электронная
180
печатная A5
424
18+
Эскизы милых патологий

Бесплатный фрагмент - Эскизы милых патологий

Литературно-психоаналитические опыты


5
Объем:
216 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-9835-3
электронная
от 180
печатная A5
от 424

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

МАМА НАТАША

— Ма, я за Мариной! — бросил на ходу Андрей тёще, быстро прошагав в коридор.

— Андрюшенька, да что ты так за неё переживаешь? — Наталья Александровна всплеснула руками. — Нет, ну правда! Тут от центра этого десять минут езды, доедет Маринка сама, что ты так переживаешь?

— Да она чувствует себя не очень, после всего этого… Видно же по ней. Ей восстанавливаться нормально надо. За Алёшкой посмотришь? Он спит пока, но вдруг проснётся?

— Посмотрю, посмотрю, конечно! Куда я без него, счастья моего ненаглядного…

Наталья Александровна подошла к зятю и двумя руками мягко и заботливо поправила на нём шарф. Андрей едва заметно смутился, в лицо ударил и тут же растворился лёгкий румянец. Понимает, подумала Наталья Александровна. А ну и пусть. Жизнь одна, а для других она довольно пожила, теперь можно и для себя. Андрей торопливо вышел и закрыл за собой дверь. Она тихонько прокралась в детскую и на цыпочках приблизилась к кроватке Алёшки. Внук сладко посапывал, его стариковское ещё, десяти дней от роду личико напоминало вырезанного из крупной свёклы божка, сердитого и обиженного на мир за лишение его внутриутробного рая.

Наталья Александровна полюбовалась Алёшкой еще несколько минут, погрузившись в свои мысли, глядя, как мелко, крыльями бабочки, подрагивают веки его сновидящих глаз. Потом отправилась на кухню, достала из шкафчика муку, из холодильника — две пачки творога и два яйца, и начала делать сырники. Тщательно перемятая её руками творожная масса стала уже совсем однородной, когда позвонила Валентина, подруга Натальи Александровны с детских лет, врач центра ЭКО, куда поехала на приём Марина. Наталья Александровна включила телефон на громкую связь и занялась лепкой сырников.

— Здравствуй, здравствуй, Валюш!

— Привет, Наташенька!

— Ну как моя пена морская? Посмотрела Маринку?

— Чудес-то не бывает, Наташ. Рассказывать мы что хошь можем, а последствия почти всегда неутешительные. Посмотрела. Что могу сказать? Поликистоз — есть. Гиперстимуляция никуда не делась пока. Сахар высокий очень. И кардиомиопатия налицо. А что ты хочешь? Лапора, пять протоколов. Спасибо, что живая.

— Ну-у-у, тут ничего необычного, норма, считай что, Валюш.

— Не понимаю, вот честно, — слышно было, как Валентина заводится с места в карьер. — Вот зачем оно тебе надо было? Ну зачем, а? Зачем дочь на ровном месте гробить?

— Поостынь, дорогая, то наши дела. А как моего Алёшку неродившегося по частям вырезала и вытаскивала — забыла уже? Забыла?

— У тебя ж атомное могло открыться, дура ты, Наташка! — в сердцах выкрикивала Валентина. — В три минуты бы концы отдала, неужто до сих пор башкой своей дурной уразуметь этого не можешь?! Там ясно как белый день было — либо ты, либо младенец! «По частям…» А по-другому никак, милая моя!

— Ладно, ладно, вину ты искупила, Валюх! — резко оборвала её Наталья Александровна.

— Не стоило этого делать, Наташ. Грех я на душу взяла. Узнает кто, что твою яйцеклетку Маринке подсаживали — обе сядем. И надолго.

— Не ссы, прорвёмся, — процедила Наталья Александровна. — Люблю я его, понимаешь? Люблю… До смерти Андрюшку любить буду. А Маринка… Что Маринка?..

Наталья Александровна внезапно почувствовала присутствие ещё кого-то рядом и, повернув голову, увидела в дверном проёме свою дочь. Рот её дрожал, глаза остекленели. Воздух стал заполняться запахом гари.

— У вас сырники горят… мама… — выдавила Марина и с рыданиями побежала прочь из кухни.

Наталья Александровна поджала губы так, что они посинели, и начала яростно, частыми движениями, отскребать прилипшие сырники от сковороды.

ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛИ ДЕТИ!

С собственными детьми у Фёдора как-то не складывалось. Нет, внешне всё было как будто как надо. Летом — морские круизы или Мальдивы, зимой — Доминикана или лыжи, север Италии. Отказа Фёкла с Арсением тоже ни в чём не знали. При всём при этом Фёдор где-то глубоко мог признаться себе в том, что отец из него не очень. Непонятно было, из чего это чувство происходило. Фёдор его очень стыдился и по возможности избегал. Но бывали моменты, когда убежать от него было невозможно, и тем невыносимее оно, это чувство, было. Это случалось в те моменты, когда сын с дочерью радостно набрасывались на него, обуреваемые радостью и восторгом, в благодарность за что-либо, что он сделал для них. Последний раз так было с собакой, которую дети ждали не меньше года. Когда они обнимали его и душили его в объятиях и когда он чувствовал на своих щеках их горячие слёзы признательности и бесконечной любви. В эти секунды он готов был провалиться от стыда за тот обман, который он совершал с ними, выдавая осуществление их желаний за свою любовь.

Фёкла с Арсением пропали два дня назад. Ушли в лес рядом с коттеджным посёлком, где жила семья, и не вернулись. Сначала было не очень понятно, что дети исчезли. Они довольно часто уходили погулять в ближний лес и, казалось, знали его достаточно хорошо. Это обстоятельство не внушало надежды на благополучный исход. Поисковые мероприятия продолжались вот уже тридцать часов, но результатов не давали. Сотни волонтёров, жители посёлка и знакомые семьи прочёсывали лес взад и вперёд, стараясь найти хоть какие-нибудь следы проходивших здесь детей.

— Я не знаю, как мы будем дальше жить, если с ними случилось самое страшное, — лицо жены Фёдора, Марии, с момента исчезновения детей посерело и осунулось. Голос её был глухим и замогильным, зрачки подёрнулись селёдочным блеском. Она давно уже не плакала и смотрела только перед собой. — Я не смогу поверить, что их не будет больше с нами.

Фёдор обнял жену за плечи сзади, склонился над ней и шептал её в ухо:

— Но ведь всё будет хорошо? Правда, Машенька? Ты же знаешь, что всё будет хорошо?

— Откуда же я могу знать, Федя, как оно будет? — отвечала Маша. — Я вообще не знаю, что и как с нами после всего этого будет. И никто не знает. Даже Он.

— Это такая утрата, что я… — голос Фёдора задрожал.

— Рано про утрату, Федя. Что же ты так рано сдаёшься? — Мария впервые за долгое время посмотрела на него. — Я ведь всё понимаю, Феденька. Насквозь тебя вижу.

Фёдор молчал.

— Ошибки молодости, да, Федя? Жилибнетужили, возможности, возможности — и вечная молодость? Так, Феденька? Да? Молодые тела, деньги, нет границ, весь мир наш… А знаешь, Федя, я бы и сама… Помнишь, как мы тогда? Ласки в прыжке с парашютом, секс в ложе Большого… Молодость уходит, да, Федь? И чем они старше — тем ближе наша с тобой смерть, милый.

— Я… — Фёдор сглотнул. — Я не должен всего этого говорить или соглашаться с тобой. Есть то, что есть. Так устроена жизнь, Машунечка. Если они не найдутся, то я… я не знаю, что сделаю.

— Но без них лучше? — Маша пристально смотрела на Фёдора.

— Лучше, любимая, лучше. А-а-а-а… Нет, неужели я сказал это? Лучше, милая, конечно, лучше! Но… Я такой дерьмовый отец, любимая! Мне так перед ними стыдно!

— Да и я-то мать хреновая, Федюша, если бы ты только знал. Я всё прячу-прячу, это у тебя только всё на лице написано. Не знаю даже, где им сейчас лучше — там, где они сейчас, или вот с такими, как мы с тобой, родителями. Не хочется умирать, правда, Феденька?

— Не хочется, любимая! — Фёдор мягко повалил жену на полу и также мягко, но неотвратимо, стал стягивать с неё одежду. Мария с силой оттолкнула мужа и, поправив одежду, села за стол.

— Все мы умрём, Феденька. Все, понимаешь? И ты, и я, и Фёклушка, и Сеня.

