электронная
198
печатная A5
572
18+
Фатум

Бесплатный фрагмент - Фатум

Том третий. Меч Вакеро

Объем:
446 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-0527-4
электронная
от 198
печатная A5
от 572

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

России посвящается

Хвала вам, покорители мечты,

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленной Аляски.

С. Марков. «Предки»

Часть 1 Ущелье Духов или тот, кто идёт по следу

Глава 1

Ночь просквозила тягучим киселем страха, однако обошлось без происшествий. Ждали нападения, но Господь миловал. К утру дождь вымочил землю и ушел дальше.

Лишь только забрезжил рассвет, лошади бойким аллюром взяли на запад. Муньос опять молчал как могила.

«Хоть бы до гробовой доски!» — молила Тереза.

Когда окончательно прояснилось и размытые контуры приняли графические очертания, все первым делом обернулись назад, но, кроме чистого горизонта, ничего не узрели.

А земля вокруг лежала богатейшая, дивная, но неухоженная, требующая дождя, крестьянского пота и плуга. Златотравые равнины сменяли одна другую, с бесконечными тысячами жирных, как творог, акров доброй земли.

И всюду журчали ручьи, всюду звенели диковинные птицы и сияло солнце. Волшебная зеленоглазая страна пастбищ. Они растеклись до самых отвесных отрогов монументальной стеной, тянувшейся с севера на юг. Воистину это был земной рай. Здесь было всё, что нужно для жизни. Но при всем изобилии земля пугала своей первобытной дикостью, молчаливой враждебностью островерхих хребтов, лишь самую толику притупленных дождем и ветром. Одному Богу известно, какой требовался срок, чтобы обследовать, изучить немыслимое нагромождение каньонов и лощин, ползущих всё выше к непроходимым чащам и к черным, оранжевым, охристым пикам…

Это была Калифорния, далекая и призрачная, как мираж, полная тайн и загадок.

* * *

Стояло раннее, еще не разгоревшееся, росистое утро, когда возница по приказу дона натянул поводья и остановил экипаж. Запряженная четверкой лошадей карета смоляным силуэтом застыла на обочине горбатой дороги. Своим запущенным видом она, право, больше напоминала звериную тропу.

Да, старый королевский тракт остался за дымчатыми грядами Сьерра-Невады, он оборвался неожиданно, как крик сорвавшегося в бездну человека.

Хотя вокруг простирались безлюдные, посеребренные хрустальной влагой луга и глаз ничего не видел, кроме голубого ковра цветов и гор, в воздухе отчетливо чувствовалось соленое йодовое дыхание великого океана. Там, на западе, скрытый жемчужной дымкой, могуче и ровно шумел океанский прибой. Каждое утро он гнал на восток несметные легионы тумана, словно желая окутать холмистые дали берега своей перламутровой мглой.

Всего час назад они миновали пустынное ущелье, в которое так боялись въезжать, и вот теперь оно, похоже, не отпускало Диего.

— Тереза, — майор крепче сжал пальцы девушки. — Настало время. Скажи, ты сделаешь всё, как я просил? — он ласково посмотрел в ее потемневшие, как вечер, глаза. — Я обязан пойти на это.

— Да, — она неуверенно кивнула головой, глаза туманили слезы. — Что будет с тобой? — она припала губами к его руке.

— Не знаю, но надеюсь на лучшее. Счет покуда не в нашу пользу, и я должен исправить его. Кровь Гонсалесов стучит в моих жилах… Ну… — он поцеловал ее волосы, — мне пора, еще чертова уйма забот…

— Забот уйма, а я одна! — Тереза не отпускала его руку. — Я боюсь, боюсь… Возьми меня с собой! Я буду…

— Нет! — Де Уэльва вырвал руку. — Ты нужна здесь. И закончим. — Он пристегнул шпагу, поправил сбившееся на коленях девушки одеяло.

— Будьте осторожны. Сверхосторожны! — Тереза не знала, куда девать руки.

— Не бойся. Сейчас я ни чем не дорожу так, как своей жизнью… Она слишком нужна Мадриду и тебе.

— Господи, Диего, ты же с утра ничего не ел!.. Я сейчас, — она хотела было открыть корзину со снедью, но он остановил девушку жестом:

— Еcли кому-то из нас нынче сделают дыру в животе, дорогая, то лучше ее получить на голодный желудок.

