электронная
144
печатная A5
404
18+
Эфемерность

Бесплатный фрагмент - Эфемерность

Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-2868-7
электронная
от 144
печатная A5
от 404

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Эфемерность — бренность, обманчивость, призрачность, нереальность, мнимость, преходящность, непрочность, иллюзорность, тленность, мимолетность, недолговечность.

Словарь русских синонимов

Антоним — реальность.

01. Лиля

— Цветы мы не отмечаем, — сказал географ.

— Почему?! Это ведь самое красивое!

— Потому что цветы эфемерны.


Антуан де Сент-Экзюпери

«Маленький принц»

В шесть утра меня будит телефонный звонок. Я открываю глаза и с удивлением нахожу под боком Майю. Золотистые кудряшки щекочут мне лицо. Моя рука обвивает ее огромный голый живот. Я быстро просыпаюсь и понимаю, что к чему: ночью была гроза, а Майя до чертиков боится грома.

Сонно потирая правый глаз, я заставляю себя подняться с кровати и топчу босыми ногами темное старое дерево пола, чтобы добраться до прихожей. Телефон продолжает звонить.

— Алло.

В горле поутру першит, и я кашляю в кулак, чтобы избавиться от неприятного ощущения.

— Лиля, деточка, здравствуй.

В трубке красного побитого телефона — Людмила Ивановна. Ее голос старый, покрытый слоем многовековой пыли. От него тянет сыростью. Слышать такой — будто запереться в тесном чулане со швабрами и щетками. Мне хочется чихать.

— Лиля, он опять перепутал окна.

Этой фразы достаточно, чтобы элементы картины сложились в единое целое.

— Ты прости, что я так рано вам звоню, но…

— Не извиняйтесь, — перебиваю я, чтобы бедная женщина успокоилась и перестала искать себе оправдания. — Это ведь наш друг.

Я говорю «наш», но мысленно поправляю: Майин.

— Лиля, деточка, приходите, ладно? — продолжает Людмила Ивановна все тем же извиняющимся тоном. От него становится неловко. Ну, правда ведь, другая соседка на ее месте подняла бы скандал, может даже милицию вызвала. А эта еще и прощения просит, хотя виноватыми должны себя чувствовать мы.

— Хорошо, мы сейчас будем.

Я кладу трубку и иду на кухню ставить чайник. В одну кружку сыплю кофе, в другую — почки зеленого чая, в третью кладу мяту.

— Майя, вставай.

Вернувшись в свою спальню, я первым делом надеваю очки, а уже потом натягиваю джинсы и белую майку.

Мир становится резче.

За окном вовсю заливаются птицы, капли прошедшего дождя срываются откуда-то с верхнего этажа и стучат снаружи по подоконнику. Воздух окрашен мягким оранжевым светом, проникающим в комнату через зашторенное окно.

— Поднимайся, Майя.

Я отдергиваю штору, и комната заливается светом солнца. Майя не двигается. Она ничего не слышит, ничего не чувствует и не шевельнется, даже если простыня на моей кровати сейчас же займется пожаром от ярких солнечных лучей.

Я сажусь на корточки возле спящей красавицы.

— Майя, просыпайся. Иначе опоздаешь на работу.

На слово «работа» у Майи замыкает провода, и волшебный спусковой механизм заставляет ее резво оторвать от подушки голову.

— Я опаздываю? Сколько времени? — суетливо спрашивает она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

На свету в блестящих радужках разливаются все оттенки зеленого. Густые рыжие ресницы кажутся почти прозрачными.

— Сейчас шесть утра, — объявляю я, выпрямляясь во весь рост, и Майя бездыханно падает обратно на подушку. — Иванов опять излагает свои любовные откровения под балконом тети Люды.

На кухне раздается свист чайника, и я отправляюсь разливать по кружкам кипяток. Проходит несколько секунд — и за моей спиной появляется теплое живое существо. В этот раз — не домовой. Домовые не носят бежевые халаты до самых пяток и не воруют утренний кофе своих хозяев.

— Тебе нельзя.

Я перехватываю проворную ручонку и разворачиваюсь к Майе лицом.

— Почему босая?

Она широко зевает и пожимает плечами, словно не понимает, чего мне от нее надо.

— Тапки надень, — прошу я и делаю пару глотков.