Фёдор зарыдал и отел броситься к жене, но та резким жестом остановила его. Мария подошла к входной двери дома и отворила её. В дом тихо вошли Фёкла и Арсений.

ПИЩЕВЫЕ ЦЕПИ

— Ниш-тя-як… — присвистнул Григорий, директор по стратегии Angel’s Underwear, открыв сайт конкурента, российского представительства бренда мужского белья Dick’s Home. На заставке сайта огромный волосатый чёрт овладел лежащей на спине длинноногой блондинкой. Та лежала, крепко сжимая гладкими ногами волосатые бёдра чёрта, спина её выгнулась дугой вверх, голова была запрокинута назад, глаза закрыты, а рот схвачен гримасой истошного, животного крика. На шерстяных икрах чёрта болтались спущенные белоснежные боксеры с надписью Dick’s Home. «Грешницы кончают в аду», — гласила надпись строгим шрифтом под изображением любовной сцены. В антураже происходящего угадывались интерьеры одной известной московской гостиницы. — Респект, Костян! — произнёс Григорий, переведя дух. — Это не чересчур? Чё-та мне кажется, получилось с перебором, не? На такое я, честно говоря, и не рассчитывал. Задумывался-то медискандальчик, а ты разошёлся не на шутку прямо. После такого мои продажи, конечно, пойдут вверх, говно вопрос, но, mon ami, по-моему, ты вырыл себе волчью яму с волчьим же билетом в индустрии.

— Не переживай, бро! — Костя держался гоголем и, кажется, чувствовал себя в самом деле крайне уверенно. — Я всю нашу маркетинговую братию полгода на эту срань уговаривал, весь российский офис! Прорыв, говорю, какого никто ещё не делал! Бомба! Опрокидывание всех границ и новое слово в рекламе! Рынок, говорю им, будет наш, от Москвы до самых до окраин! Повелись! Купились! А с меня сейчас взятки гладки. С утра звонили, просили прокомментировать. Я и слил всё, как было. Что, мол, решение было согласовано с топ-менеджментом российского представительства. И всё! И пусть попробуют доказать обратное. Тех денег, что я от тебя получу, мне хватит на пару лет безбедной жизни. А вся история через месяц забудется. Селяви, дружище. В лучшем виде, как и договаривались. Остаток когда зашлёшь?

— Да прямо сейчас, — оторопело ответил Григорий. Он нажал на несколько клавиш своего телефона, всплывшее окошко Костиного айфона сообщило о пополнении его счёта.

— Вау! Дай я тебя поцелую! — Костик вскочил из-за столика кафе, едва не опрокинув смузи из манго с зернами чиа, и бросился обнимать Григория.

— Иди ты к чёрту! Не здесь же, в самом деле! — Григорий стал оглядываться по сторонам. — Ты сделал, я заплатил. Что тут розовые слюни распускать, в самом деле? Заказ — выполнение — оплата. Не скачи ты как сумасшедший щенок, я тебя прошу.

Костик сел на место. Лицо его не покидала радостная улыбка.

Виктор Иванович, гендиректор российского представительства Dick’s Home, выключил передатчик.

— Вот такие дела, Арсений Петрович, — произнёс он мужчине напротив. — Оба наших с тобой сотрудника сидят сейчас в соседнем с нами зале. Беседуют. Обсуждают, так сказать, плоды своих трудов. И казалось бы, Сеня, мы совершили непростительный факап. Dick’s Home опозорен, какой невиданный провал! И так бы оно всё и было, если бы не эта запись, Сеня. И если об этом станет известно, то… Ты сам всё понимаешь.

Арсений Петрович, гендиректор российского представительства Angel’s Underwear, грустно смотрел на своего визави.

— Чего ты хочешь, Витя? — потухшим голосом спросил Арсений Петрович. Виктор Иванович перевалился через стол, совсем приблизившись к лицу Арсения Петровича.

— Сейчас акции моей компании резко упадут, Сеня, — произнёс он. — Вы неплохо над этим поработали. Пора и мне заработать. Мне нужен от тебя беспроцентный кредит с последующим списанием долга. Оформим всё официально. Вот, — Виктор Иванович достал подготовленные бумаги. — Подпиши, дорогой.

