виде сетей локальных иерархий торговцев вступали в разветвленную коммуникацию разных территорий, прежде всего в виде перемещения материальных средств и ресурсов. Там, где представители власти и капитала были едины во всех лицах, появлялись капиталистические территориальные образования.

В ходе распространения цивилизации пространство наполнялось все более сложными практиками взаимодействия и включало все большее число сообществ. Все они проходили схожие процессы, которые влияли на всю последовательную сеть контактов, поощряя или угнетая социальное развитие. Тенденция к построению все более обширных государств и экономическому включению все большего числа сообществ вызывала как приливы расцвета, так и регрессию отношений. Социальные институты, государства, частные и общественные объединения оставались крайне чувствительными к неравновесной политико-экономической коммуникации, динамике насилия, накопления и производства.

Континентальные, региональные и локальные системы социальной коммуникации представляли собой территориально размещенные и взаимодействующие иерархии сообществ, образуя гетерархию планетарного масштаба. Столкновение сообществ в пространстве коммуникации вызывало сдвиги в их социальных структурах. Дифференциация социально-экономических и политических отношений и институтов сопровождала все активные коммуникации в войне и мире, способствуя их росту и трансформации путем постоянного изменения позиций участников относительно друг друга.

Дробление и концентрация взаимосвязей, падение и возвышение позиций непосредственно влияют на процессы и формы организации. Расширение и уплотнение взаимосвязей ведет к созданию более обширных систем организации отношений, нивелирующих локальные различия, но способность воспользоваться этими новыми возможностями требует трансформации институциональной структуры сообразно новым системам коммуникации, так что любой рост и расширение накладывает со временем свои ограничения. Рассеяние и сужение связей вызывает рост локальных различий и локальных форм организации, так что последние могут выйти на первый план при деформации больших форм. В любом случае изменение социального порядка затрагивает интересы и зависимости участников, организация которых и предопределяет конкретные формы отношений в общей системе коммуникации.

Рост социального пространства следует отличать от трансформации порядка. Возможность взрывного роста и взаимного размыкания отношений зависимости появляется вследствие доступа к пространственным и институциональным возможностям коммуникации. Рост требует одновременного наличия рынка, взаимоприемлемого управления сообществами и капитала. Политическая децентрализация размыкающихся сообществ проходит одновременно с концентрацией капитала и власти среди новых участников, что удерживает динамизированную структуру от распада. Создание динамичной структуры отношений на локальном уровне, внутри какого-то сообщества, всегда обусловлено возможностями внешнего характера. Освободившись в ходе, например, социальной революции от оков одного политико-экономического режима, участники оказываются связанными другим, не только активно растущим, но и зачастую более жестким порядком.

Такие разнонаправленные процессы создают как периоды высокой социальной активности, так и торможение конформизма, пока их совпадение не обозначит управляемый рост. Масштабы роста и усложнения социальных связей тем больше, чем выше готовность участников приходить к консенсусу относительно своих действий и интересов. Рост предполагает развитие и распространение коммуникативных возможностей, количественное увеличение активов. Трансформация, наоборот, предусматривает изменение структуры отношений. Рост увеличивает общие социальные возможности участников, тогда как трансформация через ломку институтов расширяет возможности одних участников и сужает возможности других.

Трансформация связана с тем, что рост и развитие сообщества предполагают достижение институциональных пределов отношений. Такой предел свидетельствует об исчерпании социальных возможностей в рамках конкретной социальной организации. Невозможность управления трансформацией в интересах сообщества ведет к сравнительной регрессии, связанной со снижением социальной динамики. Следствием может стать деградация социальных институтов и взаимосвязи территорий. Любая трансформация институтов сообщества запускает одновременный распад множества устойчивых связей: меняются формы обращения с активами и правила взаимодействия социальных групп, формы контроля и контролирующие организации. Неуправляемая (или управляемая в интересах лишь отдельной части сообщества) трансформация ведет к изменениям форм центрации отношений в пользу меньших и периферийных центров власти с непредсказуемым результатом. Управляемая трансформация происходит путем изменения центрации в пользу расширения пространства совместного контроля и изменения роли прежних привилегированных групп, центров, отношений. Этот путь управления сообществом признает изменение и расширение социального пространства и старается включить предыдущий центр в качестве привилегированного сообщества наряду с удовлетворением притязаний новых социальных групп, их организаций и институтов.

Трансформация может быть вызвана логикой роста, но может быть и навязана извне, если политические и экономические возможности сообщества будут от него отчуждены или, наоборот, расширены. Социальное включение или, напротив, принудительное исключение из пространства взаимодействия запускают внутренние изменения, которые, в зависимости от управления, могут не только изменить, но и просто разрушить существующие институты. Центрация власти и капитала может наступить естественным путем, но может быть и управляемой ради достижения целей, поставленных перед сообществами и государствами. Перемены в отношениях требуют изменений «общественного договора», новой политики государственных и частных институций. Неравновесность коммуникативного пространства грозит чрезмерной концентрацией активов и коммуникативных возможностей, но в случае достижения социального консенсуса ситуация может быть исправлена через их дальнейшее перераспределение, вложение в создание новых управляющих институций и включение сообществ.

Компромисс, а тем более консенсус никогда не наступали «по разумному соглашению сторон», но всегда были обусловлены патовой ситуацией в отношениях социальных групп, когда ни одна из сторон не могла навязать свои условия остальным участникам. Это уравнивало их политические возможности, а наличие контактов позволяло ускорить распространение социальных связей вовне: в пространстве — в направлении других сообществ, и во времени — увеличивая количество тел и устойчивых связей. Рост (в том числе в виде экспансии) — следствие компромисса в условиях доступа к контактам и процессам коммуникации внутри и между сообществами. Это ведет к производству многочисленных отношений разной направленности и стоимостей, привлекающих капитал и политическую поддержку. Способность такой структуры в любой ситуации концентрировать и распределять связи позволяет не только управлять собой, но и воздействовать на другие сообщества.

Если компромисс представляет собой диссенсус, то фиксация политического пата, которую он производит, удовлетворяет претензии участников, но не позволяет им изменить согласованную систему отношений изнутри. Более того, изменение внешних условий неизбежно превращает консенсус в диссенсус. Превращение согласия по целям в согласие по рискам указывает на начало расхождения участников в их целях, связях, практиках, институтах и последующих результатах. Сообщество консенсуса в состоянии управлять всем доступным разнообразием отношений, тогда как сообщество диссенсуса может управиться лишь с той институциональной структурой, которая гарантирует неизменность.

Комфортное существование в имеющихся объединениях подавляет желание изменить установленный порядок, и бывший гегемон или иной властитель незаметно для себя становится беспомощным, оставшись без поддержки как внутри, так и вовне сообщества. Участники, связанные только согласием в общих рисках, остаются разрозненны в видении целей и результатов, и статика системы диссенсуса меняется только при вмешательстве извне. Таким образом, консенсус способен привести к интеграции участников, а диссенсус — только сохранить их разрозненность. Следует особо оговорить, что именно выдается за различные виды компромисса. Речь идет не только о результатах конкретного диалога отдельных персон или организаций. Исторические события, в виде которых предстает компромисс, могут охватывать десятки и сотни лет. Консенсус и диссенсус — это структурные эффекты растянутых во времени и пространстве процессов и отношений. То есть форма компромисса обусловливается не только текущей политикой, но и множеством обратимых и необратимых условий разной степени общности, определяя, таким образом, предел достижимости целей участников.

Рост и трансформация обусловлены не наличием или отсутствием разумного понимания, солидарности и ответственности, а тем, в каких внешних и внутренних условиях политико-экономической коммуникации оказывается институциональная структура сообщества. С изменением этих условий рост активов и влияния сообщества приводит к трансформации социальной структуры. Если у сообщества нет возможностей сохранить внутреннее социальное равновесие, происходит негативная трансформация: распад государственных институций, обеднение населения, сепаратизм. Именно такая беда ждала обширные империи, которым было некуда расширяться. Сужение экономической коммуникации сообщества вследствие чрезмерной концентрации активов могло привести к эффекту институциональной раздробленности и подрубить его властные управляющие институты, которые с этого сообщества взимали ренту. Обстоятельства кризиса социальной структуры открывали региональным сообществам новые возможности и осложнения в общей картографии коммуникации.

Совсем другая ситуация наблюдается в том случае, если сообщество сохраняет внутреннее равновесие несмотря на усложнение социальной структуры. Достижение взаимоприемлемого равновесия в неравновесной среде порождает разные виды экспансии: успешного военного насилия и экономического роста. Бедные сообщества вставали преимущественно на тропу войны. Богатые урбанизированные сообщества, чья верхушка обладала большими активами и широкими контактами, направлялись на экспансию как военную, так и экономическую.

Экспансия военного насилия требует концентрации активов; и тогда сообщество бедных сограждан или соплеменников легко встает в строй. Включение «варваров» в рыночный обмен сначала порождало иерархию, которая концентрировала активы сообщества, а затем, стремясь сохранить внутренний status quo, направляла агрессию туда, где активов было больше. Неравномерность и низкая скорость исторического процесса лишь в конце XIX в. позволили включить последние сообщества кочевников и собирателей в оседлые институты государства. Современная история отношений показывает схожую картину: эскалация организованного насилия является инструментом поддержания политической и экономической власти сообществ, которым не хватает контролируемых активов. В связи с чрезмерной концентрацией последних поддержание контролируемого равновесия отношений нуждается в дополнительных источниках активов, и война есть самый простой, но не всегда эффективный способ решения этой задачи. Ввиду этой особенности логика истории XX—XXI вв., с ее разрушительными войнами и глобальным империализмом, получает дополнительные весьма любопытные штрихи.

Экономическая экспансия помимо концентрации активов требует удовлетворения притязаний средней и нижней страт общества. Это внутренние условия экспансии; внешним условием является наличие способности и возможностей включиться в обороты капитала. Следствием становится появление конкурентного рынка, защищенных профессиональных групп, диверсифицированных взаимосвязей и комфортной степени мобильности социальных контактов. Способность сообщества ограничить коммуникативные возможности своих соседей во время экспансии усиливает ее положительные результаты для этого сообщества и отрицательные — для остальных. Экономическая экспансия взыскует союза сообщества, государства и капитала, причем в достаточных объемах. Поодиночке ни капитал, ни власть, ни любая форма организации сообщества эффекта экспансии не дадут. Государству нужно активно взаимодействующее, производящее сообщество, а капиталу — доступ к процессам обмена, агрегирующим наибольшие объемы доходов и разветвленную логистику операций.

Увеличение активов и политического влияния верхушки могут идти параллельно с ростом богатства и политического участия остальных участников — следствием будет экспансия и возвышение сообщества. Но этот же процесс обогащения верхушки может происходить за счет остальных участников, подавляя их экономические и политические возможности. Здесь следствием будет «пир во время чумы» и необъяснимая деградация сообщества при внешнем блеске высшей страты. Проблема в том, что бесконечная экспансия в конечной институциональной системе невозможна, как невозможно иерархическое подчинение всех сообществ интересам и воле отдельных участников.

Рост и экспансия непосредственно связаны с возможностью трансформации институциональной структуры в ответ на расширение и уплотнение взаимосвязей сообществ в процессе коммуникации. Вхождение сообщества в более обширную систему отношений размыкает локальные социальные связи, что обеспечивает динамику отношений, завершаясь агрегированием активов верхушкой и достижением пределов роста. Способность сообщества найти компромисс и сделать порядок отношений взаимоприемлемым обеспечивает создание новой институциональной структуры, которая готова продолжить рост и обеспечить экспансию. Затем, по достижении пределов роста, следует повторное размыкание локальных связей расширенной системой отношений и агрегирование активов верхушкой. Если сообщество готово перестроить свою институциональную структуру, опять наступает период роста и экспансии; в случае невозможности последней — распад государственных институций и/или общий регресс взаимосвязей сообщества и сужение его влияния.

Дифференциация сообществ и трансформация социальной структуры вызывали стремительный рост, не менее стремительный закат и долгие периоды застоя сообществ. Рост больших объемов капитала, организационных политических и экономических возможностей требует периодического изменения институциональных структур сообщества. Как известно, безмятежно еще ни один такой процесс не прошел. Проблема заключалась (и заключается до сих пор) в том, каким образом осуществлять управляемую трансформацию с учетом изменений в организации пространства коммуникации. Трансформация приводит не только к развитию, обогащению одних сообществ, но и к регрессу, обеднению других, то есть к пространственным перемещениям социальной активности. Создание в ходе трансформации нового социального пространства и композиция его организационных возможностей требуют адекватных ситуации форм социального включения для всех социальных групп и их институций. Один уровень этого процесса предполагает расширение централизованно контролируемых территорий, пространственное перемещение активов и взаимосвязей. Другой уровень означает изменение отношений зависимости социальных групп, их профессиональных занятий, образования и доходов.

Замкнутость большинства сообществ, отсутствие централизованного администрирования ввиду тощего рынка, трудности социальных изменений в интересах капитала делали вовлечение народов во взаимную коммуникацию затруднительной: наиболее распространенными средствами концентрации богатства и власти оставались насилие и государственный грабеж. Но насилие никогда не было достаточным для устойчивого управления. Такая форма внешней политики разрушала устоявшиеся сети отношений, но распространяла рыночный обмен, активы и стоимости среди включаемых сообществ, обогащая небольшое число лиц.

Дальнейшее разрастание богатства на подконтрольной территории требовало поддержания экономики совместного обмена и производства, урбанизации и оформления управляющих институций. Появление «миров-империй» было обусловлено созданием общего «мира-экономики». Вырастая на банальном грабеже, империи затем каждый раз фиксировали применение насилия и общих правил взаимодействия. Другими словами, imperium был дан войной, чтобы войн больше не вести. Это значит, что задача империи как государственного образования — способствовать росту и развитию социального пространства на территориях управляемых сообществ, что, однако, достигалось не везде и лишь на время.

В силу неравномерности коммуникации большинство исторических и современных сообществ предпочли социальные режимы с рынком, концентрированными активами и автократической властью. Рыночный обмен охотно допускался, но доступ к власти и богатству строго ограничивался, независимо от того, кто находился у власти, аристократы или торговцы. Монополизация власти, а с ней и частного богатства оказалась более легким предприятием, нежели разведение обширной сети взаимодействий и накопление в ней множества частных капиталов. То есть такие торговые и производственные сети были, но включали ограниченное число людей, которые мало влияли на принятие политических решений. Там же, где такая возможность имелась, наиболее доходные и влиятельные позиции занимались ограниченным кругом лиц, а конкуренция сводилась на нет. В развитых богатых сообществах противовесом процессов дифференциации стали централизаторские тенденции, которые реализовывались через территориальное расширение и попытки тотализации общества. Первый путь предполагает максимизацию контролируемой территории с проживающими на ней людьми, тогда как второй — статичность институциональной структуры.

Исторически децентрализованная система коммуникации поддерживалась за счет иерархий и сетей торговцев и производителей, по отношению к которым властные институты оставались внешними. В силу этого капитал, его институты и организации не владели властью, наоборот, централизованная власть пользовалась капиталом и одновременно доминировала над частной собственностью. Централизация институционального администрирования и общих активов в руках государства стала одним из главных инструментов управления сообществами. При капитализме действия деловых и политических организаций оказываются конвергентными, а экономический рост и концентрация капитала увеличивают его влияние и власть.

Частный характер капитализма и его современный почти повсеместный контроль над государством способствовал росту централизованных институтов при недостатке реальной власти над действиями капиталистических организаций. Благодаря этому власть не является заложником статичной тотализованной структуры, а капиталистические и властные объединения могут варьировать управляемые территории и используемые институты. Капиталисты могут поступаться государственным интересом перед частным не в силу роста индивидной свободы (такого рода интересы и свобода прослеживаются на протяжении всей истории), а в силу зависимости сообществ от капиталистических отношений и соответствующих институциональных объединений.

Современное общество более устойчиво поддерживает свою открытость, чем это удавалось древним, но достижение пределов роста и создание новых институциональных композиций все так же реализуют алгоритм перехода разомкнутого и замкнутого состояний, вызывающий циклы политико-экономического взаимодействия сообществ и смены институций. С расширением и уплотнением связей цивилизации шла борьба и эволюция традиционных и капиталистических сообществ как друг с другом, так и с динамикой отношений, в результате чего было создано общество институционально управляемых изменений, известное под названием «модернити».

Каким бы новым оно ни казалось, у этого процесса прослеживается весьма долгая история, и как бы ни росла его рефлексивность, способности разума к пониманию остаются ограниченными. Убывание варварской периферии и рост взаимосвязей в мировой политико-экономической системе изменили реакцию сообществ на пределы роста. Периодические спады и кратковременность взлетов теперь ведут не к долгой регрессии и замыканию отношений, а к изменению институциональной структуры. Поддерживаемый централизованный, по факту, хотя и не всегда по форме, характер организации властных отношений капитала придал дифференцированной коммуникации устойчивость, что способствовало безостановочной модернизации всех вовлекаемых сообществ, даже если их чисто экономические результаты приносили убытки. Благодаря этому переход богатства и власти от одного капиталистического сообщества к другому не влечет за собой потерю контроля над мировой экономикой и мировой политикой со стороны капитала, хотя вся мировая система коммуникации сообществ меняет свои институты организации.

Еще ни одно сообщество не смогло оседлать процесс изменений и вынуждено было, поднявшись на волне объективных процессов, необратимо приходить в упадок, уступая свои позиции новым участникам. Между тем, по крайней мере абстрактно, такая возможность имеется, и содержится она во взаимном включении территорий и сообществ, интеграции их политических и экономических институтов и организаций. Такой ход событий возможен в том случае, если включаемые сообщества будут становиться не колониями, а претендентами на приемлемую долю капитала и власти, и все участники будут способны поделиться в пользу общего институционального объединения.

Отношения «центр — периферия» и неравенство территорий и сообществ неизбежны, в связи с чем необходимо уметь изменять их институциональные структуры. Использование колониальной политики дает кратковременный эффект возрастания богатства и влияния, но этот эффект не носит устойчивого характера, так как колонизуемые сообщества не становятся заинтересованными во включении. В результате достижение пределов роста разрушает неравное институциональное образование и сообщества оказываются не в состоянии трансформировать свои отношения в сторону создания более разносторонних и могущественных объединений.

Напротив, взаимный доступ включаемых сообществ к власти и капиталу поддерживает между ними отношения политического пата и, как следствие, состояние разомкнутости. Разомкнутость, позволяющая создать мощный рост и оправдать процесс болезненных изменений, вовсе не означает хаотичную мобильность: любая социальная организация для того и создается, чтобы мобильность была не хаотичной, а упорядоченной. Это предполагает, что притязания всех трех основных социальных групп, присутствующих в виде рассеянных локальных сообществ, достаточно защищены относительно друг друга и участники вынуждены принимать решения путем компромисса.

Тогда сообщества с их различными интересами будут включены в процесс интеграции, а взаимная конкуренция сопоставимых участников (с их капиталом и властью) воспрепятствует чрезмерно быстрой концентрации активов. Благодаря этому, трансформируя институциональные структуры отношений, они могут расширять совместные пространства коммуникации и управлять ими. Таким образом, изменяемая институциональная структура приобретает устойчивость, что положительно сказывается на увеличении капитала и власти, несмотря на рост сложности. Однако условие соблюдения политического пата и является здесь основным препятствием, ибо сильнейшие участники никогда не идут на уступки, если только не бывают к тому принуждены безвыходной ситуацией.

§3. Вселенная 25

Два враждующих царя играют в шахматы, между тем как в соседней долине сражаются их войска. К вечеру один из царей опрокидывает доску — он получил мат, и вскоре окровавленный всадник сообщает ему: «Твое войско бежит, ты лишился своего царства».