Темный бархатный вкус быстро оживляет сознание и поднимает настроение, которого так не достает в шесть утра.

Спустя минуту мы стучимся в дверь тети Люды.

— Ох, девочки, вы пришли!

Взволнованная соседка за руки втаскивает нас в квартиру.

— Майечка, золотце, он уже петь начал. Сперва стихи читал, а теперь вон серенады исполняет. Я прямо не знаю, что с ним делать…

На глазах у соседки выступают слезы. Мне становится совсем зябко, и я чихаю. А глупая сонная Майя, вместо того чтобы пойти на треклятый балкон и разобраться, наконец, с назойливым кавалером, тянется обнимать расстроенную тетю Люду. В результате они голосят обе, а я появляюсь на балконе первой.

Иванов стоит внизу с гитарой в руках. Из-под пальцев у него льется какая-то непонятная мелодия. Из рюкзака за плечами выглядывает букетик тюльпанов. Больше всего в этот момент он похож на влюбленного школьника, хотя человеку уже девятнадцать лет. Я опираюсь о балконное ограждение и, потягивая из кружки кофе, пытаюсь вникнуть в смысл песни. Парень чересчур старается, местами фальшивит, но мотив кажется неплохим. В принципе, песня могла бы мне понравиться, если бы изначально я не была негативно настроена против нее и ее исполнителя.

— Ну, все, все, хватит!

Музыка обрывается. Наконец, Иванов замечает меня на балконе.

— Что? — орет он, запрокинув голову.

— Я говорю, поешь не очень!

Парень выдерживает паузу и обиженно заявляет:

— А я не для тебя пою!

— Я в курсе. Только разве можно посвящать такое уродство любимой девушке?

Я смеюсь, а парень взрывается с новой силой:

— Тоже мне! Певичка нашлась! Я вообще-то…

— Ну, может, не певичка, а музыкальный опыт имею. Посерьезнее твоего, между прочим. Так что не надейся обмануть здесь кого-то.

Я снова смеюсь. Иванов вспыхивает, и я даже с балкона могу видеть, как он пылает.

— Майю позови, — просит он в конце концов.

— Не буду.

Пауза.

— Почему?

На мгновение мне даже становится жалко парня: голос его звучит еще более расстроенным, чем гитара. Но это только на мгновение.

— Послушай, Иванов, ты зачем пришел? Знаю, знаю, ответ как бы очевиден: зачем молодому человеку в шесть утра стоять под балконом с гитарой наперевес? Конечно, чтобы перебудить весь дом, ошибиться балконом и не дать…

— Лиля…

Мне на плечо ложится теплая Майина ладонь.

— Не надо так.

Майя подходит к ограждению и, опираясь на вытянутые руки, наклоняется немного вперед. Я машинально хватаю ее за локоть: если не спасу, то хотя бы отправлюсь следом.

— Леша, ты зачем пришел?!

Я вздыхаю: могла бы придумать вопрос пооригинальнее.

Иванов при виде Майи заметно расцветает и становится похож на один из своих тюльпанов. Он делает пару шагов назад и поднимает ладонь к лицу, заслоняя глаза от утреннего света, чтобы лучше разглядеть свою возлюбленную.

— Майя Львовна, здравствуйте. А я Вас пришел увидеть. И… это… до корпуса проводить. Можно?

— Скажи, чтобы проваливал, — подсказываю я, стоя спиной к городу, и все еще продолжаю придерживать Майю за руку.

— Леша, сейчас шесть утра! Люди спят! Ты подумал о том, что можешь их разбудить?

Очередная пауза. Кажется, этот болван даже представить себе не мог что-то подобное. И теперь молчит, будто только что осознал собственную бестолковость и теперь боится открыть рот, чтобы другие ее не заметили.

Майя вздыхает. Она его жалеет. Она слишком добрая.

— Ладно, поднимайся! Семнадцатая квартира, не перепутай!

Чай давно остыл, но это не важно: они оба пьют холодный чай. У них вообще много чего общего, и я замечаю это, но все равно молчу.

«Печенье в шкафчике возле холодильника», — хочется сказать, но я вовремя вспоминаю, что мое рыжее чудо беременно и с трудом может дотянуться до полки. В любом случае, мне приходится насильно усадить Майю на стул, когда она делает попытку даже без моей подсказки.