Тереза перекрестила любимого и, размазывая слезы по щекам, прерывисто прошептала:

— Я присмотрю за отцом… Не волнуйся… Я люблю тебя! — Она в последний раз прильнула к нему, как гонимый ветром листок.

Он улыбнулся, поцеловал на прощание любимую в щеку и… хлопнула дверца экипажа. Позади кареты майора дожидался Мигель. Он неторопливо одергивал ремни и пряжки на иноходце господина, временами бросая взгляд на ухо-дящую к побережью тропу. Похоже, он не чувствовал пронзительного утреннего холода — ворот хубона был широко распахнут, обнажая рельефную грудь, такую же темную, как и его кожаная куртка.

Без слов он помог дону вскочить в седло, подал оленебой.

Пока Диего плотнее запахивал двубортный каррик и проверял оружие, Мигель, поднырнув под шеей своего жеребца, точно невзначай подошел к империалу.

— Это ты, Мигель? — каретная дверца легко распахнулась.

На него удивленно смотрела Тереза. Драная юбка от порывистого движения поднялась вверх, и глазу Мигеля открылась гладкая и лоснящаяся кожа ног. Он кое-как отвел взгляд и неловко потер обросшую жесткой щетиной скулу.

Сеньорита понимающе улыбнулась и без тени смущения одернула юбку.

«Ну девка!» — юноша судорожно сглотнул, чувствуя, что, как обычно, не в силах оторваться от нее. Изумрудные глаза на овальном лице с высокими скулами вызывали у Мигеля дрожь в позвоночнике, а золотистая кожа, без пудры и помады, приводила просто в восторг. Вообще, женщины всегда разочаровывали Мигеля. Сколько помнил, они все-гда предавали его. Даже последняя подружка, дочь рыбака Хавьерра чернобровая веселушка Мерида, после трех месяцев их любви оказалась такой же мерзавкой, как и все остальные. «А ведь как она слезно клялась в верно-сти… Да и жили мы душа в душу… Но Тереза!..» — он поперхнулся волнением и сплюнул.

— Эй, — она еще раз улыбнулась ему, сверкнув жемчужной полосой зубов, и погрозила пальцем. — Нельзя так смотреть на женщин, Мигель, а то влюбишься…

— Но у влюбленных вырастают крылья, донна, — тушуясь, невпопад буркнул Мигель, расправляя плечи.

— А у женатых — только рога. — Она откинула волосы, затем выпрямилась, как бы между прочим приподняла груди, в которые немилосердно врезались тесные складки выгоревшей блузки, и подцепила вопросом: — Ты что-то хотел, Мигель?

Он продолжал молчать, пряча за широкой спиной свои загорелые сильные руки.

С какой превеликой радостью он поймал бы ее сейчас в объятья, но Тереза была возлюбленной его господина. И даже если б всё было иначе, он вдруг почувствовал, что относится к этой девушке куда как серьезнее, чем к случайной попутчице, с которой не грех наскоро поваляться в траве.

Тереза, в свою очередь, смотрела в дерзкое и по-своему красивое лицо молчаливого слуги и думала: «Да, он мне не пара. В нем нет размаха дона… такого обаяния и остроты». Сердце ее было отдано тому идальго с серебристыми висками, умевшему обходиться не только со шпагой и звонкой монетой, но и с высоким словом, недоступным как для нее самой, так и для слуг.

«Диего думает, для чего жить, а Мигель — для кого, а это уже мысли женщины», — подытожила она и, вопрошающе глядя на юношу, нахмурила брови.

— Вот, пришел попрощаться, донна… Кто знает, вернусь ли назад?.. А я вас… — он столь густо покраснел, что его смуглое от загара лицо стало темнее бронзы, — словом… вот, возьмите.

Мигель протянул спрятанную за спиной руку. На широкой, сухой ладони золотистой слезой покоился амулет: морской конек, плавающий в полированном янтаре волн. С их ребристой поверхности Терезе весело улыбались блики калифорнийского солнца, отчего конек казался живым. Он словно плыл по ладони в растопленной подгоревшей желтизне меда, переливаясь чешуйчатым телом.

Эту занятную безделушку Мигелю еще в детстве пода-рил отец, купив ее у непоседливых и горластых мавританских кустарей в Лиссабоне.