Э. Морган. Тень игры

Общеизвестно, что с изменением общества меняются и общественные законы. Особенность последних заключается в том, что это не столько законы, сколько смыслы, метафизические мифы. Завладевая человеческой речью, они каким-то образом меняют структуру социальных действий. Указанную точку зрения пытались обосновать много раз, но, видимо, без успеха. Мы знаем, что не всегда стоит верить словам человека о том, что он делает, однако в том, что касается общества, мы постоянно ищем некую «объективную» идею, которая бы объяснила наши дела, оставаясь при этом красивой риторической фигурой. Порою даже возникает впечатление, что дела ни в какой связи со словами не нуждаются.

Различные вариации человеческих деяний, частные и общие, совместно образуют системы инверсивных социальных связей, коммуницирующие в реальном времени. Взаимодействие складывает их в композиционные структуры отношений, которые в процессе коммуникации могут распасться на исходные формы, но затем снова собираются вместе, образуя новые композиции. Меняются культуры, но этика сообщества обнаруживает сходство, независимо от времени и места проживания. Меняются языки, обычаи, предметы быта, технологии, орудия труда, но их взаимосвязь в социальной коммуникации остается неизменной. Процессы организации сообществ, если внимательно присмотреться к истории, обладают удивительной повторяемостью. Разные сообщества проходят сквозь типичные события, и, возможно, мы не всегда способны пережить мир так, как его переживали в Древнем Египте, империи Мин или викторианской Британии, но осознать структуру действий этих сообществ, почему они делали одно, а не нечто другое, мы вполне способны.

Очевидно, что культура является более чем значимым фактором коммуникации, поскольку непосредственно ее осуществляет. Вместе с тем надо заметить, что традиционная интерпретация роли культуры или идеологической целерациональности в социальной коммуникации и вопросах институционального строительства явно не в состоянии объяснить типичность коммуникации и разность культур. Сложившиеся в XIX–XX вв. концепции социального развития предполагали, что коммуникация и институты растут из ценностей конкретных культур, и поскольку культуры различны, то и результаты коммуникации различны тоже. Источником этого представления была вера в животворящий дух, эманирующий из культурных форм в политико-экономические, результатом чего становится некая «идентичность», объясняющая действия сообществ и государств.

Только продолжая избегать различия культуры и коммуникации, можно рассуждать о негативной патриархальности конфуцианства в период упадка Китая и позитивном патернализме того же конфуцианства в период его подъема. Подобный подход не способен сказать о том, откуда вышел мир и куда он идет, и является типичным инструментом властной манипуляции и накачивания натужного псевдопатриотизма. Попытки найти основания институциональной коммуникации для каждой отдельной культуры особого успеха не принесут, поскольку в «культурах» до сих пор ищут некую абстрактную сущность социального, явленную в художественной или этической форме. Безусловно, разность культур весьма значительно затрудняет коммуникацию и рождает взаимное подозрение, сводимое к банальному страху перед теми, кто не похож на нас. Тем не менее эта разность не помешала мировой системе коммуникации сообществ появиться и в течение всего существования человека развиваться и принимать все более сложные формы.

Образование локальных городов и территориальных государств было связано с необходимостью управления сообществом в ежедневном производстве, регулярном ведении торговли, распределении обязанностей и применении насилия. Появившись для удовлетворения базовых потребностей совместного существования, управление будущим связало сообщества неравной связью, выпутаться из которой они уже не смогли. Первую цивилизацию, о которой нам достаточно хорошо известно, создали в IV—III тыс. до н. э. шумеры в междуречье Тигра и Евфрата. Опыт предыдущих странствий и иерархичная организация сообществ вызвали к жизни чрезвычайно продуктивное аграрное производство, притянув множество контактов, что сделало этот район крайне урбанизированным. Экономические и политические связи шумеров расходились по всему Ближнему Востоку и достигали западной Индии.

Шумерские города регулярно вели истребительные войны за контроль торговых путей и отъем ценного сырья. Элиты были в наибольшей степени заинтересованы во внешней торговле и войнах, которые, в свою очередь, требовали формирования репрессивного и административного аппарата государства. Во внутренней политике следствием было появление частной собственности и постоянные попытки узурпации власти отдельными представителями верхушки. Как правило, представители знатнейших родов достигали этого совмещением бюрократического (жречество ранних цивилизаций управляло крупнейшими производственными и торговыми активами) и военного контроля.

Наличие общего, но неупорядоченного экономического пространства, нарушаемого частыми распрями участников, предопределило пути политического решения вопроса. Результатом активных мирных и военных контактов шумерских государств было появление все более обширных империй, для управления которыми создавались государственная бюрократия, государственная армия, фонд государственных активов (земля) и государственная внешняя торговля. Проблема все же заключалась в формате социального и экономического включения покоряемых сообществ, которые служили источником добычи в политическом мире этих империй. Лишая местные элиты ценнейших активов и не давая ничего взамен, империи обрекали сообщества на постоянные восстания и потому были недолговечны. Социально-экономическая дифференциация и спонтанная интеграция сообществ размыкали локальные институциональные структуры: к власти приходили выходцы из низов общества, такие как Саргон Древний, который в XXIV–XXIII вв. до н. э. и создал первую империю.

Социальная динамика, которую являют древние сообщества, типична для современности. Экономический рост вследствие расширения сети контактов, сложные отношения социальных страт, конкуренция среди верхушки, создание профессиональных союзов и профессиональных армий, концентрация активов, разорение мелких участников и обогащение крупных, последующая депрессия, разрыв экономических связей с ослаблением или развалом государства. Затем круг повторялся. Размах частных и государственных капиталистических практик был столь велик, что не помогали никакие ограничения экономической деятельности, в связи с чем 3-й династии Ура в XXII–XXI вв. до н. э. пришлось создать автократичную организацию государственного капитализма, а разоренных людей использовать как государственных рабов. Падение этого государства вызвало такой разгул капитализма, который впору назвать диким. В Вавилонском царстве Хаммурапи в XVIII в. до н. э. сталкивался с той же дилеммой дифференциации сообщества и его активов, в связи с чем была предпринята целенаправленная попытка поддержания традиционного общества и ограничения капитализма. Расцвет египетских царств обязательно заканчивался распадом ввиду той же дифференциации и приватизации земель группировками знати.

Внешняя пространственная организация коммуникации сообществ была непосредственно связана с их внутренней динамикой отношений. Рост и расширение отношений развитых центров вовлекали периферийные сообщества, и когда рост заканчивался, периферийные варвары обрушивались на слабеющие метрополии. Центральные сообщества, пока были сильны, обычно сравнительно легко отражали вторжения менее развитых соседей, но с прекращением роста и разрушением социально-экономической структуры становились беспомощны, и вторжения сразу после того, как в царстве «что-то пошло не так», в древнем мире были повсеместны. С пришельцами взаимосвязи регрессировали, но территориальные перемещения сообществ и неуклонное включение периферии распространяли цивилизацию городов и государств. С каждым новым циклом происходило пространственное расширение активности и выстраивались новые институциональные структуры, которые являлись видоизменением старых.

Бронзовый век закончился эпохой обширных сухопутных и морских империй, высоким уровнем урбанизации, постоянными внешними политическими и экономическими отношениями сообществ. Если в начальный период интенсивность контактов была достаточно слаба, то впоследствии экономическая интеграция и империализм государств шли по нарастающей. К XIII в. до н. э. государства с помощью союзов образовали систему великих и не очень держав и после взаимного признания поддерживали общий мир. Но в конце XIII в. до н. э. внутри развитых сообществ — Нового египетского царства, Ахейских государств — начинаются восстания и междоусобная борьба. В XII в. до н. э. периферийные народы Ближнего Востока и Средиземноморья, создав военизированные иерархии, приходят в движение и вторгаются в Египет, Малую Азию, Междуречье и Грецию. Еще недавно грозные империи, регулярно отражавшие сходные вторжения, распадаются, прекращается интенсивная торговля, культура и инфраструктура становятся примитивными, а вслед за этим вновь поднимаются мелкие города и царства.

Период с XII по X в. до н. э. был временем городских государств и мелких царств, и он связан с подъемом тех сообществ, кому приписывают «изобретение» капитализма. Финикия являлась группой городов на территории Леванта. Причем сами финикийцы были пришлыми, тогда как города на восточном побережье Средиземноморья, которые они заняли, — одними из самых старых на планете, поскольку здесь проходили наиболее важные торговые пути древнего мира. Зависимость от импорта аграрной продукции и возможности экспорта металлов и промышленных изделий обусловили капиталистическую экспансию финикийских сообществ. Их слабостью был небольшой размер сообществ и досягаемость со стороны соседей, которые регулярно грабили финикийцев.

Торговый город Ашшур в Северной Месопотамии, напротив, совместил экономические интересы торговцев и военные возможности аристократии, создав с X по VII в. до н. э. самое грозное государство того времени. Расширение связей сообществ опять вело к созданию обширных империй как на Ближнем Востоке, так и в Индии, где под государственный контроль ставились все более протяженные территории, а в момент кризисов к власти приходили шудры. В этот период, пережив длительный регресс, Древний мир вновь начал по нарастающей экономически и политически интегрировать сообщества, создавая все более обширные империи со все большими рынками и развитым управлением, пока не достиг пика в I–II вв. н. э.

Отношения сообществ пронизывала бесконечная борьба, но в характере влияния имелись существенные различия. Ассирия возвысилась при помощи союза насилия и капитала, но помимо контроля торговых путей и обменов удерживала контроль и доходы исключительно звериной жестокостью; с падением ассирийской державы влияние ее сообщества немедленно кануло в лету. В отличие от нее Вавилония и Финикия представляли собой разомкнутые, урбанизированные сообщества, в которых притязания социальных групп удовлетворялись за счет активной торговли и производства. Как следствие, их коммуникативные возможности, социально-экономическое и культурное воздействие оставались значительными в течение всей истории Древнего мира, несмотря на то, что политическое влияние их государств было довольно кратким. Связи, капиталы, знания делали их главными областями ойкумены, без контроля которых никакая империя на Ближнем Востоке рассчитывать на гегемонию не могла.

Для всех государств одной из главнейших задач было поддержание социально-экономического status quo и избавление от издержек капиталистических практик, ведших к обнищанию большинства и обогащению меньшинства. Использовали капиталистические практики все, у кого были те или иные активы и возможности обмена; другое дело, что активы большинства были ничтожны и влияния не имели. Империи предпочитали взимать ренту, купировать конфликты, строить инфраструктуру за счет местных сообществ, но проводить их социальную трансформацию с целью капитализации не могли и не умели. В этом смысле даже самые умелые правители оставались заложниками коммуникации сообществ и условий их взаимодействия. Риск чрезмерной дифференциации населения и разрушения локальных институтов управления был слишком велик. Образцовым капиталистическим государством древности был Карфаген, чья олигархия столетиями поддерживала свою власть в городе и последовательно расширяла сферу политического и экономического влияния своего сообщества в Средиземноморье. Однако внутренняя слабость этого государства, заключавшаяся в эксплуатации контролируемых областей вместо их относительно равноправного включения, предопределила его крушение в схватке с Римом, который так или иначе включал своих союзников в совместное управление.

Как правило, управление расширявшихся империй находилось в руках военных из числа аристократов, следивших за политическими контактами и уплатой дани покоренными сообществами. Эта институциональная структура была наиболее дешевой и подходила для замкнутых, слабо контактирующих сообществ. Дальнейшее развитие такой бюрократии предполагало разделение военных и гражданских функций и периодическую ротацию немногочисленных управляющих. Вследствие чрезмерных полномочий такой администрации локальный властный монополизм, совмещение личных и государственных интересов вкупе с концентрацией частных активов аристократии и капиталистов были главным ее бичом во все времена. Относительно низкий уровень урбанизации делал местную аристократию основным заинтересованным участником в деле взаимодействия с империей. Характерным для такого типа организации было Персидское царство VI–IV вв. до н. э. и империя Маурьев IV–II вв. до н. э., охватывавшие максимум цивилизованной территории. В подобных «рыхлых» государствах взаимная включенность сообществ была слабой. Элиты таких империй с легкостью демонстрировали стремление к завоеваниям, но с прекращением военной экспансии начинался сепаратизм. Как только перемещение и распределение активов среди верхушки заканчивалось, регионы переставали нуждаться в империи.

Преимущества разомкнутого типа организации перед традиционным были продемонстрированы урбанизированными сообществами приморской Греции, которые не только создали массовую культуру и массовую капиталистическую экономику того времени, но и совместили организационные возможности капитала с политической властью и военной мощью. Греческие полисы VI–IV вв. до н. э., а за ними эллинистические государства проводили целенаправленную политику расширения рынка, введение местного самоуправления и боролись с образованием чрезмерных скоплений активов в отдельно взятых руках. Все эти реформы были не случайны, им предшествовали века спонтанного расширения рынка и подчинения сообществ, проводившихся наиболее крупными и влиятельными государствами Евразии. Для территориальных государств, как и для торговых городов, такая политика была логичной, ибо она связывала территории, делала их зависимыми друг от друга и приносила доход. Аналогичные процессы шли в Индии и Китае, где социально-экономическая активность урбанизированных сообществ толкала элиты на создание все более обширных государств: дифференциация сообщества ломала традиционную замкнутость и статичность социальной структуры, как это происходило в империи Нандов V–IV вв. до н. э. и в период позднего Чжоу V–III вв. до н. э.

Трансформация социальных структур евразийских сообществ позволила совместить частный капитализм с государственной политикой: Карфаген, греческие полисы. Промежуточное положение занимали эллинистические государства, Рим, индийская династия Нанда, династия Хань, где государственная политика была отделена от интересов капитала, но использовала и поддерживала даваемые капиталом социально-экономические и политические возможности. В случае доминирования центральной власти в развитых странах появлялись образцы государственного капитализма: эллинистический Египет, империя Цинь. Наиболее полно эти преобразования нашли себя в Китае, где Ши Хуанди понадобилось всего десять лет, чтобы превратить почти все сообщество в частную собственность своих приближенных, а государству придать капиталистическую и автократичную форму. Отдельный пример являла Индия, где трансформация структуры варн в плотных и полиэтничных сообществах привела к созданию системы каст как социального регулятора, следствием чего было отсутствие государственной бюрократии.

Однако сколь бы динамичными ни были общественные отношения в период расцвета такой политики, исход был одинаков: торговые монополии, концентрация земельных активов, архаизация коммуникации и дестабилизация государства, которое либо распадалось, либо возвращалось к традиционным формам управления. Греция столкнулась с кризисом полисов в IV в. до н. э., эллинистические империи — во II–I вв. до н. э. Достигнув пределов накопления, крупные капиталы конвертировались в государственные должности и крупные земельные поместья, экономика которых носила замкнутый характер, а владельцы, в силу своего элитного статуса, избегали уплаты налогов.

Как следствие, сообщества не могли обратить процесс концентрации активов в инструмент внутренних институциональных изменений и последовательного включения периферийных сообществ. Эта работа осуществлялась путем завоеваний и в конце концов привела к новой эпохе мировых империй. Расширение цивилизации и упрочение ее внутренней связности позволило политическим юрисдикциям достичь максимального контроля над территориями вдоль Евразии на рубеже I–II вв. н. э., находившимися под властью четырех империй, обладавших политическим контролем над экономическим взаимодействием сообществ. Римская, Парфянская, Кушанская и Ханьская империи жили с ренты за контроль торговых путей, перераспределяя средства в обустройство инфраструктуры, управление городами и сельскими областями.

Общим инвариантом социального управления в империях было одновременное поощрение государством как частной инициативы, так и форм коллективного самоуправления и центрального регулирования (в большей или меньшей степени). В том или ином виде государства наиболее развитых и богатых сообществ обзавелись бюрократией и рационализировали управление сообразно частным и коллективным запросам сообществ.

Международные и этнические торговые и финансовые сети существовали с тех самых пор, как появились частная собственность и частная торговля. За исключением капиталистических морских сообществ и Ассирии, эти торговые иерархии сетей не включались в создание государственных институтов и страдали от вторжений варваров в периоды регресса. С расширением и упрочением империй торговые и финансовые объединения наиболее развитых регионов росли в пределах безопасных государственных юрисдикций.

Но процветание империй оказалось временным. Логика дифференциации, которая предполагает одновременную фрагментацию и концентрацию связей и активов, способствовала монополизации экономических возможностей сообществ среди ограниченного круга лиц. Бурное развитие рынка и в Римской, и в Парфянской, и в Ханьской империях само приводило себя к концу: концентрация капитала и земельных активов делала сказочным существование верхушки, но те, кого называют средним классом, беднели и возвращались к примитивной социальной жизни. Хотя капитал оказывался способен на временную трансформацию отдельных сообществ и в такие моменты наблюдались поразительная социальная экспансия и усложнение отношений сообществ, социальная среда их связей

была недостаточной, чтобы придать капитализму современный вид.

Экономические контакты между империями создавали региональные и локальные связки «центр — периферия», что вело к чрезмерному накоплению капитала на одном конце и разрушению социально-экономической организации на другом. Более успешные и эффективно организованные сообщества включали экономически и политически зависимые области в качестве периферийных экономик, происходила фиксация в системе разделения труда, а естественное выкачивание капитала блокировало рост сообществ.

Но и внутри преуспевающих сообществ события шли по аналогичному сценарию. Так, отрицательный баланс Рима в торговле с Индией и в целом с Востоком продолжался в виде тех же отношений между урбанизированной частью империи в Восточном Средиземноморье и аграрной в Западной Европе. В Иране эта ситуация разворачивалась между городами Междуречья и периферийными территориями: сначала в виде кризиса эллинистических государств во II–I вв. до н. э., затем в Парфии II–III в. и в Сасанидском Иране VII в. В Индии касты спасали сообщества, но не государства, и колебания вдоль торговых путей разрушали индийские империи так же легко, как и собирали. В Китае правление династий Старшая и Младшая Хань каждый раз заканчивалось кризисом социальной структуры общества в I и III вв. соответственно.

Когда социально-экономическая деятельность сообществ приводила большую часть людей к перманентному банкротству, находились два выхода. Либо обратная трансформация социальной системы к более примитивным, замкнутым формам организации и деятельности, либо попытка тотализации сообществ государственной бюрократией. Первый вариант был испробован Западной Римской империей, Ираном, Китаем, причем Китай за свою историю испытал такие кризисы далеко не однажды. Второй вариант был выбран Восточной Римской империей. Значительная замкнутость государств в отношениях друг с другом, частое использование политики насилия делали невозможным перевод капитала в пределы других юрисдикций с сохранением его стоимости или прав на активы. Основные инвестиции направлялись в скупку земли, в связи с чем в Риме, Иране и Китае кризис III в. сопровождался одновременной социальной деградацией и процветанием очень узкой прослойки богатейших собственников. Исчезновение общественного богатства разоряло государство, которое отдавало свои функции частным лицам за откуп или по обязанности, что делало положение и верхушки, и остального сообщества крайне нестабильным. Урбанизированные формы жизни такой ситуации вынести не могли и регрессировали до положения замкнутых аграрных сообществ. Одной из реакций государств на плачевные события стали попытки унификации империй с помощью бюрократии и идеологии, то есть религии. С политической точки зрения религиозная унификация понятна, так как обратной стороной процесса был сепаратизм приверженцев негосударственных религий. Социально-экономическим следствием политики навязывания общей веры являлись разорение и физическое уничтожение несогласных, сделавшие Византию и Иран неспособными противостоять натиску арабов в VII–VIII вв.

Мировая система коммуникации сообществ последовательно расходилась по континентам, но плетение связей было неровным, с разрывом контактов и перепадами регресса, и вело не столько к прогрессу техники и знания, сколько к пространственному расширению цивилизации и социальному включению все новых сообществ. Вялая структурация процессов, формирование связей периодически приводили к локальным и региональным размыканиям сообществ, что сопровождалось распусканием разнообразных контактов и складыванием их в динамичную систему отношений.