— Садись, я сама.

Иванов мнется в проходе, не зная, куда пристроить свою гитару. Я быстро справляюсь с язычком на упаковке печенья, высыпаю содержимое на тарелку и протягиваю Иванову руку:

— Давай.

— На.

Чуть тормозя, он всучивает мне свою семиструнную поклажу.

— Нет. Букет.

— Аааа!

Иванов достает помятые цветы из рюкзака. Знает, что Майя обожает именно эти. Но ему-то не известно, как она ревет — душераздирающе, в голос, — когда, завядшие, они отправляются в мусорное ведро. Еще несколько секунд он раздумывает: позволить мне повозиться с цветами или сперва вручить их Майе лично в руки.

— Да давай уже!

Я не люблю цветы. Тем более тюльпаны. Но с должной заботой отношусь к подарку для Майи. Удалившись в поисках вазы, я позволяю парочке на какое-то время остаться наедине. Вообще-то, мне бы стоило уйти совсем, чтобы не вмешиваться в их дела. Но, боюсь, без моего надзора Майя так и не решится на серьезный разговор, а начнет опять трепаться о любимых сериалах, русских поэтах и несправедливо завышенных ценах на детские кроватки. Так что я не заставляю себя ждать.

Иванов, хитрый ползучий гад, сидит уже рядом с Майей, уцепившись ладонями в собственные колени. Скромно улыбается и глядит смущенно. Майя улыбается в ответ.

Не удосужившись даже набрать цветам воды, я поскорее ставлю вазу на стол, нарушаю тем самым безмолвную идиллию происходящего и присаживаюсь на хиленькую табуретку.

— Итак…

Майя не сразу разгадывает мой взгляд, предлагающий воспользоваться моментом для важного разговора. Но скоро ее улыбка пропадает, а лицо становится, насколько это возможно, серьезным.

— Так, Леша… Давай с тобой обсудим твою… твой… твое поведение.

Майе с трудом даются слова. Время от времени она отпивает из кружки, делая паузы и оттягивая неприятный момент, а я сижу, сложив руки на груди, и внимательно наблюдаю за ее попытками объясниться.

— Ты приходишь уже который раз. Соседи жалуются… Может больше не надо, а? Или хотя бы в другое время…

И это все? Это единственная проблема? А как же: «Я — беременная женщина, а ты — глупый мальчишка! Что у тебя есть, и что ты можешь мне дать?»

Нет, Майя никогда бы не сказала ничего подобного. В отличие от меня, конечно.

Иванов ежится под моим взором.

— Я… буду вести себя потише, — обещает он.

Из меня невольно вырывается смешок.

— Нет-нет, продолжайте, — отмахиваюсь я, когда две пары глаз устремляются в мою сторону.

Гитара одиноко жмется к стенке, и я беру ее в руки, сажусь поудобнее и начинаю медленно перебирать струны. Делаю вид, будто мне плевать на разговор. Будто я — часть интерьера. Часть гитары. И мы с нею вдвоем заменяем одну магнитолу.

А с лица не сходит насмешка.

— Как… ребеночек? — не скоро решается Иванов.

Видно, как ему неловко.

Майя заметно приободряется, когда слышит его вопрос.

— Хорошо! Ребеночек хорошо.

Ее руки механически ложатся на живот, словно в поисках подтверждения этих слов.

— Сегодня ночью гроза была…

— Да, я знаю.

— … так он немножко брыкался. Видно, уже перенял от своей непутевой мамы страх перед громом… Спасибо, что спросил.

Я — интерьер, я не вмешиваюсь.

— И за цветы спасибо.

Иванов молчит. Смущается. Майины глазки бегают между нами двумя. В итоге она просто берет печенье с тарелки.

— Уже половина седьмого, — изрекает Иванов, косясь на часы, когда на тарелке остается всего два залитых шоколадом сердечка. — Майя Львовна, вам пора собираться.

Его тон — слабая попытка казаться взрослым. Из меня снова вырывается смешок, но он похож на дребезжание струны, поэтому остается незамеченным.

А Майя и рада свернуть, наконец, наш неловкий завтрак.

— Ой! Правда? — Она вскакивает из-за стола, но прежде, чем уйти, на мгновение останавливается на мне взглядом: просит вести себя разумно.