Украшение было очень дорого ему и как подарок погибшего в бою с карибскими пиратами отца, и как вещь для любования. Но главное, морской конек, по убеждению суеверного Мигеля, потакал удаче, и он постоянно таскал его на шее.

И вот теперь он передавал свою святыню мексиканке, которую крепко, но безответно полюбил. Еще с вечера, чутко прислушиваясь к голосам леса, юноша представлял, как осторожно достанет свой талисман и протянет красавице; как бережно примет она его в свои тонкие, легкие ладони; а он, так, чтоб не слышало ни одно ухо, научит ее тайным словам заклинания, известным только ему; благодаря которым морской конек будет верен лишь новой хозяйке… И от этих воображаемых картин грудь молодого испанца порывисто поднималась, уши горели рубином и неудержимо хотелось петь.

И он пел… тихо-тихо, для самого себя, потому как нельзя было выдать врагу их бивак, а более оттого, что слуга стыдился выдать себя пред суровым доном и колкой на язык дочкой папаши Муньоса.

Твердый подбородок Мигеля опустился на грудь. Он исподлобья, напряженно смотрел на Терезу.

Та — было видно, как вздрагивали плечи, — взволновалась. В глазах — изумление, радость, тревога. Зернистая краснота щек, шеи: «Что со мной? Только бы не заметил Диего!»

— Что это? — верхняя губка донны скакнула вверх, и она, легкомысленно рассмеявшись, резво спрыгнула на землю.

Смех ее нравился юноше, в его представлении таким чистым было журчание горного ручья, бегущего по окатанным галькам там, где всё бело и свежо от снега. Впервые за всё время их бесконечных мытарств она стояла так близко от него. Шелохни рукой — и она упрется в тугую, упругую грудь. Двинь ногой — и колено коснется бедра. Во рту пересохло. Мигель сглотнул засевший горьким лимоном ком. Внутри всё трепетало. Ему вновь до крика возжелалось схватить ее и прижать к груди крепко-крепко, но он вторично стреножил себя. Закусив втянутую мякоть щек, испанец уткнул взгляд в каретное колесо. Каждый мускул его молодого тела ощущал сводящую с ума близость.

Над ними кричали неведомые красноголовые птицы, бросая крылатые тени на лица, вязко гудели пчелы, а с другой стороны империала доносилось возбужденное бульканье Антонио и негромкий голос дона.

Однако Мигель ничего не слышал и лишь ощущал медленно растекавшийся по языку солоноватый вкус крови. «Иисус наш и Пресвятая Дева Мария! Как же не хочется тащиться в каньон!»

Тереза меж тем отодвинулась на шаг, разглядывая нежданный подарок, и вместе с ее отступлением пришло освобождение. Мигель незаметно, с облегчением вздохнул, ровно сбросил с себя многопудовый жернов.

— Что это? — еще раз переспросила она, изломив крылатые линии бровей.

— Тереза… Я… Это мой талисман. Он приносит счастье, клянусь Мадонной. Верь мне… И если уж ты отказываешься взять мое сердце, так прими хоть это.

— Чтобы я была счастлива?

— Чтобы вы… были счастливы: ты и наш дон.

Девушка осторожно, почти как и грезилось Мигелю, взяла с его ладони кулон. Любуясь, повертела в руках. Затем неожиданно наклонилась вперед, накрыла его кисть своей и слегка коснулась губами колючей щеки. От ее прикосновения у юноши застучало в висках. Он проклинал себя, но никак не мог унять свои бесстыжие андалузские глаза. Они так и щупали мексиканку, забираясь в тайные улы. Мигель ничего не мог с собой поделать — не замечать выпиравшие из-под тонкой материи груди было выше его сил.

— А ты… хороший, — тихо обронила она. Помолчала и добавила: — Вспыльчивый, но добрый. Прости, что я подсмеивалась над тобой…

— Тереза, — он горячо и влажно задышал у самого ее уха. — Я не знаю… будет ли у меня еще такая минута… — его сильные руки вдруг притянули девушку к себе.

— А ну, отпусти! — прошипела она, но он все же успел надкусить спелость ее малиновых губ.

В следующий миг голос майора обжег их, точно хлыст…

— Мигель! Где тебя носит, хвост дьявола?

Юноша медленно опустил руки, облизнув губы кончиком языка и, нервно рассмеявшись, громко откликнулся:

— Да где же мне быть, дон, — с вами, черт возьми!

