электронная
216
печатная A5
367
16+
Еще один шанс

Бесплатный фрагмент - Еще один шанс

Объем:
132 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-3095-5
электронная
от 216
печатная A5
от 367

Еще один шанс

Глава 1

4 апреля 2014 год

Вся эта история произошла со мной ещё в прошлой жизни. В день, когда мне исполнилось сорок лет.

Я мечтала провести его в одиночестве. И, к счастью, все так и вышло — накануне мама уехала лечить нервы в санаторий, а лучшей подруге я объяснила, что хочу побыть одна. Она долго сопротивлялась, но все же смирилась с моим решением.

Я проснулась рано утром, натянула на своё рыхлое тело спортивный костюм, обула кроссовки и направилась в булочную.

Я долго стояла перед витриной. Очень хотелось не ошибиться и порадовать себя действительно вкусным десертом. Я выбрала аппетитный белый бисквит с шоколадным кремом, два эклера и поплелась домой.

Дома я зажгла две свечи с цифрами 4 и 0, сама себе спела Хэппи бездэй, потушила свечи, отрезала кусок торта и не без удовольствия его съела.

Потом я оделась, вытащила из кошелька две тысячи рублей и положила их в карман плаща. Зазвонил телефон. Это была моя лучшая подруга и двоюродная сестра в одном лице.

— Да, Катюнь, спасибо, — ответила я на поздравления. — Нет, правда, все нормально. Вот купила себе торт, слопала пару кусков. Все отлично, я тебя уверяю. Сейчас эклеры доем. Ты же знаешь, как я их люблю, и завалюсь смотреть сериал. Правда, просто хочу сегодня побыть одна. Тем более мама уехала, некому мне читать морали о моей непутёвости. Так сказать, пользуюсь моментом и буду думать, как стать чище и добрее. Спасибо ещё раз за поздравления. До встречи!

Я отключила телефон и положила на тумбочку в коридоре.

Когда вышла из подъезда, моросил противный, холодный, хоть и весенний, дождь. Подняв воротник плаща и покрепче завернувшись в шарф, я направилась на железнодорожную станцию.

Именно сегодня, в день моего сорокалетия, я собиралась распрощаться со своей никчемной жизнью.

Разочарование было настолько сильным, что я даже не искала себе оправдания. Это было решение, к которому я шла целых десять лет, каждый день превращая в ад и ни секунды не сомневаясь, что завтра будет ещё хуже, чем сегодня.

Моя жизнь с самого начала была сложной. От матери я всегда слышала, что была нежеланной и все девять месяцев являлась угрозой ее здоровью. Ей пришлось всю беременность провести на сохранении, чтобы явить миру меня. Являлась я тоже долго — двое суток. И чуть не убила свою мать: начались какие-то осложнения и потом она еще месяц была на грани.

Самое счастливое и беззаботное время было детство, где не нужно вести умных, высокоинтеллектуальных бесед и думать, что тут надо промолчать, а вот здесь блеснуть эрудицией, чтобы произвести хорошее впечатление на собеседника. В детстве можно просто быть собой и ни о чём не беспокоиться.

Именно тогда я была красивым толстощёким карапузом и даже не догадывалась, какая необыкновенная судьба меня ожидает, и как много нужно будет преодолеть препятствий.

В начальных классах я была круглой троечницей. Папа всегда помогал, но результаты все равно оставались нулевыми. Иногда в моем дневнике проскакивала четверка, но последующая двойка все возвращала на круги своя.

Я делала домашнее задание не час-два, как мои одноклассники, а вдвое дольше. Больше всего не любила учить стихи. На самое простое четверостишие у меня уходило полчаса, а иногда и час. Я не просто заучивала стихи, я зазубривала каждое слово, находив на них ассоциации, и только благодаря своей усидчивости, получала тройку.

В седьмом классе мои зубриловские плоды, а может, уже просто натренированная память, сделали свое дело и в дневнике появились первые пятерки. У меня не было подруг, и каждый день после уроков я спешила домой к письменному столу, к квадратным уравнениям и закону Ома. Вскоре я стала получать удовольствие от учебы, хотя по-прежнему мне приходилось все заучивать и зазубривать.