Арсений Петрович взял в руки бумаги и стал читать их с отсутствующим взглядом. Он пробежал глазами весь документ, взял ручку и приготовился подписать. Едва он занёс ручку, в зал ворвались люди в чёрной одежде. Послышался грохот опрокидываемых столов и стульев, звон падающей посуды и вопли на разные голоса.

— На пол! Всем на пол! — кричал мужик в чёрной балаклаве. Обоих мужчин уложили лицом в пол. Тот, что в чёрной балаклаве, склонился над ними и прошипел:

— Вы что ж, гады, творите, а? Ничего святого! Ни во что уже веры не осталось у людей из-за вас! Любимую марку трусов патриарха опорочили, ироды вы! Иуды!

У мужика в балаклаве зазвонил телефон.

— Да, взяли. Обоих взяли. И тех двоих тоже. Что? Вы серьёзно? Ну-у-у… Есть. Будет исполнено.

ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

Оля чувствовала, что всё случится именно сегодня. Ещё утром по глазам Валеры она увидела и поняла, что именно сегодня он предложит ей стать его женой. А когда же ещё, как не в этот день, в самом деле? Пару дней назад она купила по такому случаю новое пальто и шапку, предвестники новой жизни, и планировала надеть их сегодня вечером. Интересно, где это произойдёт? Они пойдут в ресторан? Или он заведёт её в заснеженный ночной парк и попросит руки и сердца, встав на колено? Или, может быть, он примчится после работы домой, и они поедут на концерт классической музыки, а в антракте, подняв бокал игристого, он произнесёт заветные слова? Вариантов была масса. Оля зажмурилась от удовольствия и предвкушения: Валера должен был зайти с минуты на минуту. Какие цветы он принесёт? Её любимые кремовые розы или эти дурацкие калы, как в последний раз? А ещё ведь и подарок! Олино сердце заходилось частой дробью, как у воробушка.

Валера вернулся со службы немного позже ожидаемого, и с одного взгляда на него стало ясно, что что-то пошло не так. Он вяло отреагировал на жаркие Олины объятия и почти устранился от поцелуев, холодно сообщив, что день был дерьмовый и единственное, что ему хочется — это немедленно завалиться спать. Олин план потихоньку шёл прахом, нервы её сдавали.

— Валера, а ты забыл, какой сегодня день? — с обидой произнесла она.

— Четырнадцатое февраля с утра было, а что? — невозмутимо сказал Валера.

— А то, что сегодня вообще-то день всех влюблённых, ты вообще знаешь об этом?

— Серьёзно? А я слышал сегодня от коллег, что это день психически больных людей. В Германии, кажется. Отличный праздник.

— Я думала, ты мне подаришь хотя бы… — начала Ольга, но Валера не дал ей договорить.

— Оля, я дарю тебе покой и хотел бы рассчитывать на взаимность сегодня. Я устал как собака, честно. Всё, я спать. День презерватива, кстати, ещё сегодня. В Штатах.

Валера отправился в спальню, уже минуты через четыре из неё доносился его густой, басовитый храп.

Поплакав немного, Оля надела новое пальто с шапкой и вышла из дома. Она дошла до ближайшего цветочного магазина, купила там огромный букет кремовых роз и, спустившись в метро, доехала до «Пушкинской».

— Девушка, вас ожидают? — учтиво спросил Олю седовласый метрдотель «Турандот».

— Да… Наверно… — неуверенно ответила Оля и направилась через весь зал, оглядывая сидящих. За одним из столов сидела компания мужчин, по всему состоятельных и успешных. — Молодой человек, можно вас пригласить ненадолго за мой столик?

Мужчина с орлиным профилем и аккуратной иссиня-чёрной бородой очень удивился, но без промедления подсел к Ольге.

— А вы, вот вы, — обратилась Ольга к товарищу избранника, — снимите нас вместе, пожалуйста. С цветами, да.

Она прижалась к щеке бородатого красавца и изобразила бодрый дакфейс с разными наклонами головы. Мужчины явно находились под впечатлением от смелости потревожившей их беседу незнакомки. Оля выбрала лучшее фото, поигралась с фильтрами и выложила изображение с новым пока ещё не знакомым в Инстаграме. Она назначила локацию и набила хештеги: #счастьебытьлюбимой, #спасибозасчастьелюбимый, #деньсвятоговалентина, #самыйлучшийдень, и, наконец, #жизньэтоточтомывыбираем. На душе у неё было препаршиво. Слово за слово завязался разговор с Отаром. Он был смущён напором Ольги, но достаточно быстро пришёл в себя, шутил и угощал её, чем она пожелает. Ольга чувствовала, что уже сильно пьяна, и много смеялась. Невыносимо хотелось к Валере. Она отлучилась в дамскую комнату и набрала сообщение примирительного характера.