* * *

Долгогривый иноходец плясал под Диего, насторожив уши вместе с папашей Антонио, слушая последние распоряжения их господина.

— Антонио, я надеюсь на тебя. Не подведи.

— Будьте покойны, хозяин, всё будет в полном ажуре. Только зря вы затеяли это… Вечно ищете на свою голову приключений. — По глазам старика майор понял, что про себя торгаш наверняка подумал, что видит их в послед-ний раз.

— Голова-то моя, — андалузец усмехнулся и похлопал его по плечу. — Мы обязаны вернуться, иначе всё бессмысленно…

— Гром и молния! Но почему не послать одного Мигеля? — Початок сдвинул заскорузлым пальцем шляпу на затылок и отмахнулся от летящей перхоти мошкары.

— Это опасно.

— Э-э, я чую, вы боитесь, сеньор, что он так же канет, как братья Гонсалес…

— Да, боюсь, — сказал де Уэльва. — Нас осталось слишком мало. И я не хочу лишний раз рисковать.

Муньос растерянно заморгал: ответ оказался неожиданно прост. Империал жалобно заскрипел и качнулся на рессорах; мелькнула толстая, в пестрых заплатах задница, — папаша Муньос подался всей массой к майору.

— Что ж, возможно вы и правы, дон… Ему ведь только броситься в драку, а там хоть потоп… Чистый ад и сера! А ведь я его, признаться, люблю, дон, после лошадей больше всех на свете!

Толстяк вдруг перестал сосать кургузый окурок сигары и тихо сказал:

— Только, пожалуйста, возвращайтесь, сеньор. Что мы с дочкой будем делать без вас?.. Знайте, если вас убьют — сердце мое будет навек разбито!

— Я постараюсь поберечь твое сердце, старина. А тот, ради кого погибают, сам должен уметь смотреть в лицо смерти. И я докажу, что умею это делать. Ты же укрой карету, Антонио, и без глупостей. Глядеть в оба. И ни капли рому!

Золотой кастельяно качнулся под ухом толстяка: «Хорошенькое дельце „укрой“… места-то здесь, тьфу, — пропасть, как без штанов стоишь…»

Разворачивая жеребца, майор напоследок бросил:

— Не забудь приготовить что-нибудь на обед. Я так думаю: когда мы вернемся, наши желудки будут урчать почище волчьих. И вот еще: если увидишь, что из ущелья появился кто-нибудь, кроме нас, — убей!

Возница побледнел, но горячо заверил, что так и сделает. А хмурый Мигель не преминул добавить свою ложку дегтя в бочку меда:

— Береги свое брюхо, пузырь. Того и гляди, продырявят. Небось столько сала вытечет, что можно будет месяц каретные фонари заправлять.

Муньос собрался окрыситься, но дон уже кивнул головой и, увлекая за собой слугу, поскакал туда, где открывалась мрачная пасть каменистой теснины.

* * *

Клубящиеся в сыристом воздухе космы тумана к тому часу уже всецело объяли ущелье и, сдавленные отвесными скалами, лениво тянулись ввысь. И чудилось, будто мятежное сонмище фурий и демонов кружилось в нем в колдовском приплясе, поджидая заблудшую жертву.

Там, на одной из гранитных круч, сфинксом застыл всадник. Немой и неподвижный, он был нереален, подобен призраку, сотканному из тумана и мглы… Ветер завывал в длинных лохмотьях его одежд и спутанной гриве коня. Лик пришельца был обращен к долине, туда, где за жерлом ущелья земля резко, под наклоном, уходила к побережью; туда, куда часом ранее прогрохотала карета мадридского гонца. Шло время, а он продолжал всматриваться, точно пытался пробить взглядом курящуюся зыбь, а может, и просто пытал слух — в это время любой звук был отчетлив и далеко слышен. Но вот будто сошло заклятье — он ожил, приподнялся в седле, и в тот же миг желтое марево сомкнулось над ним. Налетевший мгновением позже порыв ветра развеял туман, но, странное дело, всадник исчез, пугающе стремительно и бесшумно.

Глава 2

Огонь разгорался, ярко пылали валежины, серо-голубой дым струился по воздуху. Тереза установила тяжелый котел с водой, перевела дух. Белесые, выгоревшие на солн-це сучья сердито потрескивали и фырчали.