Когда я перешла в десятый, меня посетила большая и светлая любовь. Она наведывалась ко мне и раньше, но на этот раз была не похожа на все мои предыдущие, потому что мне ответили взаимностью. Его звали Игорь, он был моим одноклассником и стал моим первым мужчиной. Под конец учебного года обнаружилось, что я беременна.

Игорь не отказывался от ребенка. Он повел себя как настоящий мужчина — предложил выйти за него замуж и воспитывать малыша вместе. Но вот планы его родителей были совсем другие. К тому времени они уже собрали все документы, чтобы переехать на историческую родину — в Израиль. И задержались в России только для того, чтобы Игоряша смог окончить школу и получить свой диплом с отличием. А тут я со своей беременностью.

Им срочно пришлось изменить свои планы и вывести и Игоряшу, и всю свою семью за одну ночь, чтобы я или мои родители не подняли шум о совращении малолетки. Меня, то есть.

Мама рвала и метала. Папа к тому времени уже жил в другой семье и даже не знал об этой трагедии. Решение было принято не мной, а моей родительницей, что являлось не новостью — в нашей семье все решала она. Тогда она просто взяла меня за шкирку и отвезла в дом, где мне в подпольных условиях сделали аборт.

Если бы не привычка быть амебой, может я и смогла ее остановить. Но увы, даже в день своего сорокалетия, я точно могу сказать, что все еще являлась этим одноклеточным организмом и больше всего на свете боялась свою мать.

В эту же ночь у меня поднялась высокая температура, и еще месяц ушел на то, чтобы меня вытащить с того света.

Мама никогда не плакала. Я никогда не видела ее слез. А вот отец узнал обо всем и пытался меня проведать. Но ни я, ни она его видеть не хотели. Он был предателем. Бросил бедную женщину с двумя дочками и ушел к молодой профурсетке.

Да, у меня есть старшая сестра. Полная мне противоположность: красивая, стройная девушка с голубыми глазами и светлыми, как лен, волосами. Она похожа на маму. Я — на папу — низенькая, толстенькая, неуклюжая, со вздернутым носом, тонкими губами и серыми паклями вместо волос.

Мама без ума от Даши. На самом деле сестру невозможно не любить — она прелестна: и когда смеется, и плачет, и топает ножками, и даже когда истерит. Я тоже ее обожаю.

Мне кажется красивых людей легко любить. Сложно испытывать симпатию к некрасивым, неталантливым. Вроде меня.

Папа, конечно, поступил подло и никто этого не отрицал. Даже он. Также никто не пытался понять, почему он так поступил. Разве, когда распадается семья, виноват один? Не оба?

Откуда мне тогда было знать такие нюансы? Мама сказала, что он предатель — променял нас на другую, очень молодую тетеньку, а о жене и детях забыл. Ему же она запрещала появляться в нашем доме и делала все возможное, чтобы мы с ним не виделись.

Выпускные экзамены я сдала на одни тройки, а поступление в институт провалила, но тут опять подсуетилась моя мама и нашла мне работу швеёй-мотористкой в одном из ателье рядом с нашим домом.

Я всегда, с самого детства, мечтала стать врачом, как отец.

Но мама была против, она очень не хотела, чтобы я пошла по его следам. И лишь смерть отца позволила мне осуществить свою мечту.

Папа умирал полгода. Его профурсетка, Зоя Михайловна, как оказалось, была совсем не молодой, а его ровесницей. Она несколько раз приходила в ателье, где я работала, рассказывала, что папа при смерти и просила прийти попрощаться с ним. Но я так боялась гнева матери, что не посмела заговорить на эту тему и попросить разрешения сходить в квартиру разлучницы.

После смерти папы мама стала к нему относиться совсем по-другому. Она попыталась водрузить его имя на пьедестал и причислить к лику святых. Мы стали частенько вспоминать счастливые времена, когда папа еще был с нами, и мама, хоть и продолжала называть его предателем, все же чувствовалось, что простила и перестала на него злиться. Поэтому на семейном совете и было решено, что я пойду в мед.