— Что, Сидюхин, не ожидал такого вот конца? Как тот кузнечик? — майор Протвин смотрел в сторону выхода из ресторана. — Думал, домой пришёл, день спровадил, а тут тебя такой Протвин на задание из постельки вытаскивает, да? Ничего, Сидюхин, привыкай. Наша служба и опасна, и трудна, правильно я говорю? — Протвин по-товарищески толкнул Валеру локтем. — Выйдут, выйдут, голубки, куда они денутся. Часа два уже сидят. — Валера молчал и ничего не отвечал майору. — Что ни говори, Сидюхин, а технологии нашу, сыскарей, жизнь существенно облегчают. За ними будущее, я тебе точно говорю. Пару дней только как эти «Сто грамм» к СОРМу прикрутили, с наложением программы распознавания лиц, как хуяк-хуяк — улов пошёл. Вчера Гену Сочинского взяли, сегодня вот Отарик Кутаисский с какой-то шлюшкой засветился. Бабы мужиков губят, разум застят, я тебе точно говорю. Те всякую предусмотрительность теряют. Мы Отара долго пасли, а тут на тебе — и ррраз!

— Чё за сто грамм? — не понял Валера.

— Ты тёмный что ли? Приложение такое, у всякой школьницы сейчас есть. Фотки, сиськи, ну все дела, понимаешь? У моих дочерей, кажется, тоже есть. Приготовься, выходят.

Отар вышел с Олей, опасливо огляделся по сторонам и направился в сторону Тверской. Цветы Оля оставила в ресторане.

— Погнали наши городских! — скомандовал Протвин.

Протвин, Валера и ещё двое сослуживцев побежали в направлении парочки. Отар быстро заметил погоню, схватил Ольгу за руку, но та бежала слишком медленно. Он развернулся, сделал пару выстрелов в сторону догонявших, сгрёб Ольгу в охапку и с грацией гепарда помчался вниз по Тверской.

— Стреляй, Сидюхин! Уйдёт, сука, точно уйдёт!

Валера остановился, прицелился и выстрелил. Первая пуля попала девушке в голову, вторая — в левую лопатку Отара. Он рухнул, тело Ольги отлетело в сторону. Через несколько секунд полицейские стояли рядом с ними, двое вязали Отара. Он тяжело дышал и постанывал. Валера носком ботинка повернул голову девушки и узнал Ольгу. В глазах у него стало совсем темно.

— Красивая, стерва, — произнёс Протвин. — Чё ты так пялишься-то на неё, а, Валер? Свою-то бабу, кстати, раз уж мы о романтике, сегодня поздравил? Чё подарил?

— Покой, — выдавил из себя Валера.

Пискнула эсэмэска. От Оли. «Я такая дура, милый. Прости. Скоро увидимся. Я беременна, любимый», — прочитал Валера. Оля смотрела на него немигающими глазами.

TINDERMAN

Аркадий вошёл в гостиничный номер, бросил вещи на кресло и плюхнулся в чём был на широкую двуспальную кровать. День выдался тяжёлым: сначала переговоры с китайскими партнёрами, больше похожие на позиционную борьбу заклятых друзей, потом собрание правления консорциума, а в конце, под самый вечер, непростая встреча с инвесторами. После этого он точно заслужил свой отдых, свободный от всего, что напоминало бы ему о работе и об этой поездке в Шанхай. Голова его по меньшей мере до утра была вправе оставаться очищенной от всей этой карусели, именуемой большим нефтяным бизнесом. Аркадий разделся и отправился в душ, ожидаемо почувствовав себя заново рождённым под тугими, колющими струями воды.

Будучи мужем верным, Аркадий позволял себе внебрачные связи исключительно в загранкомандировках. Так он минимизировал свои риски и хеджировал последствия, сбоев до сих пор не случалось. Жену свою, Вику, Аркадий очень любил и никогда не скрывал от неё этого. Пожалуй, она была счастлива. Да, совершенно точно она была счастлива. Аркадий был этому рад.