Девушка присела на корточки, вытянув сырые ладони к теплу. Родниковая вода до ломоты застудила их, пока она промывала песком котел. В ее задумчивых глазах вспыхивали и гасли рубиновые отблески пламени, а она всё смотрела, как вокруг поленьев скользили, извиваясь, что змеи, разворачивая свои красные кольца, языки пламени.

Через четверть часа забулькала, заклокотала вода. Тереза поднялась как во сне, блуждающим взглядом отыскала жестянку с солью среди сухих зерен бобов и фасоли.

Воду приходилось солить левой рукой, правая держала пистолет; ствол в отблесках огня горел алым, словно сторожевое око.

Нет, не нравились ей эти места. Хотя, как знать… она засмотрелась на игривый полет ласточек, на разноцветные луга цветов, на прозрачный воздух, где только-только начинали ткаться гирлянды нежных лучистых кружев золотого солнца. «…Возможно, я бы стала хозяйкой этого дикого края, если бы мой Диего стал в нем господином». Сказав «мой», она уцепилась мыслью и призадумалась…

«Мой» — а впрямь ли он мой? Похоже, кроме чести и долга у него ничего нет на уме». Она слушала внутренний голос и чувствовала себя всё более несчастной. Тереза вздохнула, глаза ее стали похожи на окна брошенного дома. Что-то подсказывало ей, что это действительно так… Она вдруг вспомнила вчерашний сон: он, напротив, был такой светлый…

Губы дрогнули, замельтешили цветные клочья грез: они плывут в большой белой лодке по тихому каналу. В лазоревом небе по-доброму теплое солнце. Где-то звенят гитары и песни, смеются люди, сверкают счастливые лица; а мимо нехотя тянется красно-коричневая охра вздыбленных берегов. Они сидят напротив друг друга. Она вся в прозрачном, длинном, сиреневом. Он в темном, с отливом впрозелень, как жук. Дон режет душистый, икристый, рдяной арбуз. Она протягивает руку, берет за полосатую зелень корочки алый ломоть. Арбуз очень сочный, сладкий, прозрачные, с пузырьками струйки текут по их подбородкам, и они смеются. Черные глянцевые семечки сыпятся на днище лодки; одно из них забавно прилипло к его усам и никак не хочет упасть. Она от души смеется… За кормой кружатся белые чайки, солнце щедро золотит зыбь воды; походя проплывают холмистые хребты берегов… им так хорошо…

— Терези! — резкость и напряжение голоса оборвали воспоминания и напугали.

Она забыла про котел с кипящей канжикой и испуганно уставилась на отца. Муньос с вытаращенными глазами бежал через поляну; толстые пальцы до снега под ногтями сжимали ружье.

— Ты, ты… слышала? — прохрипел он, кивнув в сторону леса, где бежала дорога к ущелью. Она попыталась сказать «нет», но язык отказывался повиноваться.

— Это был ЕГО голос… Да сжалится над нами небо! — Антонио трижды перекрестился. Кровь бунтующе стучала в его висках, призывая к действию. От услышанного у Терезы всё опустилось внутри, — пережитый кошмар в ночной степи мгновенно расправил перепончатые крылья и взмыл пред очами…

Так они простояли минуту-другую в молчании, глядя друг другу в глаза, когда Терезе почудился странный свист, возможно, объяснимый трением струй воздуха о ветви и листья… В этом шуме она услыхала уже знакомые ей голоса преисподней. Теряя рассудок, она посмотрела на отца:

— Шббаш близок.

Старик молчал, шныряя глазами по сторонам, часто облизывая губы. Носок его разбитого башмака нервно подпинывал обгоревшие головешки в захиревший костер.

— Я… я… боюсь, па, — прошептала она. Плечи ее мелко трусило, глаза стали похожи на сине-черные провалы.

И тут они узрели что-то стремительно приближающееся к ним. От ужаса перед встречей с неведомым появилось желание уцепиться ногтями за корни дерев и зажмурить глаза. В последний момент они ухнулись наземь, а через миг оба оглохли и не слышали даже собственных криков.

Рот и глаза Терезы были забиты пылью, липкие от пота пальцы еще скребли землю, когда наступило затишье.

Муньос болезненно охнул; бросился к дочери, обнял ее, утопив в своей жаркой плоти.