Сколько усилий и бессонных ночей мне для этого понадобилось, знаю только я. Но я совсем не жалею об этом. Медицина — это действительно мое призвание, и я это теперь знаю точно.

В свои двадцать два года я училась в Мед Институте на втором курсе и была замужем за обыкновенным парнем, которого звали Сергей.

Он влюбился в меня с первого взгляда, был очень тронут моим «прохладным» отношением к нему, ведь за него многие девчонки дрались, и уже через месяц предложил руку и сердце.

Я согласилась только потому, что хотела вырваться от маминой «заботы», контроля и ежедневных нотаций.

В его просторной однушке я чувствовала себя чуть лучше, все свободное от работы время зубрила иностранные языки и читала художественную литературу.

Моя душа разрывалась от того, что жизнь проходила мимо. Мимо счастья, радостей, смеха и улыбок. Я чувствовала себя одинокой и несчастной, каждый день плакала и спрашивала у подушки: «Почему? Почему у меня такая судьба? Почему я не знаю, что такое праздники и подарки судьбы? Почему самое простое я должна заслужить?»

На все мои «почему» я получала очередной пинок под зад, и в день моего двадцатисемилетия Сергей поставил вопрос ребром: если я не забеременею в течение полугода, мы разводимся.

Его любовь очень быстро сошла на нет и моя «прохладность», которая так привлекала его во мне, через год семейной жизни превратилось в раздражение.

— Как можно быть такой черствой? — кричал он мне.

— Мне кажется, что у тебя нет души! — твердил он ежедневно.

— Зачем ты вышла за меня? — спрашивал он. — Роди мне ребенка, может хоть тогда твое сердце растает, и ты узнаешь, что такое любовь!

Я знала, что никогда не смогу иметь детей.

И еще я думала, что знаю, что такое любовь.

Но в главном я не ошиблась — она точно не имела ничего общего с нашей семейной жизнью.

Мне не хотелось ждать дать полгода, я собрала свои вещи и ушла в родной дом. Больше мне идти было некуда.

Даша к тому времени, опять же с помощью мамы, познакомилась с иностранцем и уехала с ним жить в Америку.

Я сменила только место локации. Все мои проблемы всегда были со мной. По ночам я все так же пытала подушку, просила и молила Бога, чтоб в моем туннеле появился хоть тусклый, пусть очень далеко впереди, но свет.

Света не было еще три года. Бестолковые, пустые, нелепые и монотонные дни моей жизни, которые были похожи, как братья-близнецы. Я прожила их, как в тумане.

И опять же в день моего рождения, когда мне исполнилось тридцать, мои молитвы были услышаны, и в туннеле появился не просто свет, а огромная большая вспышка.

Его звали Влад. Я сразу рассказала ему, что не смогу иметь детей, на что он ответил: «Значит усыновим».

Это было счастье. Большое, круглосуточное счастье! Оно меня не просто накрыло, а укутало, обволакивая со всех сторон.

Я засыпала и просыпалась на его плече, и моя подушка за это время успела высохнуть от слез. Но, как оказалось, ненадолго. Он погиб в автокатастрофе через 2 месяца после нашего знакомства. Уехал утром с приятелем на рыбалку, друг за рулем задремал, и автомобиль попал под встречный грузовик.

Моя несчастная судьба встретила меня с распростертыми объятиями, и теперь я точно знала, что в моей жизни уже не будет ничего хорошего. Полюбить так, как я любила, я уже не смогу — так любят только раз.

Потом были десять лет без него. Это была не жизнь и даже не существование. Это была боль. Самая настоящая физическая пытка, от которой я сворачивалась в клубок и скулила, как собака. Иногда эта боль приходила ночью. Мне снилось, что мы опять вместе, а на утро, я чувствовала, как боль волной накрывает меня еще сильней, будто мы только сейчас расстались с Владом, и я только сейчас его потеряла. Говорят, что время лечит. Не верьте. Оно калечит, заглушает, как после сильного обезболивания, но проходит час, два, и боль опять оживает и разбрасывает свои семена по всему телу.