Он загрузил Тиндер, ещё недавно гостивший в его телефоне и стёртый из приложений сразу тогда же, в последнюю его поездку, выставил минимальный радиус для нахождения девушки, обозначил в интересах скорейший половой контакт. На первой же появившейся фотографии на Аркадия с вызовом смотрела его жена. На секунду Аркадий потерял самообладание и стал быстро озираться по сторонам в номере, повернув телефон тыльной стороной к себе, но быстро сообразил, что этого не может быть, и осторожно вернулся к изображению в телефоне. Ужасно похожа. Аркадий набрал в вотсапе: «Привет, любимая! Что делаешь?» Жена ответила: «Очень по тебе соскучилась. Укладываю детей спать». Аркадий в красках описал супруге свой непростой день и пожелал ей спокойной ночи. После этого Аркадий вернулся в Тиндер. Девушку звали Изабель, их предпочтения касательно друг друга совпали. При встрече примерно через час Аркадий отметил, что Изабель была полной копией Вики, только голос у неё звучал грубее, зато движения были более пластичными и мягкими, чем у его жены. Француженка, что тут скажешь, думал Аркадий. Изабель настояла, чтобы близость их не была потревожена светом. Пожалуй, это был лучший секс в жизни Аркадия. Так ему показалось. Он даже пожалел о том, что дома его ждёт точно такая же, но совсем другая женщина. И светлая горечь душила его от этих мыслей ещё сильнее. Это было так, как будто Аркадия поводили по Эдемскому саду, а затем препроводили в постылую подземку, пахнущую стылым металлом сигаретного дыма. Серый, серый цвет. Много серого цвета. Аркадий спохватился, не стал ли он вдруг дальтоником. Он отчаянно тёр глаза и моргал, бросал взгляд на предметы. Да нет. Он не стал дальтоником, но краски почему-то стали тусклыми и плоскими. Аркадий понял, что уже не помнит, когда цвета были яркими и сочными, аппетитными, как в детстве.

По прилёте в Шереметьево Аркадий заметил странную суету. Чувствовалось, что что-то происходит, воздух был пропитан тревогой и молчаливым ужасом. Аркадий попробовал посмотреть новости на Яндексе или Лайфе, но мобильный интернет не работал. Сразу после прохождения паспортного контроля два человека в штатском вежливо и крепко подхватили Аркадия и отвели его в одно из помещений аэропорта.

— Аркадий Александрович, крепитесь, — сказал мужчина в форме с надписью «Центр психологической помощи МЧС». — Ваша жена Виктория, летевшая из Шанхая следующим после вас рейсом… Китайские террористы захватили самолёт, в котором летела Виктория Александровна, и потребовали от российских властей уничтожить Китай ядерным ударом. После отказа наших властей самолёт был немедленно взорван в воздухе… Звучит, конечно, высокопарно, но мир стоит на грани ядерной войны!

В этот момент ему всё стало ясно. На мгновение он испытал жгучий стыд, но тут же разрыдался, осознав масштаб утраты. Ядерная война уже не казалась после этого чем-то непереносимым. Аркадий не помнил, как он доехал домой, что отвечал по телефону звонившим ему. Жизнь закончилась. Стоило подумать лишь о том, как не сильно ранить детей, ежесекундно проживая с ними тенью их прежнего отца.

Он медленно открыл входную дверь. Вика выбежала ему навстречу, бросилась ему на шею и, всхлипывая, горячо зашептала:

— Боже, как я боялась, что ты летишь в том самолёте! Я чуть с ума не сошла. Аркашенька, милый… Я даже хотела всё бросить и полететь к тебе в этот чёртов Шанхай! Но так и не смогла отыскать свой загранпаспорт. Ты не знаешь, где он?

Мир Аркадия расцветал невиданными красками.

ГАРМОНИЯ ПРИРОДЫ

— Да всё будет хорошо, мой зайчик! — нежно успокаивала вполголоса собеседника Аня, плотно прижимая трубку к уху.

— Не знаю пока, когда вернусь. Не знаю, Серёжа, врачи ничего не говорят. Ходят только туда-сюда с каменными лицами, на вопросы толком не отвечают. Да нормально я себя чувствую! Ну как? Не хуже и не лучше, чем обычно. Вроде так же. Но папа здесь, может, ему побольше расскажут. Целую тебя, любимый! До встречи, мой хороший. Надеюсь. Надеюсь, что скоро, да. Обнимаю, милый! Пока-пока.