Не добившись обратной связи, Майя обещает:

— Я быстро.

Нет никаких оснований верить ее словам.

Как только Майя скрывается за дверью, мои пальцы замирают на струнах.

— Ну вот, гитарку тебе настроила, — объявляю я и прислоняю инструмент к стене.

Иванов настороженно смотрит сквозь колышущее между нами воздух напряжение.

— Отличная гитара. Жаль, с хозяином ей не повезло.

— Опять за свое! — Парень складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Объясни толком, чего ты от меня хочешь?

— Нет, это ты мне объясни! — Я подрываюсь с места, вытягиваю руки над столом и хватаюсь пальцами за воротник Ивановой рубашки. — Ты объясни мне, мальчик! Чего ты хочешь от Майи? Только не говори мне про вселенскую любовь к этому человеку, ладно? Ты — ребенок, а Майя — женщина. Беременная, между прочим. С двумя детьми сразу она вряд ли справится, а я помогать с тобою нянчится не буду.

Ну вот, не выдержала.

Мне хочется разразиться громом, хлынуть на Иванова кислотным дождем и растворить, чтобы от него ничего не осталось. Но даже кричать приходится шепотом, чтобы Майя не слышала.

Смятый под моим напором, Иванов в какой-то момент неожиданно меняется в лице. Он всем телом подается мне навстречу, готовый ответить что-то грубое, но вдруг замолкает, глядя куда-то мимо меня, и его лицо приобретает виновато-растерянное выражение. Я быстро разжимаю пальцы, буквально выбрасываю Иванова из рук, разворачиваюсь и ухожу из кухни, минуя Майю.

— Подожди, — просит она. — Ты не видела мою серебряную цепочку?

Я оборачиваюсь в дверях своей спальни. Майя стоит в коридоре, потерянная, и смотрит на меня так, что я тяжело вздыхаю и заставляю себя припомнить:

— Ты вчера снимала ее в ванной. Посмотри возле раковины.

Она кивает, и дверь за мной закрывается.

Перед тем, как уйти, Майя заходит, чтобы попрощаться.

— Не забудь про второй завтрак, — говорю я, обнимая ее за худенькие плечи.

— У нас в столовой очень вкусные салаты, — отвечает Майя возле моей шеи.

— Деньги есть?

Она кивает. Спустя несколько секунд я решаюсь напомнить:

— Я люблю тебя. Никто на свете не любит тебя так сильно, как я.

Майя снова кивает:

— Я знаю.

02. Майя

Я возвращаюсь домой к шести, вымотанная и изголодавшаяся. Лиля встречает меня, выглянув из кухни в коридор.

— Привет, Майка.

Когда она улыбается, на ее щеках появляются милые ямочки. Жаль, что так редко случается их увидеть.

— Привет.

Она готовит ужин, поэтому сразу же пропадает в кухне, где что-то шипит и пускает пар, пока я снимаю в коридоре обувь.

— Для тебя суп с чечевицей, макароны в чесночно-томатном соусе, шоколадно-вишневый кекс и чай из мяты.

Признаться честно, Лиля — настоящий кулинар! Каждый раз, пробуя новое блюдо, приготовленное ею, я воображаю себя дегустатором. Лиля при этом с затаенным дыханием ждет моего отзыва и сидит, смешная, в розовом фартуке напротив, смотрит на меня внимательно. Ни одна эмоция на моем лице не ускользнет от ее глаз в этот момент.

Вот и сегодня так же. И я снова, приступив к еде как кулинарный критик, заканчиваю как типичный фанат вкусной еды, быстро орудуя ложкой и выпрашивая у Лили добавку.

— Конечно-конечно, — смеется та, когда я втягиваю в себя последнюю макаронину с тарелки.

В нынешнем положении моя любовь ко всему вкусному стала в два раза больше.

Уже семь месяцев как стала.

— Спасибо большое, Лиля! Было как всегда бесподобно!

Я еле поднимаюсь из-за стола. Лиля спешит на помощь и подставляет крепкое плечо. После еды я чувствую, что беременна тройняшками. Но на самом деле, внутри меня — чудный мальчик, и я знаю, что он доволен.

Лиля помогает мне добраться до дивана. Я, не снимая одежды, отправляюсь в его нежные объятия и расслабленно выдыхаю.

— Хочешь, включу телик, или что-нибудь еще?