Неравномерность концентрации активов и контактных возможностей делала институциональные структуры сообществ недееспособными, на какое-то время евразийская система распадалась, но затем вновь распускала экономические сети и приводила их под контроль юрисдикций. Великое переселение народов II–VII вв. было такой же миграцией варваров, как и многие до него, но одной из самых крупных, и затронуло Евразию на всем ее протяжении с востока на запад. Обширные рыночные связи вызвали появление аристократии, рост населения и приватизацию в варварских сообществах. Это движение не было бы столь массовым и повсеместным, если бы не кризис империй, а до этого их расцвет. В итоге главными жертвами этой миграции стали Западная Римская империя и северный Китай. С V по X в. на северо-восточной, северной, северо-западной периферии развитых сообществ создавались варварские государства, оседлые и кочевые: те из них, кто процветал, все так же, как и раньше, приторговывали рабами, а кто не мог — прозябали.

Следующий виток взаимосвязей регионов запустили династия Тан в Китае VII в. и арабы в VIII–IX вв. После пятисот лет ощутимого (за некоторыми исключениями) регресса Евразия и Северная Африка вступили в период нарастающей экономической интеграции и попыток создания мировых империй, достигший максимального развития к XVI в. То, что называют «феодализмом», было империей кочевников, коей на первых порах являлся Халифат; аристократический режим династии Тан формировался в условиях раздробленности, последовавшей вслед за разрушением государства династии Хань и вторжениями кочевников. Вслед за политическим объединением территорий под властью новых империй пришел черед их обустройства с помощью городской экономики и бюрократии.

Сама интеграция Халифата стала реакцией на дискриминацию немусульман в общей юрисдикции. Поначалу мусульмане не платили налогов, но с массовым переходом населения в ислам государство теряло налоговую базу, а восстания подрывали стабильность. Династия Аббасидов возродила персидскую традиционную структуру управления, а сообщества получили общее пространство для ведения дел, образовав последовательную цепь развитых регионов в Испании, Северной Африке, Сирии, Ираке и Хорезме. Связи с христианскими сообществами Халифата возродили Восточную Римскую империю — Византию, которая в VIII–X вв. также пережила расцвет городской экономики и культуры, что, в свою очередь, сказалось на развитии Италии и появлении Киевской Руси. Благодаря всеобщему подъему наряду с территориальными сообществами росли экстерриториальные объединения, прежде всего торговые, среди которых одним из самых любопытных были еврейские торговые сети. Они охватывали Европу, Северную Африку и весь Ближний Восток, а на Северном Каспии вместе с кочевыми хазарами создали торговое полукочевое государство.

Большая плотность Китая и непомерные размеры рынка способствовали появлению административной системы мандаринов, чьи управленческие инструменты оказались непревзойденными вплоть до времен Европы XIX в. Помня уроки прошлого, администрация Тан последовательно ограничивала скопления крупных частных активов и защищала сельские сообщества, жившие с рынка, но не снимавшие с него сливки. Рынки, взаимосвязи которых вызвали империи, цвели вместе с городами, и началась экономическая экспансия в Юго-Восточную Азию. Индийский океан стал полностью взаимосвязан со всеми побережьями, кроме Австралии: появились урбанизированные капиталистические государства, такие как Чола в Индии и первые торгово-пиратские государства в Индонезии (Шривиджайя и Матарам), созданные при помощи индусских купцов. Поддержанные капиталом Халифата, мусульманские купцы прибрали к рукам торговлю в Западной Индии и отчасти Индонезии, не меньшим был натиск индусских купцов в Юго-Восточную Азию. Так же как и на Западе, только в большем объеме, создавались обширные экстерриториальные торговые сети мусульман, индусов и китайцев. С этого времени ЮВА стала самым богатым рынком мира вплоть до конца XVIII в.

Развал Халифата и Танского Китая в IX–X вв. произошел в тех же условиях, что сгубили древние империи. Китай оказался в пучине сепаратистских устремлений провинций, стремительно теряя контроль над Центральной Азией, и развалился. Северная часть страны надолго попала под контроль кочевников Южной Сибири. Но уже в X в. многочисленные социально-экономические связи сообществ Китая помогли государству объединить страну и создать один из самых удачных образцов капиталистического, крайне урбанизированного общества. В это время успешно совмещается государственный и частный капитализм, а крестьянские общины массово включаются в рынок. Но и его уже в конце XI в. настигла та же участь. Администрация Сун осознавала проблему чрезмерной концентрации активов и обеднения населения, но целерационально изменить положения дел не смогла.

В своей новой версии следующая, Южная Сун оказалась еще более урбанизированной, отличаясь высокой культурой, изощренными административными, фискальными, монетарными практиками управления. Гигантские объемы экономики способствовали экспансии китайских буржуа в Юго-Восточную Азию, где Китай стал политическим и экономическим гегемоном до XV в. Тогда же в Юго-Восточной Азии обозначилась тенденция к купированию военных конфликтов и разрешению их преимущественно мирным путем, к чему иные страны пришли гораздо позже. Условием такой тенденции, без сомнения, была зависимость участников друг от друга на обширном общем рынке и сложности ведения войны в регионе островов и побережий.

В Халифате процветала торговля на дальние расстояния, но социально-экономической интеграции сообществ не произошло. С монополизацией рынков и укрупнением частных активов состояние урбанизированных зон, особенно в Ираке, начало ухудшаться, а провинции охватила волна сепаратизма. На Ближнем Востоке и в Византии экономика стала аграрной и появились обширные земельные поместья аристократии. Империя распалась на ряд враждующих государств и подверглась непрерывным атакам кочевников Центральной Азии и Южной Сибири.

Включение кочевых племен в рыночный обмен с империями взращивал варварскую аристократию и политические притязания на экономические активы. С этого времени для Ближнего Востока и Средней Азии главной внешнеполитической проблемой оказались внешние вторжения, которые сопровождались неизменным разрушением инфраструктуры, политической анархией, процветанием торговли роскошью и угнетением остальных социально-экономических возможностей сообществ. В Китае династия Сун еще активнее откупалась среди кочевников посредством дани, силясь отвратить их от военных действий, но следствием было лишь появление такого феномена, который превзошел все остальные военные экспансии.

Начавшись как обычное кочевое государство, монгольская империя подчинила себе как минимум половину цивилизованной и варварской Евразии и поддерживала свое существование регулированием торговли роскошью и развитой фискальной системой, заимствованной у китайцев. Наибольшую выгоду от очередного объединения Евразии получили немногие представители крупной буржуазии и аристократии, как монгольской, так и зависимых сообществ. Но и здесь скорость обменов и объемы накоплений в первой трети XIV в. достигли пределов: падение экономики подточило власть монголов в Китае и ослабило их государства в Центральной Азии.

Одним из следствий раздробления Халифата было ускорение развития средневековой Европы. Принято считать, что та система сообществ, которая сложилась после захвата германцами Западной Римской империи, является наиболее «чистым» выражением феодализма и даже знаменует собой переход к какой-то новой эпохе. Есть повод усомниться в этой точке зрения. В самой системе рассредоточенного управления территориями с помощью профессиональных военных из числа аристократов, выполняющих функции администрирования, суда и распределения доходов, ничего нового нет. Рост экономических взаимосвязей с течением времени, усложнение социальной структуры, военные экспансии, создание процветающих урбанизированных регионов, объединение их в пределах все больших юрисдикций, появление бюрократии — все эти процессы уже происходили на планете по многу раз, и здесь европейцы не ввели ничего нового.

Феодализм не являлся какой-то новой ступенью в развитии, скорее это были обыкновенные аграрные сообщества, замкнутые, бедные и неграмотные, чье вхождение в систему экономических взаимосвязей Евразии вызвало сначала расцвет и затем резкий кризис. Внимание исследователей эта эпоха привлекает в связи со своей длительностью, с V по XIV вв., но именно такая длительность и более чем скромные результаты социально-экономических и политических достижений средневековых европейских сообществ должны дать повод усомниться в их исключительности или рассмотреть эту исключительность под другим углом.

Нам известно, что за тысячу лет со времени падения Римской империи Европа прошла только один масштабный институциональный кризис в XIV в. (Каролингская империя и Киевская Русь лишь отчасти идут в счет, поскольку были слишком примитивны). За тот же срок Китай успел трижды оказаться в таком положении: кризис династии Тан в IX в., Сун в XI в. (не считая гибели Южной Сун вследствие монгольского вторжения) и исчезновение монгольской династии Юань в XIV в. Центральная Азия и Ближний Восток дважды пережили подобный кризис: в IX в. в Халифате и в XIV в. в монгольский период (не считая случая Ифрикии в XI в.). В Европе налицо более низкая динамика процессов коммуникации, что объясняется малочисленным населением, редкими внутренними и внешними контактами, примитивностью экономики и соответствующими объемами капиталов.

Во внешней и внутренней политике европейские государства оставались катастрофически бедными и слабыми вплоть до XVII в. включительно, а центральная власть постоянно оспаривалась верхушкой аристократии. Потеря мусульманами контроля на Средиземном море в XI в. вследствие внутренних конфликтов (Северная Африка в это время пережила социально-экономический кризис и атаки кочевников из Сахары) позволила европейцам ускорить интеграцию в евразийскую систему сообществ. Их военная экспансия сопровождалась ростом торговли и производства в городах, сосредоточивавших все большие объемы капитала и вторгавшихся на рынки Ближнего Востока. Но даже в таком виде, а тем более после кризиса XIV в. европейские сообщества оставались гораздо менее развитыми, а их государства менее могущественными, нежели Ближний Восток, Индия, ЮВА или Китай.

В XIV в. большая часть евразийских сообществ переживала перманентный политико-экономический кризис, сопровождавшийся в середине века чумой и многочисленными войнами, в особенности в Европе и Центральной Азии. Наиболее самодостаточными и развитыми регионами оставались Индия и ЮВА, чьи экономики отделались минимальными потерями, но в Индии вследствие кастовой системы политические режимы мусульманских и индусских государств оставались нестабильными до конца XV в., пока Северная Индия не была завоевана династией Великих Моголов. С конца XIV в. начался новый подъем, благодаря которому состоялась централизация Китая при династии Мин; такие же процессы отмечаются на Ближнем Востоке: в Турции и позднее в Иране. К XVI в. сообщества от Средиземного моря до Японии опять создали богатейшие рынки, на которых в пределах обширных империй процветали и капиталистические города, и традиционные сообщества.

Восточные страны обладали самой крупной торговлей и самым разнообразным производством, так что поток драгоценных металлов устойчиво шел с Запада на Восток: Индия, ЮВА и Китай в силу наиболее многочисленного и плотного населения были конечными пунктами назначения золота и серебра, а Турция и Иран помимо внутренних рынков были перевалочными пунктами для торговли с Африкой и Европой. Индия, ЮВА и Китай находились в центре мировой экономики; величина их рынков, составлявшая более половины мирового ВВП, и степень урбанизации сделали остальные регионы в той или иной мере их экономической периферией. Китай, обладающий не только одной из самых развитых экономик, но и самой дееспособной бюрократией, уже в первой четверти XV в. предпринял экспедиции для нахождения и описания новых земель.

Аппарат государственного управления новых империй, как правило, был открыт для представителей всех социальных групп, стремившихся сделать карьеру чиновника. Ввиду своего превосходства Индия и ЮВА были открытыми экономиками и допускали на свои рынки всех, кто был готов платить, продавать и покупать. Государственная политика в отношении сообществ в рамках традиционной структуры придерживалась поощрения среднего класса (мелкого и среднего уровня торговли и производства) и ограничения влияния крупных собственников. Дальше всех в этом пошел Китай, который при династии Мин в середине XV в. во избежание усиления крупного бизнеса сделал всю внешнюю торговлю государственной и запретил приватизацию земли.

Европа того времени оставалась ярко выраженной периферией, но с XV в. также переживала подъем городской экономики, главным образом в Италии, Германии и Бенилюксе. Среди европейских сообществ выделяются небольшие капиталистические государства Италии, по отношению к которым остальные страны в той или иной степени выступали должниками либо просителями. Эти процессы так и остались бы региональными, но настойчивые попытки португальцев и испанцев (финансируемые итальянцами) сначала привели к проникновению в Африку, Индию и ЮВА, а позже к открытию и оккупации Америки. Подъем урбанизации, рынков и накопления капиталов в ходе исторического процесса часто шел вслед за созданием заморских колоний, в том случае, если эти завоевания финансировались городской буржуазией. Так было с колониями Финикии и Греции в Средиземноморье; немецкими колониями в Прибалтике; индийскими и китайскими колониями в Индокитае и Индонезии. Америка не являлась исключением, а по своим размерам, добыче драгоценных металлов и прибыльности производства превзошла все предыдущие колониальные экспансии, хотя эффект открытия Колумба сказался не сразу и в разных сообществах по-разному.

Испания и Португалия пережили кратковременный политический взлет, но были не в силах использовать свои завоевания в полной мере, прежде всего из-за недостаточности капитала, отсутствия широких деловых сетей и самостоятельных производств. Большая часть прибыли досталась итальянским, немецким и нидерландским торговцам, промышленникам и банкирам. В среднесрочный период почти весь добытый драгоценный металл ушел в Индию и Китай, и чем больше европейцы интегрировались в азиатские рынки, тем быстрее шел процесс перекачки металлов на Восток. В долгосрочный период американские колонии прежде всего усилили капиталистические сообщества, способствовали их политическому размежеванию с метрополиями и созданию собственных государств. Способность городских сообществ Северной Европы совместить интересы капитала, власти и всех социальных групп привели к созданию обширных торговых и производственных сетей, экономическому росту в ходе урбанизации и обусловили то, что, прежде чем металлы покидали Европу, они превращались в капитал.

Особенность системы международной политико-экономической коммуникации сообществ до XIX в. заключалась в том, что она была децентрализованной. Отношения «центр — периферия» обусловливались объективными и неуправляемыми факторами типа численности и плотности населения, климата, особенностей пространственного размещения сообществ. Этим естественным путем наиболее развитыми сообществами становились не только самые урбанизированные и капитализированные, но и самые многочисленные, которые не нуждались в целенаправленной трансформации, хотя такие примеры и были. Слабые экономики, их города и сообщества всегда зависели от более сильных и богатых экономик, и как в Парфии I в., так и в Европе XIII в. или Индии XVI в. наблюдались отношения «центр — периферия».

Но возможности совмещения капитала и власти и поддержание этой связки государственной политикой оставались ограниченными. Большинство населения, будучи сельским, вовлекалось в эти процессы лишь отчасти, поэтому основными инструментами государственного воздействия на сферу капитализма были репрессии и присвоение частного капитала. Ведение последовательной политики в пользу капиталистов было убийственным, пока сообщества оставались бедными и замкнутыми, а капитал как средство организации уступал власти. Монархи, безусловно, постоянно вмешивались в дела торговцев и банкиров, но направлять потоки капитала, манипулировать чужими экономиками и трансформировать собственные сообщества были неспособны. То же и малые капиталистические государства, будь то в Италии или Индии. Их капитал мог быть велик, но возможности его конвертации в политическую власть весьма ограниченны: порой они могли быть с царствующими коллегами на равных, но не возвыситься над ними.

Поэтому подъем мирового капитализма произошел в Европе, когда последняя включилась в мировой рынок в XV–XVI вв. Географически многие государства этого региона имели возможность коммуникации за счет протяженного побережья, но, к сожалению для них, Европа находилась на задворках развитого мира. Следствием такого положения было то, что территориальные аграрные государства были бедными и слабыми, а капиталистические городские государства, контролируя контакты с остальным миром, были достаточно сильны, чтобы им противостоять. Более того, европейские государства были слабы перед аристократией своих сообществ и вплоть до XVI—XVII вв. не способны централизовать управление подчиненными территориями. После централизации и создания системы бюрократии большие государства все равно оставались зависимыми от иностранных капиталов и их владельцев, поскольку размеры внутренних рынков каждого из них были малы, а плотность и величина населения невелики. Торговые и финансовые олигархии итальянских, немецких городов-государств и Нидерландов, выступив соперниками и партнерами аристократии, воспользовались слабостью институтов традиционной организации и смогли навязать свою власть, интересы и политику поначалу своим, а позже и остальным европейским государствам, чьи попытки совладать с капиталом привели к невиданному расширению бюрократического контроля над жизнью человека.

Посредством этой зависимости и участия в расширяющемся мировом рынке Европа смогла преодолеть разрушительный характер трансформаций, с конца XVI в. обратив их в более управляемый процесс изменений системы социальной коммуникации. Благодаря политической раздробленности общеевропейского пространства и подчинению государственной власти политике капитала европейские сообщества смогли воспользоваться потенциальными возможностями мировой системы коммуникации, максимально расширив свое влияние.

Политическая и экономическая слабость территориальных государств способствовала сохранению и усилению влияния частного европейского капитала. Менялись его владельцы, но сам капитал, переходя от итальянцев к немцам, голландцам и британцам, сохранялся и приумножался; вместе с ним росли и возможности по организации сообществ. К тому времени, когда эти сообщества напрямую включились в евразийскую политико-экономическую систему, европейские капиталисты, их деловые организации и политическое влияние уже были достаточно велики, а традиционные европейские государства все еще слабы. Двойное управление институциональными отношениями в качестве государственной юрисдикции и публично заверенной, единичной частной собственности сделали систему коммуникации капиталистических сообществ Западной Европы более динамичной: способной к изменениям сквозь сопротивление входящих в нее сообществ и предшествующих институциональных порядков. Так что дальнейший виток коммуникации образовался под возрастающим институциональным влиянием капитала. В итоге международная система управления капиталом была учреждена европейцами в мировом масштабе, замкнув политико-экономические отношения региональных сообществ в централизованную систему институций.

С того времени, как это произошло, централизованная система институционального управления политическими и экономическими отношениями сообществ периодически трансформировалась и меняла своих «операторов». Но проблема управляемой трансформации осталась по сей день и, похоже, регулярно будет становиться актуальной. Поддержание контроля и управляемости значительных масс капитала со стороны некоторых деловых и политических организаций в каждом новом цикле самоорганизации европейских сообществ снижало степень разрушительности неуправляемой динамики и увеличивало способности к социальной трансформации.

Благодаря такому региональному фактору маленькие прибрежные и островные сообщества смогли сначала выдвинуться в торговле, создать урбанистическую культуру и развитое производство; включившись в мировой рынок, накопить большие объемы капиталов и использовать их в деле целенаправленного экономического и политического подчинения своих соседей. Успехи милитаризации, сопровождавшие эту борьбу, помогли в дальнейшем завоевать восточные сообщества. Последние, в Индии и Юго-Восточной Азии, придерживались политики открытого рынка, где все решали качество и цена, а их государства не вмешивались в дела банкиров и торговцев до тех пор, пока не становилось поздно.

С конца XVI в. во всех евразийских регионах опять возникли кризисные явления, политическая и экономическая жизнь сообществ стала нестабильной. В Китае бюрократия оказалась поражена всепроникающей коррупцией, выросли личные состояния мандаринов и крупных буржуа, остальное население обнищало, а государство потеряло дееспособность. В Турции провинциальная и столичная элита увеличили свои земельные владения, крупная буржуазия вытеснила с рынков средних и мелких предпринимателей, а экономика стала аграрной. В Европе население Испании и Италии также нищало соразмерно с ростом богатства верхушки буржуазии и аристократии, а империя Габсбургов переживала ряд дефолтов. Кризисные колебания сказались на Индии: в империи Моголов военные и аристократия расширяли свои владения, росла степень эксплуатации сельских общин; города западного побережья сталкивались с нехваткой спроса на продукцию, что вызывало вспышки голода.