Спустя какое-то время я попыталась начать жить заново. Сначала я решила стать живой. Улыбалась, когда шутили люди, готовила себе еду, ходила в рестораны и пыталась получать удовольствие. Но я чувствовала, что душа моя мертва, и ничего внутри не шевелится. Тело по утрам мылось, зубы чистились, волосы укладывались, лицо получало порцию макияжа, я что-то ела, пила любимый капучино, ходила на работу, спасала жизни других людей, а себя спасти не могла.

Десять лет и никаких изменений. Трудно жить, когда тебе все равно. Ты чувствуешь, что все бессмысленно, и каждый новый день — близнец вчера. И никогда, никогда уже не будет так хорошо, как было рядом с Владом.

Поэтому я приняла решение: не мучиться больше, а покончить с этой жизнью раз и навсегда.

Я ехала в электричке и думала, что мне совсем не страшно умирать. Возможно, я просто очень верила в то, что увижу Влада, именно когда умру, и мы встретимся с ним на том, другом свете.

Я специально не взяла с собой ни документы, ни телефон, а денег у меня было только на билет в один конец. Нужно было уехать подальше, чтобы меня никто не опознал, если найдут тело.

Я хотела пропасть без вести. Чтобы у родственников и у любимой подруги была надежда, что я жива и, может быть, вернусь. Мне казалось, что им так будет легче перенести такой удар.

Я считала — всегда лучше иметь надежду, чем точно знать, что ты больше никогда не увидишь родного человека.

Если бы я знала, что мой Влад жив, я бы действовала. Я бы жила. Я бы ждала его и смотрела на дверь: вот сейчас он войдёт, и я оживу и опять буду улыбаться. У человека должна быть надежда. Без нее жизнь становится существованием. У меня этой надежды не было уже давно.

Я долго рассуждала как мне стоить умереть и не думала о том, чтобы мне не было больно или чтобы я красиво лежала в гробу. Я искала самый легкий способ.

Таблетки и вскрытые вены сразу доказывали самоубийство, а мне хотелось, чтобы моя смерть выглядела, как несчастный случай. Поэтому я решила броситься с моста и утонуть. Ведь я никогда не умела плавать. Эта смерть мне представлялась самой легкой. Нужно всего лишь перекинуть свое гнилое тело через ограждение. А потом, даже если и не убьюсь от удара, вода сделает свое дело.

У меня на примете был один замечательный мост за триста километров от моего места жительства — возле родного города Влада, куда мы ездили знакомиться с его мамой. Мне казалось, что этот мост родной, что я обязательно справлюсь и смогу прыгнуть в эту бездонную пропасть.

На деле же, когда я до него добралась, этот шаг сделать не смогла. Я смотрела вниз на водную пучину, проклинала себя за слабость, просила, умоляла Бога забрать меня к себе, обливалась слезами и рычала, как зверь, а перекинуть свое тело за перила так и не смогла.

Неподалеку я увидела железнодорожные пути. И решила умереть, как Анна Каренина.

Я просто шла по рельсам, смотрела на полную луну, освещающую мне дорогу и рыдала:

— Я не могу без него! Я хочу его видеть! Дай! Дай мне еще один шанс встретиться с ним! Я прошу тебя только об одном шансе!

Под ногами загудели рельсы и меня ослепил свет паровоза.

Глава 2

4 апреля 1986 год

Очнулась я в родной квартире. На стене висел мой детский ковер: Волк из «Ну, погоди!» гнался за зайцем. Я долго лежала и не могла понять, что со мной.

Я и до сих пор не знаю, что произошло. Возможно, я умерла, а затем возродилась вновь. Конечно, странно. Тем более, если еще учесть, что родилась я не маленьким младенцем, а девочкой, которой сегодня исполнилось 12 лет и которая помнила всю свою прошлую жизнь.

Тело принадлежало мне, девочке — подростку, а вот голова, вернее то, что в ней — мне, сорокалетней, знающей жизнь, помнящей все песни, которые еще не спеты, поступки, которые еще не совершены, и слезы, которые еще не пролиты.

Я тихонько поднялась и пошла на кухню. Мама с папой завтракали. На столе стоял мой любимый шоколадный торт со свечами и небольшая коробка с подарком.