Она суетится, как настоящая мама. Подсовывает подушку мне под голову и бережно поправляет спутавшиеся волосы. Сама Лиля носит короткую стрижку и не особо следит за своей прической: обычное дело по возвращении домой видеть у нее на голове тот же беспорядок, что царил с утра. Как бы странно это ни звучало, но ей идет. Возможно, я просто привыкла видеть ее такой.

— Может, почитаешь нам? — предлагаю я, поправляя широкую юбку сарафана, и мои ладони остаются на животе. — Мы остановились в середине. «Маленький принц никак не мог понять, для чего на крохотной планетке нужны фонарь и фонарщик»…

Лиля вздыхает, и я ожидаю услышать вежливый отказ. У нее свои планы на этот вечер.

— Сегодня опять уходишь? — спрашиваю, едва Лиля успевает открыть рот.

Она садится на корточки рядом и теплой ладонью начинает поглаживать мой лоб, объясняя:

— Если раньше уйду, то смогу и вернуться пораньше. Ничего страшного?

Я знаю: одно мое слово — и Лиля останется. Однажды она выбросила целую кастрюлю рыбных котлет на мое необдуманное «Солено»! Вместе с кастрюлей. В окно. Такая уж Лиля. А я теперь осторожничаю, подбирая слова. Хотя у меня это не слишком хорошо получается.

Но сейчас я киваю и искренне улыбаюсь.

— Можешь идти. Я буду тебя ждать.

И опять не дождусь. Лиля придет, как обычно, слишком поздно, когда я буду спать без задних ног. Мы обе знаем это, но Лиля все равно отвечает:

— Конечно, будешь.

А я снова упускаю удачный момент поинтересоваться насчет ее ночного заработка.

Она без особой радости или намека на энтузиазм поднимается с корточек и уходит в свою комнату. Обычно на сборы ей требуется не больше десяти минут.

Я раздумываю над тем, как правильно сформулировать вопрос…


«Лиля, куда ты уходишь каждую ночь?»

Нет.

«Где мне тебя искать, если что-то случится?»


…но не решаюсь задать его вслух. А сердце учащает ритм и усиливает биение, словно я нахожусь на пороге какого-то важного открытия — надо лишь сделать последний шаг. Хотя, наверное, в тот момент внешне я больше похожа на одного из моих студентов, трясущихся над конспектами во время проверки заданной им темы.

Лиля лишает меня возможности озвучить вопрос.

— Я полила Фродо, — сообщает она из соседней комнаты. — И покормила Шерлока. Так что можешь не беспокоиться.

— Как они сегодня себя вели?

— Как и положено цветку в горшке и наглой аквариумной рыбе.

Я смеюсь и вспоминаю, как впервые появилась на пороге Лилиной квартиры с чемоданом и полуметровым фикусом по имени Фродо в руках. А потом, когда мы вместе ходили в зоомагазин, я увидела Шерлока и сразу поняла: ну вылитый великий сыщик, будь он рыбой! Пока за ним наблюдали покупатели, он отказывался есть и все время уплывал к противоположной стенке аквариума, с гордым видом отворачиваясь от назойливых зрителей. Сама Лиля никогда не любила ни рыбок, ни выдуманного персонажа с потрясающей способностью решать сложные задачки. Однако это ее не спасло: сейчас ей приходится заботиться обо всех нас.

— Чем займешься, пока меня не будет?

Лиля появляется на пороге с распакованной пачкой печенья в руках. Приходится извернуться и запрокинуть голову, чтобы ее увидеть (и то картинка остается перевернутой ногами вверх).

— Не знаю. Пока не решила.

Кроме одежды во внешности Лили ничего не поменялось: красок на лице не стало больше, волосы по-прежнему торчат в разные стороны, и она все так же напоминает тощего, вытянутого мальчишку. Причем, поклонника «металла»: с черной майки на меня горящими глазами смотрит череп, в джинсы затянут тяжелый ремень, а запястья оттягивают браслеты и цепи.

— Я бы замерзла ночью в одной майке…

Май в этом году ведет себя странно: жаркие дни чередуются с зябкими, дождливыми ночами. И даже синоптикам плохо дается предсказание погоды.