Последствия этих процессов зависели от региональных особенностей сообществ, их способностей воспользоваться возможностями мировой системы коммуникации и совместить их с вопросами государственного управления. Диссенсус политико-экономических отношений итальянских и немецких государств, их элит не дал объединить эти страны, расширив пространство взаимодействия, и даже сам такой вопрос в повестке дня не стоял. Экономическая и политическая власть в Европе сместилась из Средиземноморья в Нидерланды, где буржуазия и государство были не в состоянии подавить друг друга и потому пошли на союз. Турция надолго стагнировала. В Китае в середине XVII в. исчезла династия Мин, сама страна была захвачена маньчжурами — кочевниками с севера, немедленно возродившими классические административные порядки: государство поощряет деятельность средней и низшей страт сообщества, пресекает концентрацию крупных частных активов. В империи Моголов выход из кризиса был двойственным: попытка религиозной унификации сообществ (насаждение ислама) и новые завоевания. Итогом этих усилий стала перманентная гражданская война в Центральной Индии и смещение предпринимательской активности с западного побережья на восточное.

Европейцы, дотоле бывшие лишь одними из многих на рынке Индийского океана, смогли постепенно воспользоваться ситуацией. Торговые европейские компании с самого начала своего присутствия использовали военное насилие как средство устранения конкурентов, но пока империя Моголов находилась в зените, воевать предпочитали в Индонезии. Чем сильнее в Индии разгорались гражданские войны, тем большим было присутствие европейцев. Пока индийские государства были сильны, они не видели причин устранять «людей в шляпах», а когда наступил период кризисной перестройки, было уже поздно. Опираясь на местных союзников из числа индусской аристократии и буржуазии, британцы вытеснили остальных европейцев и к концу XVIII в. полностью подчинили индийскую исполнительную власть и торговлю. Они максимизировали свои доходы за счет непомерного налогообложения и присвоения наиболее прибыльных отраслей. Поскольку британское машинное производство все равно проигрывало индийскому и в цене, и в качестве, последнее было принудительно подавлено, страна низведена до поставщика дешевого сырья с монопольной привязкой к британской продукции, а сообщество стремительно регрессировало. Так было продемонстрировано, что не обязательно разрушать покоренные страны военным способом, это можно сделать экономически и получать стабильный доход.

Итак, с момента появления первых иерархических сообществ и до нашего времени система мировой коммуникации прошла множество рассеянных и связанных друг с другом циклов роста и кризисов институциональной организации. Колебания интенсивности развития сообществ носили эндогенный и экзогенный характер одновременно, поскольку для некоторых из них, например в Египте, Индии и Китае, локальные связи долгое время значили больше, чем региональные или континентальные. Все же благодаря инверсивности отношений пространственная рассеянность не стала помехой и система коммуникации связала сообщества сквозь череду приливов и отливов взаимодействия, так что локализованные пространства колебаний постепенно глобализировались и объединялись общим социальным временем, несмотря на различия в институциональной компоновке.

Выделенные неравномерные циклы дифференциации/концентрации отношений выражают динамику политико-экономического взаимодействия сообществ. Несмотря на различия мест и времени событий, вовлеченных сообществ, природа циклов совершенно одинакова, разница лишь в охвате и длительности выделяемых процессов. Эти циклы образовывались благодаря развитию рыночной экономики, расширению контактов и разделению труда, накоплению капитала урбанистическими сообществами и последующему их политическому объединению в рамках империй. Каждый такой подъем заканчивался с достижением пределов институциональной структуры сообществ и оборачивался кризисом политико-экономических отношений, разрушением государств и деградацией городской экономики.

Между некоторыми циклами, когда институциональные кризисы способствовали обширным миграциям, отмечаются периоды регресса, например с XIII по VIII в. до н. э. и с III по VIII в. н. э. После вовлечения варварской периферии восстановление, подъем и расширение сообществ выказывали тенденцию к ускорению. Например, с VIII в. до н. э. до III в. н. э. и с VIII в. н. э. по XVI в. н. э. появление развитых урбанизированных сообществ, их объединение в рамках сухопутных империй происходило по нарастающей. На одних и тех же территориях временной промежуток между крушением одних сообществ и появлением следующих уменьшался, а расширение государств происходило все быстрее и быстрее. Весьма характерно то, что период безусловного процветания и/или объединения сообществ в границах обширных империй, а позднее в рамках влияния капиталистических гегемонов занимал промежуток в среднем около ста лет. Движение к пиковому состоянию, особенно если исходно сообщества были неразвитыми, могло занимать длительное время, но дойдя до максимума своего развития и роста, система взаимодействия на нем никогда долго не задерживалась. Чем большим был охват системы коммуникаций и чем больше появлялось урбанистических сообществ, тем шире и плотнее становился международный рынок, и восстановление после институциональных кризисов происходило достаточно быстро. Как было показано на примере Европы, длительность и результаты этих циклов служат вполне ясным указанием на уровень развития региональных политико-экономических систем.

Уже первые развитые урбанистические сообщества попытались подчинить максимум территорий и таким образом замкнуть на себя социальное пространство и время. При этом было испробовано все разнообразие типовых практик, которые общество использует сегодня. Однако эти попытки были неудачны, так как любое образование оказывалось временным. Относительная ригидность социальных институтов и трудности с их целенаправленным изменением не позволяли варьировать композиции отношений власти, капитала и труда на территориях взаимозависимых юрисдикций. Случай Европы интересен как раз тем, что, начавшись с весьма невыгодных позиций, ее подъем в течение двух циклов,

V—XIV вв. и XV—XVI вв., помог, во-первых, с оккупацией и ограблением Америки максимально расширить и уплотнить мировой рынок и, во-вторых, ввиду слабости государственной централизованной власти в Европе капиталистические организации смогли установить контроль над государствами.

Объединение экстерриториальных возможностей капитала и территориальной государственной власти позволило покорить те сообщества, которые, существуя в общем взаимосвязанном международном рынке, следовали традиционной институциональной политике, разделяя власть и капитал. Возрастание связности и плотности международного рынка, включение варварской периферии постепенно купировали трудности кризисов. Схожая динамика наблюдается в Индии в XVIII в. с падением империи Великих Моголов, когда появились государства, опиравшиеся как на военную силу, так и на торговые сети, снабжавшие их капиталом. Но, в отличие от Европы, эта динамика была нарушена иноземным торговым и военным присутствием.

Благодаря растущему мировому рынку капиталистические сообщества смогли навязать соответствующую систему отношений к XVII–XVIII в. на региональном уровне в Европе, а в XIX в. во всем мире. Этот контроль, в частности, выразился в том, что если у ранних сообществ пределы роста оборачивались расширением земельных анклавов, то теперь эти же пределы роста вели к доминированию финансового сектора, при помощи государств аккумулировавшего капиталы среди крупнейших финансовых организаций. Во время институциональных кризисов часть этих капиталов уничтожалась, менялись как система отношений сообществ, так и роль конкретных юрисдикций и деловых организаций. Дальнейшее развитие мировой, теперь уже капиталистической, системы также шло циклически. Но увеличивавшаяся степень контроля мировых экономических и политических отношений позволяла относительно быстро купировать последствия институциональных кризисов, хотя предотвратить их без перестройки системы коммуникации сообществ, власти и капитала оказалось невозможно.

§4. In statu nascendi

Три великие обязанности имперской геостратегии заключаются в предотвращении сговора между вассалами и сохранении их зависимости от общей безопасности, сохранении покорности подчиненных и обеспечении их защиты и недопущении объединения варваров.

З. Бжезинский

Слияние капитала и власти, происшедшее по всей Европе в XVII–XIX вв., а в остальном мире в XIX–XXI вв., имеет самые разнообразные последствия. Становление системы коммуникации глобального капиталистического общества все еще продолжается, и процессы роста и развития сообществ в рамках этой системы далеки от завершения. Растет как динамика отношений в увеличивающемся и усложняющемся социальном пространстве человечества, так и устойчивость порождающих эту сложность процессов. Происходит нарастание однообразия формальных институтов, норм и образования при разнообразии локальных изменений совместного пространства коммуникации в отдельных аспектах или на отдельных территориях.

Капиталистическая экономия власти способствовала расширению бюрократического контроля над процессами социально-экономической организации в меркантилистских государствах, в XVIII–XIX вв. превзойдя восточные традиционные империи по способности манипулирования институтами своих сообществ с целью их большей доходности. Это было частно-государственное капиталистическое партнерство, одержимое тотальным учетом полезного продукта, чрезмерными военными тратами и централизацией. В дальнейшем учет экономических деяний, здоровья, образования и перемещения индивидов и групп позволил государству воздействовать на каждого человека. Современный тип государственного администрирования вышел из этого слияния бюрократического контроля и частного накопления средств. Цепь финансовых отношений частных лиц укротила Левиафана, сделав его ручным и договороспособным.

Предшествующая традиционная система отношений разводила капитал и власть, в связи с чем централизация выстраивалась вокруг бюрократии и монарха, которые были не в состоянии управлять внешними экономическими отношениями, ограничиваясь посулами и насилием с целью контроля тел и территорий. Капиталистическая гегемония не стремится максимизировать власть или территорию. Она заинтересована в сохранении зависимости участников от своей власти в той мере, в какой это позволяет извлекать прибыль внутри имеющейся институциональной структуры, и централизация власти сообщества подчиняется данному императиву.

Такая форма структурации социальных отношений и вообще важность прибыли наравне с властью сложилась благодаря двойственной организации управления сообщества, исходя из интересов обладателей власти и капитала, как крупных институциональных организаций (государств, деловых предприятий), так и групп частных лиц (монархов, аристократии, бюрократии и буржуазии). Патовая ситуация элит и достижение консенсуса в вопросах управления ограничивали монополизм отдельных групп и расширяли социальное пространство, увеличивая вариативность его возможностей и эффективность принимаемых решений. За счет этого к плодам расширенного участия допускались не только элиты, но и остальная часть сообщества, средний и нижний «классы». Рост доходов позволил им претендовать на расширение прав, и постепенно выстраивалась конструкция политической демократии все большей степени массовости. Элиты неизменно препятствовали этому процессу, но в моменты кризисов были вынуждены подчиняться, так как расширенный общественный договор сохранял их власть и давал новые возможности для роста. По сути, двойная структура власти и капитала служит основой демократии, недаром все стабильные демократические сообщества являются парламентскими плутократиями.

Здесь необходимо отметить различие между политической демократией и гражданским управлением. Гражданское управление предполагает организацию сообщества посредством представительских и регулирующих институтов: законодательной, исполнительной и судебной властей выборного и бюрократического типов. Они призваны стабилизировать отношения, но сами по себе не предполагают демократии, будучи способными функционировать как в элитистском, так и в этатистском сообществах. Политическая демократия предусматривает доступ всех социальных групп к власти и осуществление ими совместного правления в своих интересах. Такая демократия является достаточно редким феноменом, поскольку доступ средней и нижней социальной групп к власти, в ущерб элитам, происходит лишь время от времени, в период институциональных кризисов, далеко не всегда сопровождаясь укреплением гражданских институтов, но с равной вероятностью ведя к диктатуре или анархии.

Однако в случае присутствия достаточно многочисленной средней группы (среднего класса) и в отсутствие внешних ограничений равный доступ к власти временно ведет к политической демократии, или разомкнутому состоянию сообщества. Ослабление властного монополизма элит, в свою очередь, помогает создать или укрепить гражданское управление. Но после стабилизации отношений в новых институциональных рамках элиты закрывают доступ другим социальным группам к политической власти, оставляя созданную структуру гражданского управления, что позволяет, несмотря на узурпацию власти и замыкание сообщества, сохранить общественный договор. Более того, во избежание потери легитимности элиты могут идти на опережение, изменяя институциональную структуру и делясь доходами с остальными группами, не дожидаясь передела власти. Западные сообщества парламентских плутократий и являют собой пример такого устройства, с гражданским управлением, но без реальной, а не ритуальной, политической демократии.

Таким образом, экономический рост и политическая устойчивость сообществ способствовали непрерывной урбанизации и социальной сложности, а вместе с ними возрастанию политической власти гегемонов и их подражателей. Традиционное общество предполагает не только разделение капитала и власти, но и презумпцию главенства коллектива, или организации, над частным лицом, за исключением элит. Капиталистическое общество, хотя и не всегда, способно к ограничению власти коллектива и организации над частным лицом. Двойная структура управления сообществом, властью и капиталом, союзом организаций и частных лиц принесла также двойственную структуру гегемонии как международных отношений организаций и частных лиц.

Двойная структура отношений более тонка и сложна, чем одинарная форма традиционной иерархии власти. Она позволяет как стабилизировать общее пространство отношений, так и осуществлять политическую манипуляцию отдельными экономическими процессами путем провоцирования нужного поведения сообществ. Такой результат достигается путем управления отношениями государств и деловых предприятий, а параллельно — управлением поведением индивидов и групп. Отличие гегемона от остальных сообществ заключается в его возможности институционально центрировать самые крупные скопления этих двойных отношений и пользоваться ими в целях поддержания своего влияния и власти.

В Нидерландах в XVI–XVII вв. зависимость сообщества от внешней торговли и слабость аристократии привели к союзу буржуазии и аристократии. Эта олигархия воспользовалась близостью к источникам капитала и организовала торгово-промышленное обслуживание остальной Европы, сделав нидерландское сообщество одним из самых богатых и развитых в мире. Усложнение деятельности вызвало появление новых практик управления, а контроль экономических процессов позволил защитить себя практически от всех конкурентов, извлекая прибыль и политическое влияние из отношений с каждым из них. Нидерланды возвышались, посредничая между развитыми сообществами Азии и развивающейся Европой. Британское сообщество XVIII–XIX вв. отличалось от предыдущего лишь размерами и политическим патом, зафиксированным парламентским правлением еще до прихода значительного капитала. Организационные возможности Британии и накопленный голландцами капитал позволили подчинить прямой или опосредованной власти британской олигархии практически все развитые сообщества. Так же как и Нидерланды, Британия, опираясь на экономическое превосходство, манипулировала политическими процессами в Европе, подчинив при этом Индию, навязав Китаю фактически даннические отношения, а Латинской Америке и Ближнему Востоку — посредничество во всех вопросах производства и торговли.

Рост урбанизации и мирового рынка, на котором доминировала Британия, обусловили социальные изменения европейских сообществ, потребовавших демократизации управления и создавших олигархические режимы. Их развитие привело последовательно к экономическому буму капитализма и территориальной экспансии империализма, результатом которых стали массовое общество, мировые войны, становление американских, азиатских, африканских сообществ и государств по европейскому образцу. США в XX–XXI вв. оказались самым крупным капиталистическим сообществом, где олигархия и средний класс создали наиболее значительные производственные, финансовые, торговые возможности, которые после Второй мировой войны позволили получить политическую власть и силы военного принуждения почти по всему миру. Высокий уровень потребления и эффективность управления американского сообщества сделали их копирование инструментом политико-экономического развития всех остальных, а риторику демократии повсеместной официальной идеологией. США последовательно выступали в защиту ценностей демократии, прав человека и частной собственности и так же последовательно поддерживали олигархические диктатуры, уничтожавшие права и свободы среднего класса. Поставив во главу угла доминирование в вопросах извлечения прибыли из мировой экономики, они способствовали развитию Европы и Азии, оставив Латинскую Америку, Ближний Восток в зависимом, а Африку в полуразрушенном состоянии.

Способность гегемона воздействовать на экономические и политические процессы самовозрастания и самоорганизации мировой системы коммуникации делают его посредником в главных вопросах, которые могут стоять перед сообществами: войны и мира, бедности и богатства. С помощью деловых организаций он обладает развернутой логистической связью территорий, финансов, товаров и услуг, получает большую часть доходов с общего рынка, а также распределяет доходы между зависимыми участниками. С помощью политических организаций гегемон контролирует нормы и политическое взаимодействие остальных сообществ. Главная политическая задача гегемона как tertius gaudens заключается в поддержании status quo отношений и наказании несогласных. Эмбарго и санкции гегемон налагает лишь затем, чтобы остаться единственным, кто будет держать в руках внешнюю торговлю и финансы провинившегося участника. То же касается войн, задача которых не в сокрушении противника, а во взаимном ослаблении участников к выгоде гегемона, и военных интервенций для выбивания долгов из государств-должников.

Современные гегемонистские (и близкие им) сообщества обладают более сложной структурой отношений, нежели зависимые и бедные, и понятие развития указывает именно на уровень социальной сложности взаимодействия. Двойственные отношения частного лица и организации, фиксируемые отношениями капитала и власти, позволяют участвовать в более вариативном наборе внутренних и внешних отношений, и гегемон способен использовать свою сложность для целенаправленного воздействия на другие сообщества, поощряя или тормозя их развитие. Отрицательной стороной капиталистической гегемонии стала институциональная неравноправная зависимость сообществ друг от друга. Положительной — стремительный рост изменений, усложнение системы социальной коммуникации и, несмотря на издержки, рост активов и организационных возможностей для трансформации и взаимного включения сообществ.

Большая часть сообществ оказалась экономически и политически зависимой либо превратилась в колонии гегемона и его ближайших союзников. Включение таких сообществ в международную систему коммуникации определялось не их потребностями социально-экономической организации, а потребностями мировой экономики, управляемой институтами гегемона. Во внутренней жизни это обрекло сообщества на недостаточную урбанизацию, дефицит капитала, неравенство, экономическую олигархию и политическую диктатуру. Попытки вырваться из этого порочного круга путем рыночного развития и социальной революции, за некоторым исключением, были обречены на неудачу именно вследствие целенаправленной гегемонистской политики.

Несмотря на претензии к гегемону, остальные участники либо поддерживают его, либо стараются избежать конфликта с ним. Статус государства — это переменный эффект участия в мировой политико-экономической системе отношений. Исключение из этой системы взаимодействия, добровольно или принудительно, перекрывает пути роста и развития даже самым богатым и многочисленным сообществам, не говоря уже об остальных. Отсюда следует неуязвимость гегемона, которая связана не с какой-то особой проницательностью и коварством, но с нахождением в центре наибольшего скопления отношений зависимости окружающих сообществ и последовательным институциональным поддержанием этого положения.

Одним из основных инструментов данной политики явилась Вестфальская система международных отношений (и сама она могла быть реализована только в пределах гегемонистской структуры отношений). Принцип равновесия, который исторически был характерен для областей, состоящих из малых государств, не имевших большой политической мощи, но обладавших способностью к концентрации финансового богатства (Юго-Восточная Азия XII–XVI вв., Италия XIV–XVI вв.), был использован в ходе освобождения Северной Европы от влияния Южной. Однако если еще в XVII–XVIII вв. гегемон (Нидерланды) опасался ближайших конкурентов (Францию) и сколачивал антифранцузские коалиции, исходя из соображений общей безопасности, то в последующие времена гегемон (Британия, США) уже кратно превосходил своих противников почти во всех отношениях.

В этой ситуации «баланс сил», не дающий подняться возможным конкурентам и неустанно поддерживаемый, приобрел совсем другие свойства, нежели соображения взаимной безопасности. Политическое выравнивание конкурентного поля поддерживает экономические преимущества гегемона, лишая конкурентов всех способов воздействия на ситуацию, — это и составляет основу могущества гегемона. Реальный баланс сил достигается за счет войн без победителя и равноправной динамичной конкуренции, политически и экономически, в ходе которой доминирование переходит от одного сообщества к другому. Гегемония изымает из этих условий равноправие, так как контролирует покупательную и кредитную способность сообществ, а через них — политическую власть. Поэтому лишь переполнение капитала (или политическая зависимость) заставляет гегемонию способствовать развитию и росту окружающих сообществ, тогда как сама она больше заинтересована в максимальном агрегировании активов и отношений зависимости.