Аня посмотрела на прикреплённые к ней датчики, на бегущие и исчезающие кривые на мониторах, прислушалась к многоголосью попискивающих амплитуд, пожала плечами. Она попыталась развлечь себя сочинением смыслов из паутины растрескавшейся штукатурки на потолке, но дело не шло: внутри было тревожно. Сам её диагноз не располагал к особой жизнерадостности и оптимизму, но Аня старалась об этом не думать.

— Положение серьёзнее некуда, Александр Павлович, — профессор Габрелиани сел напротив Аниного отца. — Ангиопластика и стентирование фактически не имеют смысла, а шунтирование в Анином случае противопоказано. Из-за рубцовых изменений функциональность левого желудочка снижена на пятьдесят процентов, это очень много. И чрезвычайно опасно, конечно же.

— Но пересадка, которую вы предлагаете, Вазген Рубенович, это же едва ли не более рискованно! — Александр Павлович почувствовал себя маленьким, беспомощным ребёнком, который мало на что может влиять в той жизни, что разворачивается рядом с ним.- Где вообще гарантии, что всё пройдёт удачно? Нет, я безусловно признаю ваш талант, да что там — гений врача с мировым именем, это даже не обсуждается. Но… Где гарантии?

— Гарантии, дорогой Александр Павлович, даже господь бог вам не даст. Я понимаю — то, что я говорю вам, слушать нелегко. Но реальность — она такая, Александр Павлович. Мы, врачи, люди крайне заземлённые, сантименты нам очень мешали бы, так что вы простите мне мой тон. Это не чёрствость, а трезвый разум. Вещь достаточно неприятная.

— Но тот вариант, который вы предлагаете, он как бы… Вы понимаете, Вазген Рубенович?

— Понимаю, Александр Павлович, понимаю… Не забывайте, однако, что природой правит целесообразность, а любой гуманизм рано или поздно проиграет. «Лодейникова» Заболоцкого читали?

— Да читал я, читал вашего «Лодейникова», — Александра Павловича накрыло тихой яростью. — Я кто оттуда тогда, по-вашему? «Хорёк пил мозг из птичьей головы»?

— Вы забавный, Александр Павлович, — расхохотался Габрелиани. — Ваша дочь, не ровен час, умрёт в любой момент, а вас занимают вопросы морали и благородства выбора. Выбор у вас есть. Аня или умрёт, или продолжит жить. Благодаря чему продолжит жить — да, это не самый простой выбор, я с вами согласен. Но и проще не бывает. Это выбор того, кем вы хотите остаться или кем вы потом будете жить. Простите мне мой грузинский русский, возможно, я не всегда понятно изъясняюсь.

— Что вы, что вы, понятнее некуда, — саркастически парировал Александр Павлович. Он судорожно грыз ногти, было видно, что его разрывают сражающиеся внутри него противоречия.

— Залог исполнителям внесён, подходящий вариант подобран, нужно только ваше согласие, — спокойно и по-деловому продолжил профессор.

— Я согласен, — решительно выдавил Александр Павлович и тихо добавил с глубоким выдохом, — Прости меня, Анечка…

Операция по пересадке сердца прошла успешно. Уже спустя несколько дней Аня могла вставать и осторожно передвигаться по палате. Александр Павлович ворвался в к ней с огромным букетом цветов, сгрёб дочь в охапку и мелко затрясся, пряча отцовские слёзы.

— Папочка, я так счастлива! — Аня прижалась щекой к отцу. — Это невероятно! Только почему-то Серёже не могу дозвониться.

— Доченька, милая, — выдавил из себя отец. — Присядь, родная. Не мог сказать тебе раньше, не хотел тревожить. Серёжу… убила глыба льда. Сорвалась с дома на Литейном, возле его работы. В тот же день, когда тебя прооперировали. Чёртов Питер, вечно у нас с коммунальщиками так. Зимой каждый день под богом ходим.

Аня непонимающе смотрела на отца. Во рту у него пересохло.