Иногда мы с Лилей, вообразив себя властелинами природы, тянем из ее черной шляпы бумажки с прописанными на них температурой, облачностью, атмосферным давлением и вероятностью выпадения осадков. Если быть честной, то вчера я сама себе вытащила грозу…

А Лиля тем временем таинственно улыбается и внезапно произносит:

— Я бы тоже замерзла. Но… Ты многого обо мне не знаешь…

Что правда то правда.

Я замираю, предвкушая продолжение: может, Лиля, наконец, готова в чем-нибудь признаться?..

Но она пропадает в коридоре — всего на мгновение, — а когда снова появляется, я вижу у нее в руках теплую черную байку с капюшоном и симпатичной эмблемой в виде улыбающегося смайлика.

— Например, то, что я собираюсь взять с собою вот это.


Лиля заставляет меня подняться, чтобы я заперлась на ключ. Она обнимает меня — каждый раз, как будто последний. А после долгих наказов опасаться телефонных звонков и визитов подозрительных людей, за Лилей закрывается дверь, и я иду принимать ванну.

Проходит, наверное, целый час (мне нравится вода). И, завернувшись в халат, я набираю на телефоне номер Полины.

— Майя? — тут же угадывает она, и я в который раз удивляюсь:

— Откуда знаешь?

Она усмехается в трубку, но не признается. Этот секрет раскроется мне случайно несколькими днями позже. Тогда, позволяя студенту выйти в коридор, чтобы ответить на звонок, я, наконец, пойму: других знакомых, использующих домашний телефон в качестве основного средства связи, у Полины нет. Как у меня нет сотового. И компьютера. И пользоваться интернетом меня тоже никто не учил.

— Уже проверила свои тетрадки? — спрашивает Полина, и я слышу в трубке, как стучат по клавишам ее пальцы, да время от времени щелкает кнопка мыши.

— Нет. Потом, — признаюсь я, накручивая провод на палец.

Мне становится немного стыдно — чувствую себя не совсем добросовестным преподавателем. Но работать после тепленькой расслабляющей ванны совсем не охота.

Только Полина не собирается меня отчитывать.

— А у меня кое-что для тебя есть, — дразнит она, и я замираю в предвкушении. — Тот самый сериал, от которого ты не могла оторваться в магазине. Полные два сезона.

Кажется, Полина улыбается, довольная произведенным эффектом. Я не могу сдержать свои чувства и пищу ей в трубку, зажмурив глаза.

— Здорово! Как я рада! Придешь?

И она тащит ко мне ноутбук за девять автобусных остановок, чтобы поделиться этой радостью.

Мы с Полиной вместе работаем. Вообще-то, она старше меня на семь лет, о чем сложно догадаться по ее внешнему виду или по поведению. Иногда я понимаю, что кроме совместных «форточек» в колледже и любви к сериалам у нас нет ничего общего. Странно, ведь я все равно чувствую между нами неразрывную связь.

А еще Полина — компьютерный гений! Для меня это все равно, что быть Богом.


— А где мамочка? — спрашивает гостья — не проходит и пяти минут с момента ее появления.

Привычно слышать язвительность в ее голосе, если речь заходит о Лиле. Что ж, каждый имеет право на собственное мнение о другом человеке. Мнение Полины касательно моей соседки по квартире не самое лучшее, чего она не скрывает и в чем, однако, не пытается переубедить меня.

— Ушла.

Я сижу, забравшись с ногами на диван, и расчесываю волосы. Полина вынимает из сумки баночки с лаком для ногтей и выставляет их на стол рядом с ноутбуком.

— Значит, нам никто не помешает?

Она, конечно, имеет в виду просмотр сериала. Лиля утверждает, что сериалы искажают мое представление о реальности. И даже «портят» меня. Иногда она действительно напоминает мне заботливую мамочку.

Полина колдует за компьютером, а когда на экране появляется картинка, берет в руки баночки с лаком. Помимо удивительной способности общаться на языке компьютерной техники, она обладает другой, не менее уникальной способностью к рисованию. И может заниматься им, имея в наличии любой материал: акварель, карандаши, ватман или бумажную салфетку, стены квартиры, ногти и лак, — Полина легко справляется со всем. Так что к концу вечера мои ногти — на всех четырех конечностях — разрисованы чудным узором.

— Любой салон красоты обзавидуется! — восхищенно выдыхаю я, разглядывая работу.