Прямая конкуренция с гегемоном для любого конкурента заканчивалась фатально. Нидерланды, несмотря на свои крошечные размеры, всегда были способны оплачивать создание коалиций против своих врагов, поочередно пытавшихся отнять их богатство и независимость, будь то Испания и Австрия Габсбургов, Франция Людовика XIV или Англия Кромвеля. Британия выиграла длившееся около ста лет противоборство с Францией, неоднократно изолировала Россию и дважды победила Германию. США приняли участие в обоих разгромах Германии, а после сорока пяти лет противостояния с СССР стали свидетелями и его поражения. Каждый раз гегемон выступал не в одиночестве, но во главе многочисленной коалиции, без различия в ценностях и кратковременных политических спорах. При этом, как правило, гегемон заранее спешил изолировать ближайшего конкурента — такие противостояния отмечались подавляющим превосходством гегемонистской коалиции, исключавшей победу противника еще в начале борьбы. Гегемон всегда опирался на мировую сеть финансов, торговли и производства, держа их в подчинении при помощи политических союзов, тогда как его соперники всегда опирались лишь на силы и ресурсы, расположенные внутри собственной юрисдикции.

Вследствие усилий по сохранению политико-экономической зависимости система коммуникации капитализма делает рост и развитие неизбежными, но при этом деформированными в зависимости от условий, в которых оказывается то или иное сообщество. Экономический рост и институциональные изменения в сообществе гегемона неизбежно распространяются на соседние сообщества, поскольку без их взаимодействия друг с другом организуемое возрастание капитала невозможно. По достижении пределов роста процессы накопления и развития способствуют перемещению капитала из центра в сторону периферии. Рано или поздно процессы дифференциации / концентрации капитала и власти размывают институциональные объединения, контролируемые гегемоном, и система отношений меняется.

Это распыление капитала и власти создает конкурентов гегемона, с которыми тот успешно борется, но в итоге все равно оказывается неспособным занимать центральное место в изменившейся институциональной конструкции отношений. Когда очередная конструкция глобального капитализма подходит к пределам роста, гегемон пытается изменить ситуацию, провоцируя нестабильность. И поскольку издержки этой нестабильности гегемон перекладывает на другие сообщества, то даже самые верные вассалы с падением прибылей отворачиваются от него. Остановка роста и политические конфликты блокируют возможности политико-экономического манипулирования сообществами, и гегемон перестает быть таковым.

Когда деловые организации гегемона сталкиваются с падением прибылей и невозможностью дальнейшего роста, они лоббируют изменение институциональной структуры внутри и вовне своего сообщества. Они продают предприятия иностранным союзникам и создают новые в более дешевых экономиках зависимых сообществ; стимулируют инновации, но в новых индустриях занята ничтожно малая доля населения. Подавляющая часть сообщества не в состоянии воспользоваться этими новшествами с полной отдачей, тем более когда производственные и торговые цепочки бизнес-процессов ведут не внутрь, а вовне сообщества. Внутрь же ведут каналы поступления прибыли, дивидендов, роялти и т. д., получаемых узкой группой деловых организаций, что позволяет государству жить в долг и на эти деньги помогать приближенным лицам и организациям сеять семена власти и жать урожай прибыли. Появляется сервисная экономика, в которой потребление на душу населения растет, но имеющаяся инфраструктура отношений не производит необходимого объема доходов и заимствует их извне. Задача сервисной экономики и заключается в распределении поступаемых со всего мира прибылей в виде трат и широкого потребления вещей и услуг, вниз по всей социальной пирамиде.

Объективной проблемой в этом случае является не-обходимость пространственной и временной протяженности отношений, так что мгновенно изменить индустрию, структуру капитала, не изменив организации сообществ, невозможно. Гегемон вынужден все изменения проводить на себе, и вначале это ему помогает, так как инновации увеличивают накопление капитала и власти. Но до тех пор, пока окружающие сообщества не изменятся, использование новых индустрий, организаций и рынков с полной отдачей невозможно. Непрерывно порождая новшества, гегемонистское сообщество оказывается неспособным получить от них максимум отдачи, ибо деньги не заменят реальных отношений.

Полную отдачу от инноваций получают сообщества, сохранившие (или создавшие) производственную и торговую экономику, а не переключившиеся на потребление избыточных доходов. Рост и развитие окружающих гегемона сообществ все более осуществляется без его участия, оставляя ему лишь ренту и средства принуждения. Пока гегемон в состоянии управлять мировой финансовой и политической системой, его центральное положение никем не оспаривается, но с ростом периферии смена центрации отношений становится неизбежной, а усилия гегемона по сохранению своего положения лишь ускоряют переход. Преемником становится тот, кто готов прийти к консенсусу между заинтересованными группами внутри своего сообщества и предложить новый компромисс в международных отношениях.

Здесь интересно уточнить роль развития индустрии в деле роста и сохранения гегемонии. Когда Нидерланды, бывшие самыми развитыми в Европе, переключились на финансирование своих соседей, то сообществом, далее всех пошедшим по дороге модернизации, оказалась Франция. Ее образование, промышленность, оружие были одними из лучших, однако новым центром капитализма стала Британия, уступавшая своему сопернику почти по всем пунктам, кроме внутреннего компромисса и неограниченного доступа к голландским капиталам. Компромисс британского сообщества позволил согласовать цели основных социальных групп и создал им разнообразные возможности для взаимодействия. Так что, хотя инициаторами инноваций «первой индустриальной революции» были французы, лучшие условия для их реализации и извлечения выгоды были созданы британцами. Позднее, в конце XIX в., Британия начала «вторую индустриальную революцию», но столкнулась с большей привлекательностью финансовой ренты по сравнению с рекордами производства. Самой подготовленной для промышленных подвигов в начале XX в. казалась Германия, но плодами «второй индустриальной революции» в итоге воспользовались США. Компромисс, пожалуй, был в обоих сообществах, но США не оказались в ситуации прямого противостояния с Британией и просто были больше Германии как по территории, так и по населению, создав самую большую национальную экономику.

В конце XX — начале XXI в. США, управляя мировой системой капитализма, начинают «третью индустриальную революцию» и даже при желании не могут отказаться от получения крупнейшей ренты и жизни в долг. Население США беднеет, потребляя изобилие дешевых продуктов и все дорожающих услуг. Социально-экономические и политические возможности сообщества монополизированы верхушкой, концентрирующей максимум активов. Наблюдается отсутствие подходящих (политически контролируемых и экономически доступных) областей для инвестиций избыточного частного капитала. Проблема перенакопления решается провоцированием инфляции по всему миру для дальнейшего агрегирования активов. В связи с этим элиты остальных сообществ становятся все менее заинтересованными в оказании политической поддержки гегемону, но с готовностью создают новые рынки и формы организации, опираясь на его достижения.

Вопрос преемственности гегемонии заключается не в простых показателях экономического роста или демонстрациях политической мощи. Эта преемственность определяется ростом взаимно управляемого социального пространства и расширением соответствующих институциональных организаций, как вместе с гегемоном, так и вместо него. Удар уходящего властителя сокрушителен, так что его непротивление подъему младшего союзника уже само по себе служит серьезным подспорьем. Капиталистическая гегемония явила не только жестокую борьбу за богатство и власть, но и постепенную передачу ее от одного сообщества другому. Частный характер капитала сказался на продлении его жизни, несмотря на деформацию и снижение влияния поддерживающих его локальных политических институций: рачительность в его отношении проявилась и в характере внешней государственной политики.

Передача капитала и власти идет политически зависимому, но экономически более успешному сообществу, а не тому, кто пытается совместить богатство и прямой вызов гегемону. Успешность в экономике, в свою очередь, зависит от расширенного доступа средней и нижней социальных групп к доходам и власти. Близкие деловые связи олигархии делают возможным обмен финансами между верхушкой близких сообществ. Поэтому, когда накопление капитала в рамках старой гегемонии приходит к пределам, капиталисты предпочитают поступить не как «государственные мужи», но как частные лица, переводя свои средства в пределы других институций и юрисдикций. Те, в свою очередь, пользуются капиталом для расширения своего влияния и власти, создавая новую международную систему управления мировым капитализмом.

Реакцией на успехи Нидерландов в деле накопления богатства и власти стали ожесточенная конкуренция, закрытие внутренних рынков и войны, в которых нидерландские компании участвовали на всех сторонах. Несмотря на то, что ни одно государство в Европе не могло обойтись без голландского посредничества и все они поголовно были должны банкирам Амстердама существенные суммы, повседневное политическое положение Нидерландов никогда не выглядело крайне прочным. Для голландской олигархии было очевидным не доверять венценосным заемщикам, тем более что последние пошлый «кидок» не считали грехом. Дороговизна капитала и жесткость отношений сдерживали институциализацию деловых связей частных лиц и организаций с государством. Поэтому Франция, бывшая самым мощным государством с самой сильной централизованной властью, прошла через противостояние, принесшее ей, несмотря на развитие, множество потрясений и поражение. Другое дело Британия, установление в ходе Славной революции политического контроля над которой сделало эту страну, управлявшуюся парламентом на основе публичного общественного договора, самым близким и надежным партнером, готовым тяжело и много трудиться на колониальной ниве, дав применение свободному капиталу. Нидерландская олигархия владела большой частью крупнейших английских банков и компаний, а их партнеры в Лондоне установили скрытый контроль над парламентом и правительством. Интересы и потребности разомкнутого британского сообщества при помощи семейного бизнеса верхушки позволили создать такую систему отношений сообществ, которая подчинила мир.

Когда пришло время Британии достичь пределов накопления капитала и власти, она также сделала выбор в пользу безопасных США, чьим государственным долгом она владела и чья олигархия регулярно выплачивала роялти банкам Сити. Германия демонстрировала более независимое поведение и претензии на самостоятельное лидерство, так что в подходящий момент была спровоцирована и раздавлена. Близкие деловые и родственные связи германской и британской элит потеряли значение при политической ориентации сообществ на конфликт. Отношения с США, наоборот, с мировыми войнами становились лишь теснее. Если вначале американцы сумели заработать больше всех денег, то с разрушением британской гегемонии во Второй мировой войне они получили еще и политический контроль над миром.

СССР пытался распространить власть коммунизма военно-бюрократическим путем, но даже будучи сравнительно успешным, он понес чрезмерные потери в первой половине XX в. и не смог противостоять политико-экономически во второй. Сейчас, когда США видят необратимость своего увядания, их олигархия, частные лица и корпоративные объединения стоят перед выбором пути, по которому можно было бы отступить в случае, если дела американского государства станут совсем плохи. Один путь ведет в Азию, где растет политико-экономическое влияние Китая, открыто претендующего на независимость, и, значит, риск прямого или опосредованного столкновения двух гигантов очень велик. Другой путь ведет в лояльную Европу, в финансовых мучениях старой гегемонии объединяющую самые богатые сообщества и новые возможности переустройства мира.

На первый взгляд, Юго-Восточная Азия и Китай являются превосходными претендентами на контроль капиталистического центра. Экономика региона растет самыми быстрыми темпами, между элитами и средним классом присутствует компромисс, увеличивается численность городского населения, азиатские компании контролируют все большую долю мирового производства и торговли. Однако крупные азиатские сообщества все еще относительно бедны, а богатые — невелики; политически они разрознены, дрейфуя между Китаем и США, соглашаясь на экономическую интеграцию, но опасаясь двустороннего политического давления из Пекина и Вашингтона. Наконец, США открыто признали Китай главным конкурентом и оплотом политического противостояния.

Европейские сообщества, уступая США и Азии в скорости изменений, превосходят их степенью развития политической и экономической интеграции. Несмотря на болезненность перемен, ЕС проводит их, опираясь на консенсус национальных элит. В отличие от Китая, двойная структура власти и капитала которого еще только складывается, европейские сообщества обладают ею уже давно и степень их близости к США и американским элитам (частным лицам и организациям) самая высокая среди всех стран мира. Европейцы совместно создали самую большую в мире политически и юридически объединенную экономику, контролируя большую часть мирового производства, торговли, являясь крупнейшим получателем и отправителем инвестиций. Будущее федеративное объединение еще не решит всех проблем бедных стран Европы и нижних социальных групп, но управляемое им социальное пространство будет находиться в наиболее комфортных международных условиях и позволит своим элитам контролировать важнейшие аспекты мирового капитализма. Формирующиеся европейский и азиатский регионы, обладая насыщенными пространствами коммуникации, необходимым уровнем доходов и политическими притязаниями, в недалеком будущем, когда Вашингтон совершит все ошибки, которые он должен совершить, разорвут американскую систему гегемонии, изменят институциональную конструкцию отношений и центрацию власти.

Международные процессы, создающие гегемонию, превосходят границы национальных юрисдикций и требуют участия сообщества в разносторонних институциональных объединениях, поскольку по факту сообщества и так участвуют в сложной системе коммуникации, которая включает отношения государств, деловых организаций, общественных объединений и частных лиц. Исторически, особенно начиная с периода установления капиталистической гегемонии в мировом масштабе, происходил общий рост цивилизации — увеличение урбанизированных территорий и сообществ, размещение инфраструктуры, рост образованного населения, нуждающегося в поддержании постоянных отношений с окружающим миром, не говоря уже о количестве производимых и потребляемых вещей и услуг, технических и художественных средств. Однако если смотреть на эти процессы с точки зрения конкретных сообществ, организаций и групп, то данный всеобщий рост крайне конфликтен, а источником конфликтов является институциональная конечность любого организованного социального пространства и необходимость изменений в ответ на пределы роста.

С каждой новой формой организации гегемонии приходит период институциональной перестройки, центрирования ликвидных активов, экономической и политической власти и последующее их распределение. Новая структура коммуникации включает многочисленное население в урбанизированные, разомкнутые сообщества, развиваются новые практики и индустрии, для управления возникающими комплексами политико-экономических отношений создаются новые институциональные объединения. Несмотря на то, что границы конкретных государств и организаций изменчивы, налицо тенденция ко все большему включению сообществ в политико-экономическую коммуникацию посредством конкурирующих капиталистических организаций. Все вместе это ведет к созданию глобального сообщества в пределах общей институциональной экономики, близких политических связей и объединяемых юрисдикций. Но путь к такому объединению состоит из конфликтов, вызванных неуправляемостью трансформаций сообществ и глобальной организации в целом. Результатом оказываются значительные потери человеческих жизней, капитала, власти и различных активов. Изменения неизбежны, и любая центрация власти и капитала будет временной, даже если ее текущие возможности кажутся безграничными.

Социальные пространства глобального капитализма становятся все больше, развивающиеся и растущие сообщества все многочисленней, а обживаемые территории протяженней. Что уменьшается, так это временные промежутки, необходимые для трансформации и организации сообществ. В этих условиях становится актуальной проблема инклюзии, или социального, политико-экономического, включения сообществ на микро- и макроуровнях коммуникации. Нельзя отгородиться от тех, кто тебе «мозолит глаз», и делать вид, будто текущий порядок вечен. Если институциональный порядок все равно изменится, то нужно его к изменениям подталкивать и управлять ими. Цель инклюзии — равноправная социализация сообществ (индивидов, групп и организаций) как условие раскрытия их творческих возможностей, проявления ими себя как субъектов своего социального бытия. Но реализация инклюзии неравна, так как сама социальная организация сфокусирована вокруг локальных структур власти и капитала. Тем не менее политика взаимного ограничения и управления сообществ может достичь многих результатов как в отношении всех сообществ в целом, так и в отношении составляющих их локальных иерархий и сетей капитала и власти.

Одним из решений дилеммы гегемонии, поддержания управляемого развития и роста при сохранении власти является путь бюрократических империй. Это предполагает включение различных сообществ в рамках общего институционального устройства и юрисдикции вплоть до расширения такого объединения в пределах мирового государства. Управление социальной коммуникацией в интересах всех социальных групп — вот что отличало наиболее успешные империи (приходивших к этому после ненасытной жадности и жестоких завоеваний), извлекавших из сообщества богатство и поддержку; небрежение этой задачей приводило их к закономерному разрушению.

Однако любая империя сталкивалась с замкнутостью своих территорий и отношений, так что институциональная трансформация обычно для правящего режима заканчивалась плачевно. Правители, по обыкновению, не трясли структуру социальной организации и практик. Как следствие, они, за некоторым исключением, не управляли экономикой ни внутри, ни уж, тем более, снаружи своего сообщества. Совмещение задач капитала и власти в отношениях организаций и частных лиц, происшедшее в ходе глобализации мира, невероятно расширило возможности организации сообществ. И все же превалирование капитала над властью, а плутократии над бюрократией имело своим следствием пренебрежение гегемонами имперских задач — большая часть глобального сообщества рассматривалась в качестве фактической или возможной колонии; тот же стиль мышления владел всеми претендентами на гегемонистский центр. Перенакопление капитала, в конце концов, приводило к развитию зависимых сообществ, но извлечь политическую выгоду сохранения своей власти гегемон уже не мог.

На протяжении истории капиталистической гегемонии происходила борьба между сообществами парламентских плутократий и сообществами государственных бюрократий. Бюрократия быстрее организует управление уже известными путями, в том числе и капиталом, тогда как плутократия в парламенте быстрее находит консенсус с заинтересованными участниками. Хотя сообщества с бюрократической организацией (Франция XVII–XVIII вв., Германская и Российская империи, СССР и Третий Рейх) при жизни выглядели достаточно внушительно, они неизменно проигрывали более рыхлым, на первый взгляд, плутократиям. Скорее всего, и в XXI в. бюрократический капитализм КНР окажется под ударом плутократических США, тогда как бюрократия ЕС изначально создавалась в интересах западной плутократии.

Тем не менее парламентаризм плутократий вынужден заимствовать все больше бюрократических черт, поскольку организация сообществ исключительно конкурентным рынком без распределения и поддержки невозможна. Нидерланды, Британия, США, ЕС являют собой ряд возрастающего влияния бюрократии на организацию гегемонии, что неизбежно ввиду последовательного усложнения отношений капиталистического центра. Результатом трансформирующего роста капитализма станет глобальная империя в виде союза бюрократии и плутократии, независимо от того, какую конкретную институциональную форму примет система управления.

Судя по динамике развития капиталистических сообществ, произойдет это примерно в XXII столетии. В XVII в. капиталистическая гегемония смогла утвердить себя на региональном уровне разрозненной Европы; в XVIII–XIX вв. капиталистические европейские сообщества подчинили себе весь мир; в XX в. капиталистические формы организации проникли в глубь социального устройства почти всех сообществ и обусловили рост доходов вдоль социальной иерархии; в XXI в. очевидной становится тенденция к созданию экономически и политически унифицированных регионов, состоящих из множества национальных государств; в XXII в. это повлечет за собой их объединение в глобальную империю.

Вопрос и проблема не только будущего, но и настоящего в том, как именно она будет создана. Путем скрытого и явного грабежа, на котором, прежде чем стать развитыми и богатыми, сообщества конкурируют с гегемоном и находятся под угрозой (а многие в процессе) разорения и разрушения. Или путем совместного взаимодействия, подчиняя конкуренцию общим институциональным объединениям, нацеленным как на приумножение капитала и власти, так и на обеспечение социальной устойчивости. Здесь нужно подчеркнуть взаимный характер управления империей (то есть власть действует в пользу общественного большинства, которое отвечает лояльностью), и двойственная организация капитализма позволяет эту взаимность реализовать.

Своевременное изменение общественных институтов в интересах всех основных социальных групп, включение сообществ в создание новых форм государственности и местного управления даст совместное социальное пространство, которое позволит уменьшить издержки капиталистической гегемонии, повысив ее отдачу. Централизация управляющих институтов может быть следствием не только политики доминирования и одностороннего подчинения, но также и следствием взаимного объединения в ответ на возрастание сложности существования. Локальность власти и капитала, их периодическая трансформация в таком случае станут не непреодолимым недостатком, а условием организации во времени и пространстве.