— Надо бежать, бежать! — затараторил он в ухо Терезы, но звон в ушах мешал слушать. — Всё к черту! Вот ОНО, настало! Старый козел, допрыгался! — в голосе его слышались одни дрожащие ноты.

Он вдруг так крепко схватил ее за руку, рванул с земли и потащил к империалу, что она взвизгнула от боли; пальцы папаши чуть не сломали ей кость.

Ноги путались в травах, бешено барабанили сердца, глаза лихорадочно метались из стороны в сторону, колючие вьюны драли шипами одежду, пока они напролом бежали к укрытому в чаще экипажу.

А воздух всё плотнее набухал чем-то непостижимым, сильным и диким.

Испуганно всхрапели лошади, забрыкались, Муньос сорвал на них страх и отчаяние.

— Дьявол! Дверь заклинило! — он, обливаясь потом, тщетно пытался открыть империал.

— Болван! — в сердцах вырвалось у Терезы. — Ты же не в ту сторону толкаешь!

Отец пропустил оскорбление мимо ушей, но совету по-следовал.

Щелкнул замок — дверца отлетела в сторону.

— Скорее! — он с дергающимся, сырым лицом забросил кнут и ружье на седушку передка и стал громоздиться на козлы.

В стремительно потемневшем небе уж полыхали багряные зарницы и явственно слышалось, как с завыванием ветра переплетались знобящие потусторонние голоса. Временами они набирали мощь, харкали безумными гроздьями хохота, точно смеялись над миром, глумились над творением Господа и над самим его замыслом.

Внезапно перед Терезой всё поплыло в демонической пляске, крылатые химеры и гарпии завихрились столбами ожившего песка, заизгибались и чиркнули искрами серы в глаза.

Она отшатнулась в страхе, закрывая лицо ладонями, упала. Сквозь фыркающие угли проступило опаленное лицо Диего, и послышалось словно эхо далекого шепота: «Тереза… ты сделаешь все, как я просил тебя? Тереза?.. Тереза?.. Тереза?..» — огненный ветер прочь уносил слова.

— ТЕРЕЗА!!! — лицо Початка было бледным, как рыбье брюхо. Его крик раскаленной спицей входил в мозг.

В округлившихся от ужаса зрачках отца она увидела соб-ственное крохотное отражение и закричала что было силы:

— Я никуда не поеду-у-у! Я буду ждать, я люблю его!!!

— Дура-а! Нашла время для храбрости! В карету, или я сам прибью тебя к чертовой матери!

Но Тереза не слышала: она вскрикнула, схватившись за шею. У нее было явственное ощущение удара, нанесенного чьей-то незримой рукой. Рот ее приоткрылся, в глазах застыло ошеломление… Точно какая-то неведомая струна лопнула под черепом: мир, расплываясь, стал таять воздушным дымом, теряя очертания.

Девушка пришла в себя оттого, что заскорузлые руки отца трясли ее плечи. Когда она приоткрыла веки, слезы облегчения хлынули по лицу Антонио.

— Слава Богу, ты жива, дочка! Всё, кажется, кончилось. — Он прижал ее к себе. Губы без устали шептали молитву. Антонио боялся посмотреть в глаза дочери, чтобы не выказать страха, коий все еще принуждал корчиться угол его рта, а она удивлялась его слезам и заботе, не припоминая, когда в последний раз он говорил с ней без подзатыльника.

Над ними быстро расходилось небо.

Глава 3

Антонио ощупал увесистый, жадно набитый реалами и пиастрами майора кожаный пояс, перекрестился и облегченно вздохнул. «Деньги чужих глаз не любят! До дому бы довезти!» Затем враждебно посмотрел на торчащую за лесом базальтовую твердь. Она была сморщена и равнодушна, точно лик древнего старца. Местами буйную зелень раздвигали клинья черного обсидиана — выбросы вулканической породы.

— Калифорния! — прошипел он и плюнул в сторону каменистой гряды, будто хотел утопить ее; шаркнул пятерней по курчавой опушке волос и гаркнул:

— Эй, дочка, ну-ка поди сюда, разговор есть.

— Все твои разговоры заканчиваются лаем. — Тереза, не поворачивая головы, продолжала укладывать вещи в империал. — Я устала играть в кошку с собакой.