И любой кошелек. Полина ни рубля не желает брать за свои старания и даже злится, когда я предлагаю деньги. Кажется, ей просто в удовольствие заниматься этим.

— С такими аккуратными ногтями приятно иметь дело, — признается она.

Я смущенно краснею, услышав комплимент. Всегда заливаюсь краской слишком быстро и слишком легко — такая бесполезная суперспособность.

Целых десять серий проглочено за вечер. Мокрые чаинки безмятежно плавают на дне посуды. И теперь мы с Полиной просто болтаем.

— Нет, у меня самые обычные ногти. Просто ты замечательно рисуешь. Знаешь, обидно, что такой талант пропадает.

— Ну, может, я и педагог талантливый! Хочешь сказать «нет»? К тому же, как так пропадает? Вот же он, здесь!

И Полина, весело улыбаясь, берет мою ладошку в свои мягкие руки.

Темы плавно сменяют друг друга, но когда мы скатываемся к разговору о любви, мне уже не удается вспомнить, какая последовательность рассуждений завела нас в эти опасные дебри.

— А у меня никого нет, — вздыхает Полина, машинально поглаживая пальцем тоненькую бровку. — Наверное, я слишком стара для всей этой романтической ереси…

— А может, наоборот? Ты же говоришь, прямо как подросток-нигилист, — на полном серьезе заявляю я.

Полина несколько секунд с удивлением на меня смотрит, а потом вдруг начинает от души хохотать.

— Значит, еще не достаточно выросла для отношений? Ну, ладно, — соглашается она. — А ты, выходит, уже созрела?

— В каком смысле?

— Признайся, если бы Лиля была мужчиной, ты бы вышла за нее замуж.

— Замуж?!

— Ну да. Ребенку ведь нужен отец.

Я снова вспыхиваю — совсем неожиданно для себя. Картинка рождается перед глазами слишком живо и ярко: мы с Лилей на пороге загса в соответствующих торжеству нарядах. Лиля и без того похожа на юношу. Но прежде я никогда не воображала себе, какой она могла бы быть в мужском обличии. Да и не особо выходит представить себе такое: кажется, в ней уже достаточно атрибутов противоположного пола, а больше и не надо.

Вопрос остается открытым, но я не решаюсь поделиться с Полиной своими мыслями.

И просто отвечаю:

— Нет.

Полине такого ответа недостаточно. Ей нравится ставить меня в неловкое положение, так что она продолжает:

— Так может, Лиля и есть отец ребенка?!

Она произносит эту фразу настолько убедительно, что я сама начинаю ей верить. Знает ведь, с каким трудом я воспринимаю шутки.

— Ты что! Так ведь не бывает!

— Да ладно! Я шучу! — смеется Полина. — Не нужно воспринимать меня всерьез. То есть не всегда — иногда все-таки нужно. Иногда я бываю серьезной, порядочной и весьма занудной дамочкой… Но только во время сессии и первые двое суток месячных!..


Полина спешит на остановку. Последний троллейбус отправляется около часу ночи. Я благодарю ее за хороший вечер и остаюсь в квартире одна — наедине со своими мыслями и воображением.

Малыш спит. И я тоже иду спать, чувствуя закравшуюся под тяжелые веки усталость.

Я сплю на диване. Лиля долго упрашивала меня переселиться на ее кровать, но моя спина слишком привыкла к твердой поверхности, и мне кажется, спать на диване куда удобнее.


А ее снова нет.

Лежа в темной комнате, я смотрю на длинный луч света, пересекающий пол от окошка до стены. Он отгораживает дверь и бережет меня от всякой нечисти, способной сюда проникнуть. Так говорит Лиля. И я уже настолько привыкла к этой мысли, что она кажется мне моей собственной.

Я улыбаюсь, вспоминая ее лицо. И грущу оттого, что снова засыпаю в пустой квартире.

Лиля опять меня обманула.

Лиля — тот луч света, который меня бережет на самом деле.

Так где же она?

03. Лиля

— И все это ваше? — переспросил Маленький принц.

— Да, — отвечал король.

Ибо он был поистине полновластный монарх и не знал никаких пределов и ограничений.

— И звезды вам повинуются? — спросил Маленький принц.

— Ну конечно, — отвечал король. — Звезды повинуются мгновенно.