Развитие сообществ идет не только в сторону гомогенизации глобального государства, но и в сторону новых практик общения частных лиц и коллективных организаций. Следовательно, опыт создания множественного совместно управляемого социального пространства и поддержание его жизнеспособности сможет дать инструменты институционально управляемой динамики, избегая избыточных разрушений во время достижения пределов роста. Границы государств изменчивы и зависят от структуры коммуникации сообществ, которые объединяются в большие образования и малые ассоциации. Результатом этого являются новые притязания на власть и капитал, а с ними — новые возможности коммуникации, направляющие витки эволюции малых форм организации в большие, а больших в малые. Но скорее всего, этот опыт предвосхитить не удастся; источником его станут губительные ошибки будущего.

Глава 2
Происхождение видов

§1. Анаморфоз

То есть Ты.

Чхандогья-упанишада

Считается, что, взяв в руки гальку, гоминиды стали людьми, и возможно, это действительно так. Объективация растущим разумом механической работы превратила ее в инструментальный труд, что, впрочем, еще не выделяло человека (или кем он там был) среди высших приматов. Что послужило перводвижителем: целесообразная деятельность, речь, абстрактное мышление или переживания эстетического — сказать трудно. Еще сложнее передать содержимое сознания древнейших людей и то, понимали они, что представляют собою социум, или нет. Комбинаторные формы социальных связей в виде иерархий и сетей разной степени сложности присутствуют уже у животных, затрагивая не только аспекты спаривания, но и патронажно-клиентские отношения многочисленных групп. Около 40 000 лет назад люди стали оставлять множество следов своей деятельности и творчества. Очевидно, в то же время социальность из животной все больше становилась человеческой.

Схематично — превращение стада в сообщество произошло, когда люди ввели режим принудительного равенства в статусах и распределении вещей. За этим стояло признание того, что, во-первых, люди не равны, и что, во-вторых, их долг сообществу непосредственно связан с взаимной поддержкой. К этому их подтолкнуло появление личностных границ, или понимание своей ин-дивидности — рационального осознания своей двоякой принадлежности группе: самостоятельно (как отдельного тела) и в роли агента коллектива. Рацио социума помещалось (и пребывает там до сих пор) в коллективе, испытывая провокацию частных желаний и формируя социальную систему распределения отношений между общими различиями людей. В группе появился набор правил, учитывавших положение как индивидных тел, так и сообщества, которое управляло собой, удовлетворяя потребности индивидов. Социальное общение сразу же стало публичным. Слово говорится, действие выполняется не только передо мной или каждым другим в отдельности, но и перед всеми одновременно. С тех пор мы имеем любые социальные институты в качестве общественного договора: участники сообщества могут быть сколь угодно различны, но выбирают общий набор коммуникации.

Артефактами, указующими на наличие сообщества, являются правила регуляции, а именно запрет на инцест и закон воздаяния. Первый определял границы отношений внутри коллектива, второй — снаружи. Правила регуляции позволили образовать внутри племени нуклеарные семьи и роды, не менее двух. Отношения между ними в виде семейных браков и празднеств обеспечивали коммуникацию индивидов, которые были, прежде всего, представителями семей и родов и только потом кем-то еще. Эти коллективные тела общались между собой посредством тел индивидных и использовали последних для собственного обеспечения. Они же с помощью перекрестных практик наследования и распределения статусов обеспечивали политическое и экономическое равенство индивидов.

Коллектив не ставил перед собой цели репродуктивно увеличить число соплеменников (как работников), вследствие чего относительное равенство мужчин и женщин было даром политии, сфокусированной на поддержании постоянного числа своих членов. Матрилинейные формы родства (в полной мере реализующие принципы равенства) обнаруживаются в самых малочисленных сообществах с самой простой структурой. Патрилинейные формы родства, дифференциация родственных групп и политических статусов нарастают с увеличением численности сообщества и расширением ареала постоянных контактов. Промежуточные формы социальных структур (дифференцированных, но матрилинейных) могли быть у сообществ, поддерживающих разветвленную коммуникацию, но малочисленных, как на Тробриандских островах.

Устройство первобытных обществ, как правило, отличалось симметричностью, а именно гендерным равноправием и равенством группы и вождя. Условием социального равенства служила форма взаимодействия человеческого сообщества с окружающим миром. Древние люди были охотниками-собирателями, они сообща забивали животных и собирали растения. Как подтвердят антропологи, один удачный день охоты кормит тринадцать ленивых дней. Пища охотников-собирателей была калорийна и разнообразна, их кости крепки, а зубы здоровы.

Тем не менее существовала и обратная сторона. Большая часть природной биомассы оказывалась непригодной для пищи, растения подчинялись сезонным циклам, животные мигрировали, охота могла быть неудачной, орудия рук человеческих отличались примитивностью, — и численность каждого племени была невелика. Отсюда и малое количество семей и родов — немногочисленный коллектив давал простор «первобытной демократии». Любой вопрос мог быть решен «всем миром», ни одна группа и ни один индивид не обладали уникальными возможностями, которые остальной коллектив не мог бы компенсировать.

Следствием такого образа жизни была постоянная миграция людей, что привело к заселению планеты, причем в основном этот процесс протекал мирно. Закон воздаяния обрекал враждебные племена на бесконечную месть, итогом которой являлось самоуничтожение. В связи с этим внешне- и внутриполитические отношения приняли форму подношения даров, использовавшуюся наряду с обычной меновой торговлей. Политические субъекты первобытности демонстрировали свое могущество и силу путем передачи друг другу еды, украшений, орудий или их торжественного уничтожения. Особенность дара состояла в том, что от него нельзя отказаться; приняв его, субъект признавал себя низшим по отношению к дающему до тех пор, пока не отдаривался. До сих пор люди поддерживают эти ритуалы в виде публичного потребления, деятельности и общения как на уровне индивидов, так и на уровне государств.

Способ организации первобытных людей являлся наиболее естественным из возможных, если судить о существовании индивидных тел. Они не знали монофункционального разделения труда, то есть первобытный труд был творческим. Нужда природная, ресурсная присутствовала, но институты сообщества не были основаны на нужде — неравенство оставалось проявлением индивидуальных свойств, не будучи принципом организации политических и экономических отношений. Поэтому первобытное общество могло позволить себе жить без цели: не для экономического роста, технического прогресса, решения неких судьбоносных задач и достижения моральных идеалов, а просто так, как если бы люди жили для самих себя.

Появившись, общество стало себе одновременно разумом и действием. Первый полис — это общение индивида и коллектива, их взаимное признание существования, с которым начинается процесс цивилизации– конструирование сообщества. Структура социальности усложняется, меняются композиции отношений, но правила их образования — нет. Социальная коммуникация образуется исходя из присутствия индивидных и коллективных тел, которые общаются ради поддержания текущей формы существования. Первобытные люди не умели управлять внешними событиями, пространством или временем, например, но внутри человеческой общности в свернутом виде содержались все типы отношений, которые мы используем сейчас.

§2. Экономика знаний: 8 000 — 3 000 гг. до н. э.

Плодитесь и размножайтесь.

Быт. Гл. 1

Примерно десять тысяч лет тому назад человеческое общество совершило переворот, аналогов которому нет до сих пор: люди стали управлять одновременно собой и природой во времени и пространстве. Уход ледника сделал климат достаточно теплым и сухим, чтобы в районе Плодородного Полумесяца смогли вначале появиться, а затем ежегодно произрастать древние злаки, такие как ячмень. Важно, что злаки являются сезонными растениями, в связи с чем цикл их произрастания и созревания довольно короток и наблюдаем во времени. Столкнувшись с нехваткой дикой пищи в период длительного опустынивания земель, жители Ближнего Востока использовали природные циклы, воспроизведя их самостоятельно и выращивая злаки.

Если учесть, что их орудия были из рогов, камня и дерева, можно представить нетривиальность такого подхода к обеспечению своего бытия. Усилия были мучительны, а результаты ничтожны. В отличие от собирателей, землепашцы со временем перестали мигрировать и осели там, где трудились. Если ранее люди полностью зависели от природы, то теперь они управляли ею, буквально не сходя с места. Управление заключалось в том, что человек отнесся к окружающей реальности, растениям и животным, так сказать, «технически», обнаружив, из каких процессов они состоят, и собрав их в своих целях в нужной последовательности. Традиционное земледелие технично по форме отношения к реальности, живым механизмам и алгоритмам их работы. Бык — это трактор, а индивид — это робот, социальный агент, приносящий коллективу приплод и осуществляющий полезную деятельность.

Оседлые племена выращивали растения, животных, хранили их, обменивали и поедали. Они жили в обустроенных местах и превращали их в пригодные для разнообразной коммуникации города. Природа поддалась не сразу: в VI тысячелетии до н. э. чрезмерно засушливый климат стер первые города и поселки (некоторые из них прожили две тысячи лет) вместе с их обитателями. Роста первые пахари были небольшого, зубы их были гнилы, кости хрупки; разнообразному и богатому витаминами питанию собирателей они предпочитали однообразную кашицу из клетчатки. Один день тяжелейшего труда кормил два ленивых дня, состоявших в подготовке к последующей работе.

На первый взгляд, если сравнивать качество индивидов, то первобытное общество было гораздо более прогрессивным, создавая условия для творчества и разносторонней профессиональной деятельности. Землепашцев изнурял однообразный монотонный труд, и умственно им следовало деградировать, но вместо этого они, наоборот, начали расти и развиваться. На них работала возросшая сложность социальной структуры, которая интернализировала издержки индивидуального труда в более широкой и продуктивной системе отношений. В высыхающем климате земледелие гарантировало регулярное питание, пусть оно и было плохим, и в течение следующих шести тысяч лет племена земледельцев появились на всей территории Евразии, а немного позднее в Африке и Америке. Чем насыщеннее было общение и сложнее производственные операции, тем быстрее вырастали иерархии, сохранявшие взаимосвязи и опыт сообществ, управляющих ради достижения заранее определенных результатов.

Наличие скудного, но регулярного питания и проживание в одном месте привели к росту населения. Количество родов увеличилось, и содержание индивидов родами изменилось на вертикальное подчинение. Отныне семья подчинялась только одному роду, что, конечно, упрощало распределение ресурсов, и этот род был мужским. Подчинение женщин преследовало крайне важную для коллективной общности цель — обеспечение рождаемости для поддержания необходимой численности и возрастного состава общины. Постоянный рост населения давал неоспоримые преимущества в колонизации и войне. У собирателей женщина могла и не рожать: в связи с неравномерностью питания это было не страшно. У землепашцев женщина была обязана рожать и не занимать других ролей, кроме домашней, тем более что детская смертность оставалась высокой вплоть до начала XX в.

Общество, как целая группа, выработало эту стратегию, причем почти повсеместно, для того чтобы не столкнуться с дефицитом работников и воинов, иначе племени грозила смерть. Другим немаловажным аспектом являлся контроль наживаемого и завещаемого имущества, которое из собственности племени переходило в собственность семьи. Отношение к женщинам как к скоту не было чем-то из ряда вон выходящим, поскольку первичным объектом подчинения выступали не женщины или мужчины, а индивид, свойства и способности которого использовались во благо целого, настолько, насколько общество было способно это благо понять. И, похоже, у сообществ земледельцев и скотоводов не было выбора, точнее, этот выбор был — принять патриархат и использовать самих себя как живую технику или умереть во время засухи, наводнения, неурожая, набега врагов, старения населения или чего-то другого. Список опасностей был шире пространства возможностей.

Возрастание сложности практик привело к усложнению общества. Управление природой возможно только с помощью теоретического знания о нем; так появились агрокалендари и эра от «сотворения мира». Если наши календари оповещают, древние приказывали. Последовательное выполнение работ и ведение времени являлось первой необходимостью, небрежение которой могло закончиться фатально. Агрокалендарь совмещал экономику, право, историю и религию. Необходимость его составления и последующего выполнения привела к концентрации знания и закреплению распорядительной власти за жрецами и, во многих случаях, их потомками. То, что Д. Белл обнаружил в постиндустриальном обществе, впервые появилось еще на заре цивилизации. У охотников-собирателей промахнувшийся вождь мог быть заменен — теперь он был точен всегда. При этом нельзя сказать, что первые управляющие отняли и сокрыли драгоценные знания от своих соплеменников: как и сейчас, большинство предпочитало ждать руководящих указаний и отдать вершину социальной иерархии было согласно заранее.

Таким образом, в течение многих сотен лет происходила постепенная концентрация общинных активов в руках немногих. Распоряжение ими в виде публичной ответственности, повторяясь от поколения к поколению, становилось частным владением. Наши предки не знали частного, и даже семья существовала в виде публичной связки двух тел, обязательства которых перед обществом были выше, нежели друг перед другом. У собирателей социальная жизнь руководствовалась мононормами независимо от того, к кому они применялись. Но длительная практика частного распоряжения общим имуществом приводила к фиксации института и признанию его легитимным. И поскольку частные цели расходятся с общими — возникают дозволения, прежде всего адресованные тем, кто принимал решения. Так появляются те, кого позже назовут аристократами, признав благородство их происхождения и связанные с этим неотчуждаемые привилегии.

Признание коллективом неоспоримости притязаний отдельного лица дало не только социальное разделение, но и право. Отношения, в которые вступали аристократы, имели функциональный характер: поскольку эти люди управляли сообществом во времени, их исключительные позиции подлежали как признанию, так и регуляции. Аристократы всегда появляются как социальная группа, отвечающая за управление сообществом, но деление общества с помощью этого статуса на благородных и чернь не обязательно. Это также могли быть просто представители сильнейших родов; и если один род ослаблялся, то другой, не важно, какого происхождения, но обязательно местный, получал доступ к управлению общинными активами и ведению дел. Но этот статус всегда давал не отчуждаемые от него привилегии.

В остальном древние общины исповедовали принудительное равенство, и неизменный статус аристократии помогал его удерживать. Контроль экономический, над активами, и политический, над действиями, сохранял структуру институционального порядка. Со временем аристократия разделилась на управленческую (жречество) и военную. Они могли сомневаться друг в друге, но не сомневались в установленном социальном режиме. Еще меньше сомнений было у остальных членов общины. Фашизм коллектива основан на воинствующем конформизме индивидов. Большинство из нас не желает перемен, не знает, как на них реагировать, и не предполагает их последствий. Как правило, обычной реакцией на социальную ломку являются ужас и ступор. Сопротивление переменам и сохранение идентичности, которыми отличались древние сообщества, свидетельствовали о дефиците инструментов социализации — включении индивидов и групп в организованную коммуникацию. Принудительное распределение ограниченных средств препятствовало появлению конкуренции и возникновению неравенства. Достаточно простая структура сообщества не предполагала вариаций в распределении отношений и статусов, поэтому ее деформация грозила тяжелейшими последствиями всем членам общины.

Но сообщества всегда стремились контактировать друг с другом. Широкая сеть непрямых обменов существовала уже у собирателей. Однако частным этот обмен стал не сразу. Частная деятельность торговца пресекалась как внутри, так и вовне сообщества. Первые торговцы были не частными предпринимателями, а служащими храмов и руководящей верхушки, за свои труды они получали комиссию, то есть заработную плату. Роль храмов заключалась в совмещении административного управления, науки, образования, культурной идентификации сообществ.

Овладение аристократией общинными ресурсами вызвало ее заинтересованность в контроле над обменом. Появление частной собственности на ресурсы сделало возможным и частный обмен. Торговец, находясь вне общины, был защищен настолько, насколько мог это сделать сам. Для чужих он был источником дохода, для своих — источником не только нужных ресурсов, но и частного богатства, фактора, не предусмотренного социальной структурой. Легитимным богатство могло быть только в руках аристократии, так как она держала коллективный социальный порядок, а частный торговец действовал лишь в своих интересах.

Накопленные в частном порядке средства позволяли оперировать ими внутри общины и подчинять соплеменников. Выстраивалась иная конфигурация отношений, в которых центрация обязательств происходила вокруг частного лица, чья деятельность была направлена на максимизацию активов, а не сохранение status quo. Эти буржуа владели собственностью, неподконтрольной общине, и были способны управлять отношениями в сообществе, не имея политической власти, — так появлялся капитал. Притязания общины на ресурсы обмена зависели от интенсивности контактов. Чем чаще и в больших объемах происходили обмены между общинами, тем быстрее в них появлялись частные лица; чем реже, тем большим был контроль аристократии «от лица» сообщества.

Ремесло, или ручная промышленность, также зависело от обмена: плоды труда специализированного производителя были востребованы куда реже даров природы и совершенно не были связаны с непосредственной обработкой земли, на которой проживало сообщество. Поэтому ремесло, как и торговля, являлись исключением из правил и напрямую зависели от рынка и больших хозяйств. По отношению к капиталу и торговле ремесло занимало подчиненное положение; капиталу было безразлично, на что воздействовать и что увеличивать в объемах. В рамках общины ремесленник был чужаком или наемным работником, тем, на кого распространялась защита, но чье экономическое и политическое участие в жизни общества, которое могло дать только совместное или частное владение землей, ограничивалось.

Так что специализация функций — неважно, с чем они были связаны, — производство, обмен, управление — напрямую зависели от динамики коммуникации внутри и вне общины. То, что было названо разделением труда, явилось следствием общего процесса разделения социальных отношений в ходе частых контактов, включавшего появление новых групп, их статус, интересы и реакцию друг на друга. Чем больше разнообразия было во внутренних и внешних сетях отношений сообщества, тем быстрее оно усложнялось и нуждалось в экспансии для получения необходимых ресурсов. Города возникали как центры таких контактов; основой их возрастания являлись знания и культурное значение либо торговые связи. В среде непрерывной коммуникации нравы патриархальной уравнительной общины медленно разрушались, и структура сообщества становилась податливой к изменениям.

Отныне количество охотников-собирателей неуклонно сокращалось. По сравнению с обществом собирателей, с их замкнутой и циклической «от природы» структурой отношений, у землепашцев она более разомкнута, а ее семиотическое пространство имеет больший объем. Кочевники-скотоводы, возделывая животных, в этой ситуации от пахарей отличались мало. Проще говоря, они находились в более сложном пространстве отношений, с большим набором идентификаций и различными вариантами статусов, нежели собиратели, чья практика такой структуры не предусматривает.

Знакомство собирателей с цивилизацией разрушало их культуру так же, как и тысячи лет спустя, во время европейской колонизации. Разительное отличие «диких» и «цивилизованных» людей заключалось в том, что их общение друг с другом разворачивалось в совершенно разных средах. Коммуникация вовлекала «примитивных» людей в практики, следствий которых они не видели и не понимали. Отлов культурными людьми диких собирателей для последних был равен силам природы, нападению хищников, например. А мирное общение и обмен создавали иерархию, и вскоре они либо «цивилизовывались», либо исчезали с лица земли, как исчезают последние традиционные народы в наше время.

Итогом становления институтов управления обществом во времени и поддержания его дееспособности стало государство. Собственно, момент его возникновения зависел от формирования тех групп и отношений между ними, которые государством не являлись. Первичная община не делится на «государство» и «общество». Чтобы получить государство, необходимо разделить сообщество на иерархические (по способу коммуникации) и профессиональные (по труду) группы и предположить, что все они находятся друг с другом в различных отношениях, выполняют свои функции, преследуют свои интересы, отличные от других, и обладают специфической реакцией на внешние события. Как институт государство является эффектом конкуренции между ними за влияние на сообщество. Наибольшую заинтересованность и активность проявили, естественно, те, кто был причастен к управлению или влиянию на сообщество: власть, оружие и деньги.