Когда я вошла на кухню, папа посадил меня к себе на колени, как маленькую девочку, стал поправлять запутавшиеся ото сна волосы и целовать в лоб, в щечки, в ушки. Как же я соскучилась по его ласке! Как же мне ее не хватало! Я закрыла глаза, прижалась к нему и разревелась, чем очень озадачила родителей. Мама сразу решила, что у меня проблемы в школе и стала допытывать сколько двоек я нахватала.

— По истории? По географии? По каким еще предметам ты получила двойки? — кричала она.

А я все сильней прижималась к папе, утыкалась носом в его плечо, вдыхала его запах и наслаждалась, когда он прижимал меня и целовал в висок.

— Ну что ты набросилась на нее? У нее день рождения, а в этот день все прощается, правда?

На кухню вошла старшая сестра Даша. Мы уселись все вместе, как большая и дружная семья, пить чай. Папа зажег свечи и попросил меня загадать желание.

— Мое желание уже исполнилось, — прошептала я и затушила свечи.

Даша сидела с нами за столом, рассказывала про школу, а я ковырялась вилкой в торте и любовалась сестрой. Она действительно всегда была красавицей. Даже торт ела изящно. А когда улыбалась, мне хотелось улыбнуться в ответ.

— Ну все, мне пора! — Даша схватила со стола конфету, длинными пальцами поднесла ко рту, улыбнулась и посмотрела на меня. — Как там наш учебный огород? Небось, одни двойки на грядках? Большие кучи?

— Кучи? Да там целый полк! Не знаю, что получится из этого ребенка. И как она жить собирается? — спросила мама.

Я опустила глаза и посмотрела на свои пальцы. Они были короткие и толстые, как сардельки. Я вздохнула, улыбнулась и прижалась к отцу: «Я обещаю, что больше не будет ни одной двойки!»

Мама с Дашей засмеялись, а папа пригладил мои волосы и сказал:

— Я тебе верю, детка.

***

Я вряд ли смогу описать тот восторг, который я испытывала тогда.

Кто-то может подумать: вот это везение! Сейчас можно стать, кем угодно! Например, знаменитой певицей, писательницей, выиграть или заработать кучу денег! Но меня совершенно не интересовало такое будущее. Больше всего на свете я хотела снова увидеть Влада и спасти ему жизнь. Да, до этого дня было еще очень далеко, но тогда я знала, что этот день настанет. И, конечно же, у меня были и другие планы — спасти отца и сделать все, чтобы он не ушел к другой женщине.

Окунуться в детство — это огромный кайф! Это невероятное везение — увидеть своих родителей молодыми. Я не могла тогда сказать, что любила свою мать, но я была рада увидеть ее молодой, здоровой, улыбающейся. Совсем другой она стала к старости: ворчала, жаловалась что все плохо, что я, ее дочь, непутевая и бестолковая, и жизнь ее прошла мимо, и она даже не успела побыть счастливой.

Любоваться молодым и здоровым отцом — было самой большой радостью. Я его не видела более двадцати лет, я забыла его лицо. А сейчас я всматривалась в каждую его родинку, в цвет глаз, ловила его улыбку, держала его за руку — и умирала от счастья.

В школу я пошла, как на праздник.

Смотреть на одноклассников глазами взрослой тети может показаться неинтересным занятием, но и тут я получала огромное удовольствие. Особенно, когда знаешь, кто кем стал и каких успехов добился.

Вот Вера Митусова. Какая важная сейчас — комсорг школы, учится только на отлично. И школу закончит с красным дипломом, а потом залетит от соседа, который старше ее на лет 20, родит ему сначала дочку, потом двух пацанов, разбабеет под сто кг и никогда даже в отпуск из своего родного города не уедет.

А вот Ваня Медведский — хулиган, баламут, не прочь покурить и выпить, а после школы еще год погуляет, отслужит в армии, вернется другим человеком — поступит в Московский ВУЗ, а через двадцать лет станет депутатом.