Антуан де Сент-Экзюпери

«Маленький принц»

Майя была права — после одиннадцати становится совсем холодно, и я с удовольствием натягиваю теплую байку.

— Одна из главных тем для обсуждения у сетевой школоты — связь представителей стороны зла с печеньем. Шутят они так.

— Блин, как вообще произошла утечка? Кто сдал?

— Да случайно ляпнул какой-то дурак, вот и все. Пальцем в небо тыкал, а попал как раз в самое яблочко. То есть в печенье. Толпа шутейку съела, а мысль об истинности утверждения и в голову никому не пришла.

— Блин, тупые людишки!

Сеня злится и слегка пинает ногой дерево, в тени которого затаился Илья. Макс сидит возле меня, с ногами забравшись на скамейку, и время от времени косится в мою сторону. Я упорно делаю вид, что не замечаю его взглядов. И единственная не принимаю участие в разговоре: тема, на мой взгляд, бессмысленная. А парни продолжают спорить.

Мы сидим в стареньком заросшем парке в окружении шелестящих листвой деревьев. Одинокий фонарь сияет над нашими макушками — кажется, единственный во всем парке. Круглая луна составляет ему компанию. И при взгляде на темное ночное небо создается впечатление, будто у нашей планеты целых два спутника.

— Эй, детишки, вам не пора по домам, блин? — гаркает Сеня, и я отрываю глаза от рисунка на своих кедах.

Мы все устремляем взгляд в сгустившуюся темноту парка, откуда слышен легкий шорох.

Я поправляю очки. В сравнении с безупречным зрением парней, мои глаза меня слегка подводят — позавидовать нечему. Но и я вскоре могу рассмотреть компанию подпивших подростков, снующих среди деревьев.

Они огрызаются, скручивая пальцы в недвусмысленных жестах. Видно, смелость в крови зашкаливает. Я равнодушна к таким выходкам. Прибить человека, к тому же пятнадцатилетнего ребенка, не составит особого труда. Отмыть свою репутацию от крови и грязи этого ничтожества будет куда сложнее.

— Что?! Что вы сказали?! Блин, я не расслышал!

Но Сеня рвется в бой. Глаза становятся красными — в тон слегка отросшим волосам. Губы растягиваются, обнажая звериный оскал. Он срывается с места; несколько прыжков — и лисом пропадает в кустах, взмахнув рыжим хвостом.

— Надеюсь, он не настолько дурак, — вздыхает Илья и достает из кармана кожаной куртки сигареты. Закуривает. Вторая пачка за сегодняшний вечер.

Из темноты доносятся крики-писки, и теперь кусты шуршат в направлении выхода из парка.

У Сени слабые нервы. Легко сдают. Но пить успокоительные он отказывается. Говорит, что «эта отрава притупляет ум». Я предлагала заваривать чай из мяты. Но он так и не согласился. А стоило бы. Особенно сегодня.

— Он там что — сдох? — говорит Илья — с издевкой, но слегка обеспокоенно.

— Он пережил Великую депрессию тридцатых в США, — усмехается Макс. — Думаешь, парочка наглых детишек для него проблема?

Из глубин парка доносится слабый скулеж. Сперва я замечаю красные волосы, а уже потом в темноте вырисовываются очертания Сени.

— Блииииин, — протягивает он, щупая затылок, а когда оказывается возле нас, объясняет: — Какая-то дура с перепугу шандарахнула меня бревном по голове!

Парни хохочут.

— А чего ты хотел? — удивляется Макс и пожимает плечами. — Самозащита — обычное дело в таких ситуациях.

— Ну, так я же не собирался делать им ничего плохого, блин! Просто, решил прогнать, пока тут не стало опасно…

Илья продолжает смеяться. Темные пряди выбиваются из короткого хвоста и падают ему на глаза.

— Куда уж опаснее? Злой зубастый зверь внезапно появляется из-за кустов…

— И логично предположить, что в этот момент им движут самые гуманные побуждения, — прибавляет Макс, поддразнивая Сеню.

А Сеня хмурый. Мнется на месте. Сунув одну руку в карман джинсов, другой продолжает потирать ушибленное место. И вдруг говорит со всей серьезностью, глядя куда-то внутрь себя:

— Не собирался я их есть… Хватает с меня проблем…

Парни затихают.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 404