Папаша хмыкнул в ответ и выудил из походной сумки тыкву. В ней что-то еще булькало, и он, хлопнув затычкой, приложился на совесть. Нервы его слегка отпустило; старик почувствовал себя лучше, увереннее, он крепко «потел», желая надраться в стельку.

Когда «засуха» в горле была снята, он прогремел носом в шейный платок и вновь поднасел на Терезу:

— Всего пару слов, дочь! Уважь, наконец, отца!

— Это уже больше двух слов, па! — С поклажей было покончено, и она теперь ловко боролась ореховым гребнем со своей гривой.

Муньос почесал лысину:

— А ты умеешь считать, девка, хотя и мозгов у тебя в мать — шиш. Слов-то у меня, может, и больше, да только два из них стоит не забывать…

— И какие же? — раскрасневшаяся Тереза сдула вол-нистую прядь со щеки.

Папаша тревожно огляделся и ляпнул:

— Капитан Луис. — И, не давая опомниться, навалившись на козлы колышущимся животом, захрипел: — Похоже, мы тут завязли, чайка, и по уши. Клянусь Святым Мартином, у нас на хвосте не только монахи, но и твой беркут со своей стаей, а это… — он сузил глаза и скрежетнул зубами, — считай, что у всех нас на спине по мишени. Послушай! — он подскочил к дочери и жарко задышал в лицо. — Я согласен, твой дон сыпет монеты как зерно курам, — Початок шваркнул ладонью по лоснящемуся по-ясу, — но, черт возьми, всех денег не соберешь!

Он замолчал, глубоко хватил пахнущего лимоном воздуха и причмокнул губами, будто смакуя душистое вино.

— Знаешь, Терези, лихорадка к пиастрам у меня по-убавилась на пинту-другую… Зато появилось желание жить! Надо бежать! Ты со мной?

Она нервно рассмеялась, отпрянула от отца. В быстрых движениях сквозила природная грация, недоступная белым женщинам. Она уже была донельзя сыта выкрутасами папаши и, признаться, привыкла к ним, как привыкают в Мексике к угонам скота индейцами.

— Знаешь, — вспыхнула она, — охранять тебя и даже слушать у меня нет желания. Хочешь — беги! Я остаюсь, ты стал просто противен мне… Такая подлость! Тебя вообще нельзя знакомить с порядочными людьми!

— С такими, как твой андалузский жеребец?

— Замолчи и не трогай его!

— Тихо, ты, кобыла стоялая! — Муньос сплюнул черную от табака слюну на разбитое колесо кареты, и голос его зазвучал как трещотка гремучей змеи. — Гляди-ка, нельзя знакомить! А я скажу тебе, что нельзя всю жизнь отсиживаться в курятнике. Да если хочешь знать, отец твой — хоть куда! И что ты вынюхала во мне плохого? Вот раньше я был… — Антонио по обыкновению врал, себя не помня. — В те годы, когда тебя не было и в замыслах, я был лихим кабальеро! Творил зло и добро, как хлеб маслом мазал… Но ты не думай, — он пьяно осклабился и запрокинул тыкву, — не я был такой, а жизнь… Прирезать на дороге человека, лишить его славного имени — для меня было всё едино. Вот моя голова — тогда я не верил в Иисуса!

— И когда же поверил?

— Когда родилась ты и боднула сей чертов мир криком. Вот с тех пор, дочка.

Он вновь собирался оросить глотку, но дочь вырвала тыкву и выплеснула остатки:

— Но-но, без рук, па! Я выполнила всего-навсего просьбу матушки и дона Диего. И не смотри на меня так. Хватит пить!

— Ого, и только? А у меня такое чувство, дочка, что ты мне за что-то мстишь. Но смотри, если что… — он по-грозил большущим волосатым кулаком, — ведь в моих жилах, если хочешь знать…

— Не хочу, и так знаю: одна мескалерская водка булькает. Бери ружье, и едем. Сердцем чувствую: в ущелье что-то неладно…

— Да ты совсем рехнулась! Стоило появиться этому чертову испанцу, и ты утопила в его объятиях все мои надежды. И зачем он тебе нужен такой? Каждый раз, ко-гда он будет уходить на войну, ты будешь медленно умирать и просыпаться в ужасе, ясно? Ну, что ты на меня пялишься, будто я тебя воровать заставляю? Дырку протрешь. И не хмурь брови! Выбрось его из башки. Пусть вон лошадь думает, у нее голова больше.