Я смотрела на каждого, вспоминая, какая судьба им уготована, и чувствовала себя очень необычно: с одной стороны мне было неприятно, особенно когда вспоминала неудачные судьбы одноклассников — по телу пробегал холодок. А с другой стороны были и приятные воспоминания: например, как совсем недавно я встретила в центре города Свету Бендюк, и она бросилась меня целовать, рассказала, что работает на Северном Полюсе, занимается какими-то исследованиями. И она так светилась от счастья, что я сразу подумала — она нашла себя, она действительно счастлива.

А как я наслаждалась реакцией не любимых мной учителей!

Первым уроком была алгебра. Елена Викторовна раздала всем листочки и сообщила, что сегодня у нас контрольная работа.

Я выполнила задание за десять минут.

— Что, Власова, опять ничего не выучила? — учительница подошла ко мне, помотала головой и вздохнула.

— Все выучила, — с улыбкой ответила я и протянула ей листочки с решенными задачками.

Как она смотрела на меня! Потом на листочки, потом опять на меня. Потом на соседа по парте, двоечника Мишу Курдюковского, у которого пока было написано на листочке только два слова: «Контрольная работа».

А я улыбалась и с усмешкой наблюдала за ней, чем еще больше вводила ее в шок.

И мне было так хорошо! Так легко и светло на душе, что я, не переставая, улыбалась и рассматривала всех.

Елена Викторовна хмыкнула и села за свой стол, прямо напротив моей парты, чтобы проверить мою работу. Я смотрела на ее облупленный лак на ногтях, колготки со стрелками и уже не боялась ее, а жалела. По-женски.

Моя первая пятерка удивила всех одноклассников. На перемене лучшие подружки Мила и Лиля шушукались, обсуждая меня, а я смотрела на них глазами взрослой тетеньки — с сожалением и горечью, потому что знала что после окончания школы Мила выйдет замуж, а через три года, когда у Милы будут двое детей погодок, муж ее бросит и уйдет к Лиле.

И они навсегда перестанут быть лучшими подругами.

После школы я решила пойти к Кате.

Катя — моя двоюродная сестра и лучшая подруга. Моя и Катина мамы родные сестры близняшки. В детстве они были очень похожи, сейчас абсолютно разные. Где-то я читала, что если сестры не дружат и живут разной жизнью, то черты лица у них меняются и они с каждым годом становятся все больше непохожими друг на друга.

Но, бесспорно, они обе красавицы: высокие, длинноногие, стройные, русые волосы, голубые глаза, прямой нос, пухлые губы. Мама постоянно укладывала свои роскошные волосы в хвост или ракушку, а ее сестра всегда распускала светлые локоны.

Катина мама — Ульяна — была известным модельером. Катя жила в полном достатке и роскоши, но при этом оставалась простой девочкой. Ульяна, или тетя Уля, в свои сорок выглядела максимум на двадцать пять, всегда носила шпильки и красивые платья. Даже дома она выглядела так, как будто через пять минут ей выходить на подиум.

Моя мама и в детстве не находила с ней общего языка. У каждой из них были свои подруги и по жизни каждая пошла своей дорогой, даже не оборачиваясь и не интересуясь жизнью родной сестры.

Тетя Уля считала маму бездарной лентяйкой и была уверена, что мама завидует ей с самого детства. Как там на самом деле я до сих пор не знаю, но, скорей всего, это правда. Трудно смириться с тем, что твоя сестра близнец, с такие же генами, добилась в жизни многого, а ты простая домохозяйка.

Хотя задеть мою маму, чтобы она показала свою зависть, невозможно. Гордости и достоинства ей не занимать.

Моя мама Катю не любила никогда, а вот тетя Уля ко мне и к Даше относилась с теплотой: на все праздники дарила нам подарки, а когда я подружилась с Катей и часто бывала у них в гостях — угощала всякими вкусностями, которые у них были в огромном ассортименте: красная и черная икра, колбасы и сыры, зимой — свежие заморские фрукты. А сколько изысканных сладостей у нее было!

С Катей мы стали близкими подругами, когда она уже заканчивала школу, а я только переходила в восьмой класс. Вообще-то, Катя сверстница моей сестры Даши, они даже учились раньше в одной школе, пока тетя Уля не познакомилась с мужчиной, который обеспечил ее не только материально, но и раскрыл ее талант Модельера. Тогда они и перебрались в самый центр нашего города.