Суть управляющей структуры не оспаривалась никем: в таком виде она гарантировала выживание, а никакого другого вида это общество не знало и не знает. Необходимость аккумуляции власти в рамках этого функционального института появлялась у тех, кто был причастен к принятию решений и контролю событий, а такие претензии предъявлялись всеми, кто обладал достаточными активами и поддержкой. И поскольку сообщество не может поддерживать исключительно личные проекты наиболее активных своих представителей, оно поддерживает их в качестве приложения к уже имеющемуся набору формализованных функций. В этот момент и является нам впервые государство в том виде, в каком мы его знаем сейчас. Государство, которое управляет сообществом как целым, но с властью соотносится посредством частных лиц и их интересов.

Глава 3
Мерцающие царства

§1. О все видавшем

Обладание сплоченностью открывает дорогу к царской власти.

Ибн Халдун ал-Мукаддима

Иерархия сообществ сложилась в автократию: условия существования определяли тип правления. Скреплять иерархию сообщество могло по-разному. Тут и обожествляемый, наподобие живого кулича, правитель; и служитель богов, и военный служитель. Организационная суть оставалась очень схожей: компромисс наиболее заинтересованных участников, отцов влиятельных семейств, поддерживаемых большинством. В обыденной жизни это большинство было малозначимым; правда, отсутствие его поддержки (как ее называют, «символической») лишало политическую борьбу всякого смысла. Поддержка терялась, когда социальная система находилась в кризисном состоянии и не обеспечивала притязаний групп на свои места в иерархии. Но в любом случае закрепление во власти давалось либо угрозой насилия, либо компромиссом. Вообще, тема насилия как постоянной практики всплывает не сразу и появляется именно с государством. Состояться такой вид общения смог благодаря выходу политики — притязаний на управление человеческим сообществом — за пределы его локальных границ.

Еще в Вавилонии начала II тысячелетия до н. э. не было выражения «чужая страна», «заграница», а было выражение «вражеская страна» — даже в письмах купцов-мореходов, плававших за границу со вполне мирными целями.

Идентификация связывала индивида с местом, где он жил, и сообществом, частью коллективного тела которого он являлся. Все, что он видел, все, что он слышал и знал, было жизнью небольшого коллектива максимум в несколько тысяч человек. Однообразный труд и членение жизни ритуалами, в которых не было выбора, но всегда было предписание на любой случай жизни, а сами случаи перечислены. Такое общество не могло представить себя частью чего-то большего, если оно не находилось непосредственно рядом с ним. Поэтому единственной формой осуществления власти над несколькими общинами одновременно был сбор дани сильнейшим, по обыкновению раз в год, но бывало и чаще. На этом содержание внешней политики исчерпывалось и она сворачивалась к будням повседневной жизни.

Большую часть своего свободного времени люди тратили, выращивая пищу и создавая вспомогательные механизмы. Улучшение агротехники вызвало постепенный рост населения и контактов между сообществами. Регулярные обмены вещами, в виде торговли и общения, религиозных поклонений, помогали стягивать поселения в города. Но стоило пространству общих отношений закончиться, и участники разбегались — никакая форма объединения, признаваемая и поддерживаемая, не была возможна. В этой редкости совместных практик и однообразии условий жизни кроются условия неспешности и неизменности существования традиционных сообществ. Поскольку ничто не мешало воспроизводить данный уклад, ни социальный режим, ни форма труда, ни ценности не менялись.

Концентрация связей, опыта управления сообществом и природой привела к появлению первых городов; тем более примечательно, что эти процессы происходили без помощи письменности. Первые городские сообщества, оставившие метры ископаемых останков, не создали письменного языка, хотя и пытались его символизировать. Таковыми являлись, например, земледельческий Иерихон, который был расположен на высоте ниже уровня моря, окруженный горами, в тропическом климате; Чатал-Хююк — на территории юго-восточной Турции, специализировавшийся на разведении животных. Оба города не пережили засухи VI тысячелетия до н. э. Первые цивилизации прожили жизнь, по длительности равную исламской или европейской, и сделали это устно.

В 3 000–2 400 гг. до н. э. шумеры изобретают письмо — карту социального пространства. Оно размещает территорию сотен и тысяч километров на площади рукописного листа и тем делает ее подвластной. Для общества это было все равно что выйти в другое измерение. Возможно, повлияло то, что шумеры, чье точное происхождение неизвестно, были в Междуречье пришлыми, с длительной историей земледельческой миграции. Возможно, сказались грандиозный характер работ по запруживанию рек и строительству оросительных каналов или же их грандиозные результаты: урожай в пропорции 1:30 три раза в год при ручном труде.

Языковая технология шумеров — если мы взглянем на нее глазами человека, который общается посредством духов и не знает, что язык из чего-то состоит, — была просто космической. Писать на глиняных табличках неудобно, они требуют значительных ресурсов обслуживания, и по достоинству их оценит лишь квалифицированный специалист. Тот, у кого будет потребность превратить событийный ряд в информацию, поделенную на символы, и воссоздать ее в изображении. Зато после открытия письменности социально-экономическая коммуникация сообществ Междуречья ускорилась многократно: шумерское письмо было заимствовано соседними народами. Мир становился подвластен и проницаем, и с торговыми контактами письмо проникло на территорию Инда и в Египет.

Письмо дало объективацию знания, которое могло теперь существовать отдельно от его носителя. Рост инструментов управления позволил вести планирование, увеличить объемы производства и обеспечить поставки вещей и еды. Активная коммуникация шумерских сообществ обусловила их стремительную урбанизацию. Введение письма в не меньшей, а скорее, гораздо большей степени, чем открытие и обработка металлов, способствовало созданию сообщества, связывающего разрозненные города в подобие региона. С ростом населения, расширением политических и экономических связей шумерские государства столкнулись с нехваткой торговых, промышленных и земельных активов, находящихся в непосредственном распоряжении. В таком деле война за отъем ресурсов является универсальным средством, кратким по времени и внушительным по воздействию. Обострение конкуренции привело к тому, что жители Месопотамии столетиями упражнялись в организованном и регулярном насилии.

Подобные меры быстро истощали местные ресурсы, и армии следовало быстро сломить сопротивление и идти дальше, оставляя за собой разоренные земли. Лишенные припасов крестьяне были обречены на верный голод и отчаянный поиск посевных на следующий год; на преодоление последствий подобных кампаний требовались годы, если не десятилетия.

Внутри городов-государств началась борьба между бюрократией (жречеством) и военными (ранее не имевшими власти и контроля над активами). Как правило, если в сообществах с принудительным равенством политическая власть принадлежала жречеству как обладателям знания, то теперь — военным как обладателям силы. Эта борьба завершилась узурпацией власти и совмещением правителями всех возможных властей. Централизация управления помогла консолидировать активы и сделать взаимосвязи городов-государств устойчивыми, а войны — бесконечными. Активный рост экономических и политических связей способствовал смешению социальных групп: если первичная структура сообществ предполагала наследование социального статуса, то теперь удача, сила и богатство определяют положение индивида. Шаруккин — первый деспот, объединивший Междуречье, был авантюристом безродного происхождения, о чем помнили еще столетия спустя. На момент образования Аккадской империи пришелся пик урбанизации Междуречья. Ее экономические связи простирались вплоть до Анатолии, Египта, Ирана, Афганистана и Индии. Впервые была введена назначаемая и контролируемая общеимперская бюрократия, местных правителей и наместников сменили писцы.

Государство Аккада III тыс. до н. э. стало финалом первого объединения иерархических сообществ. Этот союз был непрочным: несмотря на то, что потомкам он оставил циклопические постройки зиккуратов, удержать его могло только насилие. Дело в том, что объединение территорий велось не к общей выгоде всех участников, а в целях обогащения имперского центра. Бесконечные восстания и разорение локальных сообществ постепенно снижают внутренние экономические связи, верхушка бюрократии и приближенных к правящей династии проводит принудительную приватизацию земель в свою пользу. Количество городов уменьшается, зато растут отдельные политические и экономические центры. Поэтому когда очередное колебание климата сдвинуло реки и земля в Междуречье начала иссыхать, атакам кочевников-кутиев уже невозможно было дать отпор — в конце XXII в. до н. э. первая империя растворилась, как будто ее и не было.

Временная деградация снова сменяется империей, получившей условное название III династия Ура (2111–2003 гг. до н. э.). Поначалу дела государства идут блестяще: наблюдается всплеск экономических и политических связей по всему Ближнему Востоку, идет бурная дифференциация населения, а вместе с частной собственностью серебро становится универсальным средством обмена и проникает в повседневный быт. Тогда же создается первый в мире свод законов (законы Ур-Намму).

Благодаря наличию частной собственности и многочисленных обменов появились коммерческие практики, и древнее общество они регулярно ставили в тупик. Для подавляющего большинства людей существовала лишь потребительская стоимость, а не меновая, то есть их профессиональная деятельность была направлена на производство для потребления, а не для продажи. И когда стесненный в средствах человек брал взаймы, он не использовал кредит для коммерческого производства, а лишь восстанавливал свое исходное экономическое положение. Таким образом, взявши однажды в долг, он оставался должен всегда. Редкость меновых ценностей вызывала большой процент, от трети и выше, что для типичного крестьянского хозяйства было непосильно.

Ближе к середине жизни империи дифференциация сообщества зашла настолько далеко, что большинство населения превратилось в нищих, тогда как основная часть активов перешла в руки богатых буржуа, бюрократов и храмов, и было очевидно, что в таком виде государство долго не протянет. Реакцией на эти события стало превращение общества в живое воплощение пирамиды. Были созданы огромные государственные хозяйства, где работали бесчисленные пролетарии, частные коммерческие операции пресекались, а те, кто еще не разорился, устраивались на работу в государственный сектор. Тотальный учет, унифицированные божества, работа за паек и полное отсутствие внутренних конфликтов. В конце XX в. до н. э. государство пало вследствие миграции кочевников-амореев, чье расселение на имперской территории блокировало локальные взаимосвязи. Как только получение продукции стало невозможным, бюрократия распалась на владения отдельных царьков.

Падение III династии Ура вызвало к жизни небывалый всплеск самой разнообразной частной активности. Опять появляется множество городов, приватизация распространяется не только на скупку земли, но и на выкуп налогов, покупку государственных должностей и даже жреческих званий. Количество нищих было невообразимым, но и частные богатства создавались быстро и зачастую с нуля. Междугородние и международные контакты частных буржуа обеспечили интенсивную динамику отношений, но политическая история опять заполнилась войнами локальных государств. К тому времени, когда Вавилон оказался в зените своего политического могущества и культурного влияния, сообщества Евразии и Африки уже давно знали друг друга. Государства Междуречья враждовали между собой из-за контроля над индийской торговлей и торговыми путями из Ирана и Афганистана. Южное Междуречье активно контактировало с Ашшуром в северной части в деле приобретения ископаемых металлов, которые ассирийские купцы везли из Анатолии и Кавказа; и с городами Леванта и Сирии, — самыми старыми на Ближнем Востоке. Там они конкурировали с представителями египетских государственных хозяйств за поставки зерна и приобретение промышленных продуктов.

Новое объединение Междуречья повелителем Вавилона Хаммурапи (1793–1750 гг. до н. э.) привело к созданию социального порядка, ставшего классическим для традиционного общества. Хаммурапи ввел постоянные ставки процентов по кредитам и государственное ценообразование, а раз в пять-семь лет был вынужден упразднять часть долгов по недвижимости на территории всего государства, так как в течение этого периода страна покрывалась сетью невозвратных займов, оплатить которые население было не в состоянии. Для центрации поступающих средств и прекращения разорения населения была введена государственная монополия на международную торговлю и запрет на приватизацию земли — государственной собственности в коллективном распоряжении аграрных сообществ. Резкое падение частной торговли и кредита в ходе таких преобразований заставило раздавать земельные наделы в виде жалованья чиновников и военных.

Происходит первая кодификация права. Задача законов — защитить местное сообщество от разорения и злоупотреблений экономической и политической властью. Столкнувшись со слабой связностью территорий своего государства, Хаммурапи, в отличие от предшественников, решил проблему не столько насилием, сколько изменив то, что институциональные экономисты называют «правилами игры». Тем самым было начато вытеснение идентификаций населения с местными обычаями, традициями, делением на своих и чужих. Взамен была создана система объективированного и всеобщего права (пока еще синтетического, без разделения на гражданское, уголовное и т. д.). Талион становится индивидуальным, без коллективной мести и вины, и соседствует с имущественным возмещением.

Массив социальных обычаев и практик дробится на специализированные и все более автономные сферы, которые подлежат регулированию исходя из условий деятельности и в интересах всех участников. Здесь мы можем видеть появление полноценного администрирования как формы управления разнородными сообществами. Вавилон стал первым глобальным городом, чье экономическое, политическое и культурное значение для всего Ближнего Востока базировалось на интенсивных обменах и общем праве. Просуществовав еще примерно двести лет после смерти Хаммурапи, Вавилония приходит к закономерному концу: дифференциация сообщества концентрирует активы среди элиты бюрократии, а периферийные территории перестают нуждаться в метрополии. Как только государство слабеет, оно становится беззащитным и в XVI в. до н. э. гибнет под ударами кочевников-касситов.

Структура египетского сообщества была очень похожа на устройство сообществ Междуречья; процессы дифференциации и организации здесь носили даже более линейный характер, поскольку географическая закрытость порою спасала Египет от нежелательных вмешательств извне. Чем более расходилась сеть регулярных контактов древних сообществ, тем в большей степени их динамика обнаруживала общую корелляцию процессов сборки и распада. К началу IV тыс. до н. э. кочевые иерархические сообщества вытесняются засухой из некогда цветущей Сахары в долину Нила и с приобретением навыков земледелия приступают к сложной ирригации. Плодородие почв и потребности в металлах и дереве, привозимых из Эфиопии и Леванта, обусловили рост торговли, благодаря чему к середине IV тыс. до н. э. вдоль реки появились десятки городов-государств. Конкуренция сообществ за земельные и торговые активы взывает к войнам, которые ведутся вплоть до конца IV тыс. до н. э. и заканчиваются сначала укрупнением государств, а после их финальным объединением.

Устройство и социальные процессы в Египте в эпоху Раннего и Древнего Царств (XXX–XXVIII вв. и XXVIII–XXIII вв. до н. э. соответственно) известны крайне мало и могут быть восстановлены лишь гипотетически. Принято считать, что Древний Египет являл собой апофеоз тотального огосударствления и полной централизации всех социальных отношений, но представляется, что даже скудные упоминания и отсылки могут восстановить ход процессов. Зависимость египетских городов-государств, расположенных вдоль одной реки, друг от друга побудила египетские элиты после долгих и жестоких войн прийти к соглашению. Поначалу царство представляло собой союз сообществ, чья знать инкорпорировалась в общую иерархию государства и сохраняла привилегии, активы и обязанности местного самоуправления. Ускоряются внешние и внутренние обмены, развивается городская культура.

Ко времени фараона Джосера (2635–2611 гг. до н. э.) задачи управления ирригацией и поддержание контроля заставляют обратиться к практике бюрократии и сведению активов в собственность центральной власти. В отношении государственных активов предпринимается политика, очень напоминающая центральное планирование; занятия населения регулируются, а рабочие тела перемещаются в зависимости от хозяйственных нужд. Однако должности местных властей занимались знатью по наследству и сообразно величине своих активов, что отличало верхушку от настоящих бюрократов, нанимаемых фараоном. Это указывает, что, несмотря на повсеместный учет и планирование, деление власти скорее представляло собой компромисс между кланами знати, жречеством и бюрократией фараона, а не тоталитаризм центральной власти.

Государство вело активные войны и монументальное строительство, но центральная власть постоянно подвергалась притязаниям со стороны коалиций крупнейших элитных кланов и храмов, что вызывало распределение земель из государственного фонда в частные активы. Эти владения были крупны и автаркичны; элиты, в обмен на политическую поддержку центра, постепенно приобретали все больше наследственных прав до тех пор, пока государство не впало в полную зависимость от них. Гробницы фараонов становились все меньше, а погребения вельмож — все больше. Экономические взаимосвязи страны, контролировавшиеся центром, прервались, территории перестали нуждаться в общей юрисдикции, и государство распалось.

Падение Древнего Царства вызвало процессы, которые осуществили трансформацию египетского сообщества. Начинается период войн и смешения социальных групп, когда высшие разоряются, а низшие становятся высшими. Это означает, что рынок, частные коммерческие операции и приватизация окончательно входят в свои права. Под влиянием этих событий складывается Среднее Царство, в XXI–XVIII вв. до н. э. совместившее централизованное управление с деятельностью среднего класса городской буржуазии и служилой бюрократии. Элитные конфликты и борьба монархов с верхушкой локальных сообществ продолжались весь период царствования, и лишь к его концу власть фараона стала абсолютной. Пресечение ветви правящей династии вызвало столь яростное столкновение в среде высшего общества, что внутренний мир удалось заключить лишь с передачей элитам властных полномочий на местах. Как следствие, укрупнение частных активов выводит их из общего внутреннего рынка страны, появляются новые политические центры, и провинции охватывает сепаратизм. Когда это происходит, Египет, одновременно с Вавилонским царством, подвергается атакам извне и завоеванию кочевниками-гиксосами.

В XVI–XI вв. до н. э. картина событий повторяется, но уже в большем масштабе. Система коммуникации Ближнего Востока достигает такой широты и плотности, что одновременно появляется несколько империй, подчинивших своей власти целые регионы. Технический прогресс способствует большей производительности, и среди сообществ Ближнего Востока в ходе борьбы и ассимиляции кочевников экономические взаимосвязи сообществ образуют новые государства.

Новое Царство Египта создавалось на фоне вооруженного сопротивления гиксосам, а когда задача была выполнена, армии фараонов обрушились на города Восточного Средиземноморья. За некоторым исключением двадцатилетнего правления царицы Хатшепсут (конец XVI — начало XV в. до н. э.), когда основное внимание уделялось развитию внутреннего управления и внешней торговле, вплоть до начала XIII в. до н. э. египтяне регулярно, иногда ежегодно, вторгались в Левант, Сирию и Нубию с целью ограбления местных сообществ.

Такая политика вызвала небывалый экономический расцвет Египта и увеличение среднего класса страны, что завершилось конфликтом между старыми элитами во главе с жречеством и центральной властью, опиравшейся на буржуазию и бюрократию. Это столкновение при фараоне Эхнатоне (1375–1325 гг. до н. э.) нашло свое выражение в одной из первых попыток принудительного введения единобожия. В случае успеха это обеспечило бы легитимную централизацию власти, а после и активов, находящихся у элиты. Компромисс между этими группировками (жертвами которого стали первые монотеисты, отправившиеся в библейский исход) не только сохранил прежнюю структуру, но и для купирования внутренних конфликтов подстегнул военную экспансию Египта.

К началу XIII в. до н. э. весь Ближний Восток был фактически поделен между четырьмя «великими державами», правители которых называли друг друга в официальной переписке «великими царями», отличая от мелких, зависимых царьков. Это были Египет, государство хеттов в Малой Азии, подчинившая Вавилон Ассирия и союз греческих ахейских государств. Период длительных войн и установления пределов возможной власти завершился периодом имперского мира, который, однако, оказался краток. XIV–XIII вв. до н. э. считаются вершиной Бронзового века, с обширными экономическими контактами, постоянными политическими отношениями и культурой, повторно достичь уровня которых удалось только в VIII–VII вв. до н. э. Успех цивилизации Ближнего Востока способствовал развитию периферийных сообществ в Аравии, Иране, на Кавказе, Балканах и в Центральном Средиземноморье. В конце XIII в. до н. э. в Греции разгораются войны среди ахейских государств, а в Египте начинается борьба элит. Внутренний передел активов ослабил империи, и вторжения варваров со всех сторон становятся все более настойчивыми. В XII в. Египет и остальные империи перестают быть великими державами, а Ближний Восток покрывается сетью мелких царств, городов и скитающихся племен.