ТАЙНА ЛЕОНАРДО

— Это лучшее, что когда-либо порождала рука человека… — Лоренцо Медичи стоял у мольберта, словно поражённый молнией. Леонардо да Винчи смущённо и довольно улыбался. — Я… я поверить не могу, что вижу это не во сне. Это просто совершенно, божественно и ужасно в своей неземной красоте. Ничего подобного ты и близко раньше не писал. Я смотрю на твою картину — и вижу Её. Сошедшую с небес. Живую. Такую осязаемую, будто я всегда знал её.

Леонардо да Винчи смотрел на друга и покровителя с благодарностью и почтением.

— Да, мне показалось, я увидел её вживую, — отвечал он. — Не помню, откуда взялось это ощущение. Знаешь, я написал её, кажется, всего за каких-то два месяца или около того. Теперь она твоя, как мы и договаривались.

Лоренцо подошёл к художнику и крепко обнял его.

— Это ужасно. Катастрофа. Проклятие. Ты создал нечто такое, что видеть людям совершенно нельзя. Это не шедевр, это дух Божий, или дьявольский промысел, не знаю что, явившийся через твой гений. — Лоренцо замолчал. — Леонардо… Прости, но никто никогда не должен и не сможет увидеть это, кроме нас двоих.

— Но почему? — да Винчи вспыхнул с трудом подавляемым возмущением. — Это моя лучшая работа, почему люди не имеют права увидеть её? Почему ты крадешь мой талант у человечества? Если я волей Господа выбран им для того, чтобы явить простым смертным факт его присутствия во Вселенной, то почему вдруг нужно перечить Ему? Ты бросаешь вызов Всевышнему?

— Ах, дорогой Леонардо… — голос Лоренцо звучал безутешно. — Рано или поздно люди уничтожат живопись как искусство, поверь мне. Через шестьсот или семьсот лет не останется никакой возможности защититься от копирования стиля и техники. В погоне за презренным металлом чёртовы прохиндеи научатся обходить газовую хроматографию, делать имприматуру и белильный подмалевок, как у тебя, накладывать лессировку и лаки так, что никто — слышишь? — совершенно никто не в состоянии уже будет сказать, где подлинный шедевр, а где новодел, сляпанный за день с применением науки и технических возможностей тех дней.

— Но…

— Послушай меня. Они будут с малолетства вкладывать деньги в детей, из которых вырастят лет за тридцать-сорок карманных искусствоведов с действительно лучшей в мире профессиональной экспертизой. Которые убедят всех и вся, что картина, на которую они укажут — твоя, хоть ты и никогда не писал ничего подобного.

— Ты сгущаешь краски, Лоренцо!

— Они будут находить то тут, то там ранее неизвестные твои «шедевры», сляпанные искусными мошенниками. Пройдя через пару-тройку аукционов, такие полотна будут иметь безупречную репутацию картин твоего авторства.

— Что ты такое говоришь!

— Они даже начнут подделывать старые книги-справочники, добавляя туда картины, которые только собираются сляпать и выдать за твои! И сначала люди будут будто бы случайно обнаруживать в простенках старых домов и бог знает где ещё эти подмётные справочники, а потом — со страстью охотников отдавать баснословные суммы за шедевры, которых никогда, никогда не было! О, это ужасно! Я не могу думать об этом, но понимаю, что иначе и быть не может! Леонардо! Они уничтожат живопись, преследуя свои шкурные интересы. Прости! Я не могу отдать эту картину им, не могу, понимаешь?

— Но, Лоренцо, что же мне делать? Ты хочешь, чтобы картина была, но чтобы её никто не видел. Как быть?

В мастерскую вошла необычной внешности девушка, очевидно, прислуга художника.

— Кто это?

— Елена, дочь молочника. Она слывёт бесноватой, всё время что-то бубнит и беспрестанно улыбается.

— Вот! Елена! Подойди сюда! Ангелы святые, Леонардо, ты только посмотри на неё? Тебе не страшно пить молоко, которое она приносит? Друг мой! Нарисуй её портрет поверх этой картины! В три слоя толще обычного, чтобы они никогда не нашли это, — Лоренцо бросил взгляд на картину. — Назови её Джоконда. Пусть она сохранит нашу тайну навсегда!

Художник пожал плечами и подозвал молочницу к себе. Девушка, улыбаясь, приблизилась к мужчинам.

СПАСИБО ДЕДУ ЗА ПОБЕДУ

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 424