Тетя Уля родила Катю еще в юности по большой любви-глупости. Именно так она всегда называла то чувство, которое в ней зародилось и бросило в объятия дяди Гриши-болтуна (кроме как болтать — он ничего не умел). Я его видела всего один раз, когда Катя уже стала взрослой. Он пришел к ней в дом за помощью и угрожал подать в суд, если она откажет ему в денежной компенсации.

— Компенсация? — удивлялась Катя. — За то, что я даже не знала о тебе и выросла без отца?

— От того, что от моего семени ты родилась. Это я подарил тебе жизнь! И я узнал, что любой родитель может потребовать от своих детей денежное пособие. Если я подам на тебя в суд, ты должна будешь мне платить каждый месяц. Не доводи дело до суда! Будь мудрой!

Зная Катин характер, она бы достала из кошелька все деньги, которые у нее были, и отдала ему. Но на беду дяди Гриши, в это самое время тетя Уля как раз поднималась в лифте, и когда Катя побежала в комнату за кошельком, тетя Уля вошла в квартиру.

Я была свидетелем, как она его била! И руками, и ногами. А какими словами она его обзывала! Я никогда не видела тетю Улю такой — настоящей базарной бабой, а не леди. Зато когда он пулей вылетел из квартиры, она поправила взлохмаченные волосы, подняла подбородок и, летящей походкой от бедра, удалилась в свои хоромы. А хоромы у нее были огромными. Если бы у меня такие были, я, наверное, и не выходила бы на улицу. Ее спальня была разделена на две зоны: широкая кровать со множеством ярких, мягких подушек и небольшая гостиная зона, где находились диванчик и кресло с белыми, меховыми покрывалами. Еще одну комнату она оборудовала под гардеробную. Там находилось много разных открытых шкафов с одеждой тети Ули и несколько полок до самого потолка с обувью.

Этот дом был элитный, с консьержкой и огромным лифтом.

Я поднялась на пятый этаж и позвонила в двери. Тетя Уля была при полном параде — высокая прическа с диадемой, эффектное шифоновое платье в пол, штук десять браслетов на тонких запястьях и яркие, длинные, обсыпанные брильянтами серьги до плеч. Ее взгляд выражал и удивление, и беспокойство:

— Что-то случилось с мамой?

— Нет, все замечательно. Мама здорова и счастлива. Я пришла к Кате.

Тетя Уля еще раз одарила меня удивленной ухмылкой и кивнула на дверь.

Я молча зашла в комнату сестры и села на диван.

Катя удивленно смотрела на меня.

— Ты только не пугайся, — произнесла я. — Я в здравом уме и твердой памяти. Просто открыться могу только тебе. И постарайся не перебивать, хорошо?

Катя кивнула и присела рядом.

— Просто сиди и слушай. Я уже прожила эту жизнь. Мне уже было 10 и 20 и даже 40. Я была очень несчастна и всегда у Бога просила только дать мне еще один шанс прожить свою жизнь. И он мне дал. Сегодня. Именно сегодня утром я из сорокалетней старухи опять возвратилась в свои 12 лет. Я вернулась из будущего. В свое прошлое. Уже настоящее, понимаешь?

Катя смотрела на меня так, как будто я ей пересказывала сказку Репку, которую она знает наизусть — без удивления, она даже бровью не повела. Было такое впечатление, что она ждала от меня этой исповеди.

— Не веришь? Или ты это знала?

Катя улыбнулась и пожала плечами:

— Я просто думаю… Почему я? Почему ты открылась именно мне?

— Ты моя лучшая подруга.

— С каких это пор?

— Мы стали дружить, когда у тебя был выпускной.

— У меня еще не было выпускного, — не поняла сестра.

— В этой жизни не было. А в прошлой, откуда я вернулась, уже был. На тебе было серое платье, все вышитое пайетками. Твоя мама его сшила специально для тебя. Но это все слова, и я понимаю, что надо как-то доказать. Давай, спроси меня что-то по своему любимому английскому языку? И по итальянскому. Благодаря тебе, я выучила эти языки.