Глаза девушки обожгло слезами. Такой тон был хуже всякой порки. Обида и злость оглушили ее, взвинтили нервы…

Она почти не слышала папашиной болтовни вперемежку с чавканьем. Тот между делом успел расправиться с отварным куском вчерашней холодной мулятины, что завалялся в суме. Тереза подавленно молчала. И правда, она позабыла о Луисе… «Хм, зато уж Луис наверняка не забыл о нас. Почему так долго нет Диего? Святая Дева, а вдруг там, в ущелье, они уже встретились: Диего и Луис?!»

— Это какой же надо быть дурой! — продолжал орать Антонио с набитым ртом. — Отдавать себя сумасшедшему, который готовится стать мертвецом! Ты мне ответишь, что происходит с тобой? Эй! Я спрашиваю! Да не молчи ты, сучье отродье! Язык-то у тебя есть?

— Есть, но не такой длинный, как твой. Между прочим, у тебя штаны расстегнуты, — с серьезным видом сказала Тереза, взглядом указав на ширинку: — Когда ты по-следний раз мылся?

— А что? — папаша насторожился, будто при беседе с королевским жандармом.

— Ты такой грязный и вонючий, отец, что рядом и лошадь задохнется.

— Цыц! Не умничай — мы в дороге. — Он долго стоял с бордовым от злости лицом, прежде чем нашелся: — Я всё же, Терези, надеюсь, что ты уважаешь меня и доверяешь больше, чем хочешь показать. Пойми, ты играешь с огнем, дочка! Надо крепко подумать.

— С ним я готова играть в любые игры, ты же сам говорил: когда любишь — не думаешь!

— А надо бы… — Початок упреждающе поднял указательный палец.

— Ну вот, индюк думал да в суп попал.

— Ух ты, какая шустрая!

— А ты — трусливый! Ну, закончил? Ты скоро мне плешь проешь. А теперь послушай, — девушка легко взо-бралась на козлы. — Может, я и дура, не спорю, но совесть моя не на дне бутылки. Короче, я еду за ними!

Кнут яростно щелкнул над лысиной Муньоса, карета накренилась и нехотя тронулась. Буйное одеяло листвы скрыло ее; империал скрипел уже где-то там, за дальней персиковой рощицей, а он продолжал стоять у погасшего костра и тупо таращился на примятую колесами траву. Ветер с песком был ничто в сравнении с бурей, бушевавшей в его сердце. Антонио пришел в себя от укусов жалистых паутов.

— «Ты понял?» — Початок желчно передразнил дочь. — Да, понял, что я последний бурро.

Глава 4

Небо развиднелось, когда перед доном и Мигелем открылся зев теснины. Корявое жерло — длиною не более чем в две четверти лиги и шириной в триста футов — было схвачено жесткой щетиной чапарраля; подножия каменистых зубцов утопали в непроходимых дебрях скальной розы и пышнорунных наростах испанского мха.

Диего поднял воротник, северный ветер измученными порывами глодал искрошенные углы глухого ущелья. Курящаяся мгла заполняла его как беспросветная зыбучая топь. И то, что шевелилось и жило в ее глубинах, имен не имело.

Де Уэльва придержал коня, а Мигель вдруг сказал тихим голосом, показавшимся неожиданно громким:

— Я ни на что не рассчитываю, дон. По мне… нам не выпутаться из этого переплета… Поэтому, — слуга тяжело сглотнул, — может, вам лучше вернуться? А я задержу его…

Майор нахмурился, будто не слыша, и наблюдал за беззвучной стаей черных траурных птиц, пересекавших небо; а сам ощутил липучее, дурное предчувствие, будто к щеке прирос лишай.

— Надежды, конечно, не густо, — ответил он краем рта, — но в огне брода нет, будем рассчитывать на удачу…

— Первый выстрел за мной, дон. Они у меня за всё заплатят…

— Может, заткнешься, наконец! — майор кольнул взглядом, на челюстях напряглись сухожилия. — Смотри, накаркаешь!

Ветер коснулся их лиц, и оба осеклись: будто чьи-то холодные пальцы ощупью пробежали по щекам.

Рука слуги, сжимавшая ружье, стала влажной от испарины. Он глянул на хозяина, но тот уже пришпорил коня.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 198
печатная A5
от 572