§2. Патриархи и прогресс

Не говори лишнего во время досмотра.

Из присяги торговой общины г. Каниш, XX–XIX вв. до н. э.

Развитие системы социально-экономических и политических отношений древних сообществ Ближнего Востока, кульминацией которой было создание в XVI–XIII вв. до н. э. обширных империй, взаимного признания и включения участников, не могло не сказаться на состоянии периферии. Рост контактов и обменов создавал иерархии племенных сообществ, но пока империи были сильны, они блокировали политические притязания варваров. Ослабление «великих держав» и смена климата — похолодание в Европе и засуха на Ближнем Востоке — вызвали миграцию периферийных сообществ. Они либо военными действиями, либо переселением разрушают и размывают систему взаимосвязей развитой цивилизации, у которой уже не было возможностей перебить или ассимилировать пришлых варваров. Однако в длительном временном горизонте это смешение положительно сказалось на последующем расширении взаимосвязей. Снижение влияния развитых и сильных сообществ привело к регрессу социальной коммуникации, но существенно расширило ареал цивилизации, включив в нее Центральное Средиземноморье, Иран и территорию Курдистана, где впоследствии выросли новые богатые города и протяженные государства.

В целом среди ближне- и дальневосточных государств Древнего мира можно наблюдать технологическую и организационную изощренность независимо от количества ресурсов, но под влиянием внешних условий, которые создавали различные социальные аналоги решения однотипных проблем. Мы найдем экономически, социально и политически процветающие сообщества любого вида политической организации: автократии, олигархии, республики или союзы городов. Все, что они добывали и производили, требовало рационализации, развития технического и организационного при любом режиме правления. В зависимости от динамики политико-экономических связей их экономика могла быть рыночной, рыночно-распределительной или распределительной. Относительно того периода нельзя сказать, что тот или иной вид общественного строя способствовал более качественному развитию, нежели все остальные. В большей степени влияла необходимость добывать и возделывать природные ресурсы, организовывать обмен, препятствовать либо пропускать через свою территорию чужестранцев (что вовсе не было приятным времяпрепровождением).

Одним из таких сообществ являлась Финикия, в восточном Средиземноморье. Финикийцы были мигрантами и осели здесь в XIII в. до н. э. В предгорьях Леванта не росло достаточно хлеба, доступны были только фрукты, виноград и оливки. В то же время местные города, такие как Библ и Сидон, были одними из первых на Земле, что указывает на активную коммуникацию в регионе во все времена. С самого начала финикийцы вели обмен своей продукции на хлеб, и со временем они стали ведущими торговцами в регионе. Развитию финикийских городов благоволило отсутствие могущественных империй; на фоне остальных сообществ динамика отношений в этом регионе была высока, а риски расширения торговых сетей и создания колоний достаточно низкими. С удовольствием превратили бы они свои сообщества в централизованные автократии, но обстоятельства этому препятствовали.

Постоянные контакты и необходимость коммерческого производства сделали приморские города олигархиями (крупнейший олигарх часто становился тираном), где власть делили промышленники, владевшие ремесленными мастерскими, частными хозяйствами, и купцы — торговцы и ростовщики, они же капиталисты. В отличие от многих соседей, финикийцы практиковали коммерческое сельское хозяйство, они же были крупнейшими производителями промышленных изделий. Финикия была небольшой областью, и когда в общинах началась экономическая дифференциация, внутренний конфликт не породил больших завоеваний и тотальной деспотии. С XII в. до н. э. часть населения регулярно уходила колонизировать подходящие территории, и первым заморские колонии основал город Тир:

Правящие круги Тира использовали ситуацию для создания в чужих странах опорных пунктов, необходимых им для возобновления и расширения торговли с этими странами и для высылки из метрополии наиболее недовольных элементов.… Вначале финикийцы занимались больше морским и прибрежным разбоем. Но затем они стали закрепляться в важнейших точках, куда были направлены их морские набеги. Так, золотоносный Фасос и обильная серебром Испания были главными целями вывода настоящих колоний. По дороге же к ним финикийцы основывали промежуточные опорные пункты.

Создание торговых пунктов по берегам Средиземного моря сделало финикийцев главными поставщиками товарной продукции. Очевидно, широкая активность как частных лиц, так и представителей государства, полиэтничное население городов, необходимость учета множества разнообразных операций привели к реформе письма. Алфавит легче традиционной клинописи, и вполне вероятно, что доля грамотного населения была довольно велика. Следствием этого стала активность финикийцев в развитии промышленности, торговли и накоплении капитала. Это прекрасно сознавали все их соседи, и в дальнейшем настоящей державой любое государство Ближнего Востока могло стать, только захватив города финикийцев.

О том, насколько влиятельны они были в составе Персии в VI–IV вв. до н. э., говорит тот факт, что морская торговля персов была в их руках, равно как и военный флот. Их столица — Тир — был единственным городом, ввиду предстоящего вторжения своих греческих конкурентов оказавшим сопротивление Александру Македонскому. Возможности финикийских городов иллюстрирует история Карфагена (814–146 гг. до н. э.). Находясь на безопасном расстоянии от противников, этот город политически и экономически доминировал в Западном Средиземноморье, будучи равным по силам крупному территориальному государству Древнего мира.

Из-за чрезмерного давления извне Финикия не стала единым государством. Географически больше повезло Ассирии, в верхнем течении Тигра. С XX в. до н. э. город Ашшур и его торговцы оставили археологам множество следов своей кипучей деятельности. Разносторонние связи ассирийских торговцев в международных торговых сообществах превратили их в главных контрабандистов и поставщиков металлов по всему Ближнему Востоку. Там очень рано развиваются отношения частной собственности, в городах происходит социальная поляризация и накопление капитала, а для сделок используется кредит.

Крупнейшие купцы, жрецы и аристократы скупают землю (остальная страна была земледельческой), в качестве разменной единицы используя олово и свинец, сотни килограммов. Это указывает на довольно высокие цены и объемы сделок в Ашшуре, что характерно для капиталистических центров. В отличие от Финикии, Ассирия имела большее население, сельские общины занимались традиционным сельским хозяйством. На протяжении всей истории существования для нее были характерны огромные частные богатства кучки могущественных лиц, тогда как остальное население, в том числе и сами ассирийцы, были бедны, а многие являлись долговыми рабами.

Ассирийцы мыслили стандартно: с XIII до VIII в. до н. э. они с переменным успехом разоряли соседей и отбивались от них. Тогда же обозначилась разница в политических подходах, выражаемая разными группами влияния: военные и бюрократия стояли за грабеж, купцы и жрецы за эксплуатацию и поддержание «имперского мира». Поначалу все шло достаточно успешно: под контролем были торговые пути между северной и южной частями Ближнего Востока, Вавилония периодически превращалась в протекторат. В Ассирии появляются огромные плантации и хозяйства с рабами в качестве живой силы. Военные успехи ассирийцев были столь впечатляющи, что многие территории просто обезлюдели:

Большинство завоеванных ассирийцами территорий за несколько дней обращалось в пустыню: население истребляли от мала до велика, города разрушали до основания, сады вырубали, каналы засыпали. При этом ассирийцы применяли самые устрашающие способы умерщвления людей: сожжение живьем, сажание на колья, сооружение пирамид из связанных пленников… Что же касается материальных ресурсов побежденных стран, то все они перекачивались в Ассирию, особенно лошади, рогатый скот, металлы, готовые товары, сырье и т. п..

Все же ассирийцы переусердствовали. К VIII в. до н. э. провинции уже не давали дохода, напротив, требовали расходов на содержание. Вокруг складывались коалиции противников, а торговые пути обходили Ассирию стороной. Фактически вся добыча шла на повторение военных операций и личное обогащение верхушки. Наместники провинций обладали неограниченными полномочиями и применяли их в своих интересах незамедлительно, как только в центре начиналась борьба за власть. Круг ассирийской верхушки был узок и буквально бурлил от постоянного дележа богатства и власти. Машина Ассирийского государства пришла к творческому саморазрушению, поедая самое себя, и необходима была, с одной стороны, систематизация управления, а с другой — поддержание внутреннего мира, с экономики которого можно снимать урожай.

Теперь стала ясной необходимость коренных перемен. Предстояло решить сразу множество задач; заселить опустошенные завоеваниями земли; реорганизовать управление провинциями, чтобы пресечь попытки к отделению; удовлетворить экономические запросы различных группировок верхушки ассирийского общества; реорганизовать и укрепить армию… Жители завоеванных территорий теперь массами насильственно переселяются в коренную Ассирию и другие провинции. Такие депортации совершаются организованно и по плану. Людей переселяют вместе с их семьями, имуществом и даже «вместе с их богами»… число невольных переселенцев (до гибели Ассирийской держаны) измеряется сотнями тысяч… Прежние большие области были разделены па множество мелких, во главе их стояли уже не наместники, а «областеначальники», по большей части из евнухов… Была реорганизована и армия. Теперь она состояла не из военных колонистов и ополчения, а из постоянного профессионального войска, находившегося… на полном содержании у царя. Этот шаг помимо повышения боеспособности армии увеличивал также независимость царя от общин, прежде выставлявших ополчение.

Случись он в XX веке, данный проект по всем признакам был бы назван модернистским. Политические и экономические контакты ассирийцев связали собой весь регион, и хотя их воздействие было брутальным, в итоге способствовали развитию соседних сообществ и территорий. Какой бы разрушительной в древности ни была война, она приносила доход, который трансформировал традиционную социальную структуру, толкая участников на дележ власти, влияния и богатства. В результате усложнения сети взаимодействий и обменов в ассирийский период возникает прототип денег в виде слитков серебра с печатями.

Появление менового инварианта влияло на процесс обмена и концентрации богатств — социальное время шло быстрее, управляемое пространство ширилось. Ассирийские походы подстегнули торговлю на дальние расстояния — наиболее опасную, прибыльную и монополизируемую. Объемы сделок росли пропорционально объему захваченной добычи. Центральные ассирийские города отличались очень высокой степенью развития частного сектора экономики, и вскоре их активность поднимает уровень торговли и производства по всей периферии Ближнего Востока: появляются государства в Иране, а в Греции начинается Великая колонизация.

Сама Ассирия подчиняет весь центр Ближнего Востока от Персидского залива до Средиземного моря. В VII в. до н. э. период относительного мира заканчивается: растут и степень эксплуатации сообществ, и восстания, и количество завоевательных экспедиций. Отличие ситуации от предшествующих заключалось в том, что остальные сообщества переняли военные достижения ассирийцев, а экономический рост вызвал соответствующие политические притязания. В итоге Мидийское и Вавилонское царства в конце VII в. до н. э. прикончили Ассирию, которую ненавидели из-за чрезмерной жестокости.

Распространение и уплотнение связей цивилизации укрупняет и действующие государства: в VII—VI вв. до н. э. снова вырастает ряд обширных государств; самое сильное из них, Нововавилонское, по размерам было равно Ассирии, но и размеры соседей теперь стали сопоставимыми. Нововавилонская империя была создана под сильным влиянием крупной буржуазии Междуречья, конкурировавшей с Ашшуром. В отличие от ассирийцев, вавилоняне в меньшей степени воевали, но больше развивали частную капиталистическую экономику, удержанием которой в протяженном государстве занимались торговые, финансовые и промышленные организации Вавилона. Крупнейшие города обладали давними традициями гражданского самоуправления, как правило, с доминирующим влиянием олигархии. Некоторые династии крупных буржуа просуществовали несколько веков, а отношения найма и самоуправления позволяли работникам и мелкой буржуазии объединяться в профессиональные союзы. Финикийские города, напротив, выживали, только откупаясь испанским серебром, и когда поставки прекратились, были взяты в многолетнюю осаду царем Навуходоносором.

Развитие Ирана в этот период превратило сообщество кочевников-персов в воинственное государство, военные успехи и большая дипломатическая подготовка которого распространили власть персов на весь Ближний Восток. Оно все же уступало покоренным сообществам в степени развития и держалось благодаря их разветвленной коммуникации и децентрализованной структуре администрации. В стране развивалось коммерческое хозяйство, налоги взимались в серебре, а не натурой. Было развернуто дорожное строительство, продолжалась урбанизация. Договоры персов с городами и царствами внутри страны апеллировали к «Богу небесному». Последний присутствовал в любом пантеоне и мог быть использован в качестве инварианта легитимации, что и было сделано.

Управление сообществами и территориями, однако, даже после реформ Дария I в конце VI в. до н. э. было достаточно примитивным. Сатрапы — наместники провинций — могли чеканить монету, совмещать административную, финансовую и военную власть, передавать ее по наследству. Местная аристократия и буржуазия сохраняли все свои привилегии, лояльность населения обеспечивала сохранение его старинных прав и самоуправления; но в наиболее развитых областях в течение всего царствования укрупнялись земельные активы персидской аристократии. Недостаточно структурированная система исполнительной власти на местах давала сбои, и соблазн сепаратизма был велик. После непродолжительного периода роста и развития, вместе с возрастанием активов и регионального влияния персидской аристократии, империю поражают восстания и отделение периферийных областей, чему способствовала непрерывная борьба за власть среди представителей правящей династии. Чрезмерная концентрация богатства и власти сказалась, когда государство попало в кризисное состояние и более всего нуждалось в поддержке. Эта недостаточная гибкость в управлении коммуникацией сообществ привела к печальным результатам, когда в империю вторгся противник недооцененный, но серьезный во всех отношениях.

Глава 4
История динозавров

§1. Первое массовое общество

Всякий полис представляет собой своего рода общение.

Аристотель. Политика

Далеко не всегда Греция была образцом для подражания, но когда в Средиземноморье государств было мало, география ей помогла. Минойцы на острове Крит в III—II тыс. до н. э. были пиратами и торговцами, контактировали с сообществами Ближнего Востока, а с точки зрения политической организации являлись теократией, что характерно для ранних сообществ с их относительной редкостью контактов и неприятием окружающих. Зависимость от контактов и возможности морских коммуникаций обусловили и раннее развитие, и независимость Крита от материковых государств (Кипру в этом отношении повезло меньше). Обилие торговых контактов порождает изысканную культуру, высокий уровень доходов и технической изощренности. Торговые колонии минойцев находились в Леванте, на островах Эгейского моря и в Центральном Средиземноморье, а Египет традиционно считал греков-минойцев своими союзниками. К XVI в. до н. э. царства Крита подпадают под власть сильнейшего из них, в Кноссе, который простирал свою власть и на материковую Грецию.

Там, в свою очередь, сообщества греков-ахейцев развиваются под влиянием Крита в племенные иерархии, в ходе внутренней борьбы создают аристократические союзы и венчаются на царства, промышляющие морским разбоем — образчик таковых привел Гомер. Их экономическое и политическое влияние распространяется вглубь Балкан. Как известно, царство минойцев неоднократно страдало от землетрясений, и в середине XV в. до н. э. попадает под власть ахейцев. Уровень развития экономики на острове снижается, но ахейцы продолжают торговые контакты с Египтом и Левантом. В XIII в. до н. э. среди ахейских монархий начинаются войны, которые должны были закончиться объединением в рамках общего государства, но междоусобицы провоцируют окружающие народы на вторжения. Когда в XII в. до н. э. на Балканы пришли греки-дорийцы, еще не познавшие государства, наступает социальный регресс, дальние контакты прекращаются. Ахейские и минойские торговцы исчезают — созревает Финикия, а в Греции наступают темные века.

Новый виток развития коммуникации наступает благодаря активности ассирийцев и вавилонян. Распространение металлургии железа обеспечивает большую производительность и доступность техники. Расширение ареала цивилизации сказывается на динамике отношений греческих сообществ. К VIII в. до н. э. у греков начинает формироваться частная собственность и аристократия стягивает земельный фонд в свои руки. Природные условия Греции напоминают финикийские: недостаток земли, ее непригодность для выращивания хлеба. Греческие сообщества были рассеяны по островам и к тому времени уже вошли в контакт с окружающими территориями — внутренняя борьба обернулась колонизацией. Демографическое давление на каменистых берегах Эгейского моря было так велико, что счет колоний ведется на сотни. Такие города, как Милет и Коринф, основали по нескольку десятков поселений в Причерноморье, Италии, северной Африке и южной Франции. Отселив соплеменников, аристократия сохранила социальную структуру, но тем самым поставила себя в иную зависимость, справиться с которой уже не смогла.

Колонии нуждались в метрополиях — поставляя продукты сельского хозяйства, они требовали промышленных изделий. В результате активизируются обмены и производство. Начинается повсеместная коммерциализация ремесла и сельского хозяйства — появляется в прямом смысле слова массовая ручная продукция. Она была не такой искусной и дорогой, как изделия финикийцев, зато дешевой и практичной. Процесс дифференциации населения продолжался, как и раньше, поэтому большая часть крестьян становится ремесленниками, торговцами и моряками. Происходит формирование рынков и многократное расширение социально-экономического пространства. Более того, сами колонии не были пассивными поставщиками сырья. Они были посредниками между метрополией и туземцами, а потому сразу развивались как самостоятельные сообщества, с коммерческой ориентацией сельского хозяйства и промышленности. Объемы сделок и частота их совершения в сотнях городов определило появление в 560 г. до н. э. первой монеты, серебряной драхмы, печатать которую стали в Греции практически повсеместно. Греческий успех в деле создания рыночной экономики и накопления капитала подчеркнул персидский царь Ксеркс, когда заявил, что он не может верить послу народа, который каждый день собирается на городской площади, чтобы обманывать друг друга.

Острова Эгейского моря находились на перекрестке путей во все стороны Средиземного моря. Торговые контакты познакомили греков с финикийским алфавитом, а необходимость разнообразной деятельности привела к его усовершенствованию — так появился алфавит с гласными буквами. Промышленность, наука и искусство получили грамотных и самостоятельных создателей, заказчиков и потребителей. На Востоке ставили памятники богам и царям, в Греции — спортсменам (боги придут позже: когда Рим объединит Средиземноморье, империи понадобится общая идеология и лояльное население). Так развивалась городская культура, стирающая родовые структуры связей и предлагавшая конструкт гражданина, зависимого не столько от происхождения и вида деятельности, сколько от равных прав и неравного богатства.

Если рассматривать условия организации, повлиявшие на такой ход событий, то ими будут следующие. Во-первых, территориальное нахождение в зоне контактов. Во-вторых, относительная слабость перед другими сообществами, более многочисленными, политически могущественными и обширными, которым нельзя было навязать свою волю и выкачивать их средства. В-третьих, то обстоятельство, что Греция избежала излишне частых вторжений жадных соседей и потому, в отличие от финикийцев, смогла в большей степени развить государственность. В-четвертых, необходимость преобразовательной деятельности по обеспечению ресурсами. Все это обусловило отсутствие монопольной власти у какой-либо социальной группы и одновременно повлияло на их активную позицию. Аристократы, крестьяне, ремесленники, торговцы — все были вынуждены бороться и взаимодействовать друг с другом.

Вынужденная динамика отношений между группами (чему греки были совсем не рады) вызвала политическое равновесие. Власть приобреталась при поддержке большинства, состоящего из разных групп, с их различными интересами и предпочтительными практиками. В ряде случаев это имело своим следствием появление демократии, хотя в большинстве греческих торговых государств, как и в Финикии, победивший капитал установил олигархический режим, а внутренние районы и вовсе оставались бедными и патриархальными. Каким бы ни был консенсус (или диссенсус), он включал могущественное меньшинство — олигархов и аристократов; остальные выражали свое мнение лишь в кризисных ситуациях, и это был бунт. Власть принадлежала кучке богатых лиц, если они могли договориться, либо тирану, если нет.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.