Катя с интересом, но все же с опаской, посмотрела на меня и спросила пару фраз на английском и итальянском языках. Я легко на них ответила.

— А хочешь, я расскажу тебе о твоем любимом Довлатове? Или о Сэлинджере! Хотя нет, это я могла прочитать за пару дней. Давай я расскажу тебе про твой первый поцелуй, который случился год-два назад. Во всех мелочах! С мальчиком по имени Алешка. Я надеюсь, ты не думаешь, что я месяц бегала, искала Алешку и выпытывала у него все подробности?

— Какие, например?

— Что он был ниже тебя и стал на носочки, чтобы дотянутся тебя поцеловать. А вторую твою любовь звали Кузя. Фамилия у него была Кузякин. Он поцеловал тебя на балконе, в день твоего шестнадцатилетия… Получается, это было совсем недавно? Несколько месяцев назад? Все равно не веришь?

— Я вообще уже не знаю, что думать. Вернее нет, я верю тебе. Зачем тебе меня обманывать? — Катя все еще не верила мне и это читалось в ее глазах.

— И то верно. Программы «Розыгрыш» у вас еще нет. Но все же, давай поставим финальную ноту в нашем заключительном аккорде?

Я взяла Катю за руку, и мы направились в гостиную, где у окна на подиуме стоял белый рояль. Если бы он стоял у нас дома, то моя мама накрыла бы его салфеткой и разрешала играть на нем раз в год. Тетя Уля относилась к вещам легко — можно было хоть танцевать на рояле — и она с интересом посмотрела бы, как мы танцуем, и, возможно, даже прокомментировала бы.

Я открыла рояль, села на стульчик и подняла руки над клавишами.

— Мурку?

Не дожидаясь ответа, я начала играть популярную мелодию. Но потом, вдруг, мне захотелось сыграть что-то новое, чтобы удивить Катю.

— А хочешь музыку нового века?

Катя завороженно смотрела меня и кивала в предвкушении.

Я постаралась не разочаровать сестру. Мои руки уже скользили по клавишам, и я во все горло запела:

— Утекай! В подворотне нас ждет маньяк, хочет нас посадить на крючок. Красавицы уже лишились своих чар, машины в парке, все гангстеры спят. Остались только мы на растерзания ееее, парочка простых и молодых ребят!

Катя смотрела на меня, как на инопланетянина. Конечно, после скромных слов песен Леонтьева «Светофор», слова песни «Утекай» понять непросто.

Я прекратила петь, положила руки на колени, повернулась и посмотрела на Катю.

— Ты родителям рассказала? — спросила сестра.

— Нет, конечно! Зачем? Они решат, что я больна. Да и не хочу я, чтобы они знали. Пусть я для них останусь маленькой девочкой, обыкновенным ребенком.

— А когда ты назад вернешься?

— Надеюсь, что никогда. Думаю, что мне выдался шанс прожить жизнь заново. Я только об этом и просила! И я так счастлива!

Катя подсела на стульчик рядом со мной:

— Это, конечно, очень здорово! Что хочешь сделать в первую очередь?

— Сначала я стану отличницей. Второй шаг — надо что-то придумать, чтобы папа не ушел к другой женщине.

Катя ахнула и даже прикрыла рукой рот:

— У дяди Вити есть любовница?

— Еще пока нет, наверное. Но я не уверена. Надо проверить. Он ушел, когда мне было четырнадцать. То есть, это случится через два года. А еще через два года он заболеет. И вскоре умрет.

Сестра удивленно посмотрела на меня:

— Ты так спокойно об этом говоришь?

— Да. Потому что я это знаю. И могу исправить. И мне от этого так хорошо на душе!

— Могу себе представить! А обо мне расскажешь? Что там со мной стало?

— Ты натворила кучу ошибок, конечно. Но не таких глобальных, как я. У тебя есть дочка — Маша. Твоя маленькая копия. Очень замечательный ребенок. Твоя отдушина.

— А муж у меня есть? Или только Маша?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 216
печатная A5
от 367