электронная
90
печатная A5
373
18+
Джулиан

Бесплатный фрагмент - Джулиан


5
Объем:
236 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-7902-4
электронная
от 90
печатная A5
от 373

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Крепись сердцем, читающий строки сии

И ты узнаешь, что зло уже близко.

И каждый, не ставший у него на пути, достоин порицания.

А знаком тому злу будет небесное светило,

Что озарит ночь двойным светом,

И заблудшая душа станет поводырем его,

И поможет восстать тому, чей удел — быть под землей навечно.

И наполнится обитель его всякой мерзостью,

Развращая души людские и ведя их к поруганию всего чистого,

Ибо имя отца его проклято навеки.

И станет власть его великим грехом,

И откроет врата преисподней,

И только впустивший сие зло сможет ввергнуть его во тьму.»

Отец Поль — Франсуа Дежарден.

Пролог

— Господин кюре, уж слишком вы засиделись за книгами! — Воскликнула пожилая служанка. — Пора ужинать. К тому же холод в пристройке так и пробирает до костей, не лучше ли устроиться в гостиной? Там натоплено и светло, а вы дрожите от сырости, того и гляди, схватите насморк.

— Благодарю за заботу, Анн — Мари, вы очень добры. — Не повернув головы, пробормотал Отец Гюстав. — Но мне бы хотелось закончить с записями, что так старательно вел мой предшественник.

— Ваша правда, господин кюре! — Энергично закивала головой женщина. — Уж как он сидел над книгами — жалость и поглядеть. За этим благочестивым занятием и прибрал Господь несчастного!

Отец Гюстав ничего не ответил, вновь погрузившись в чтение исписанных мелкими аккуратными буквами листков бумаги. Служанка неодобрительно вздохнула и направилась прочь, как вдруг вскрик священника заставил ее замереть от неожиданности. Святой отец обхватил голову руками и, вскочив, заметался по узенькой пристройке, поминутно осеняя себя крестом.

— Пресвятая Дева! Господин кюре, что с вами?

— О, Господь милосердный! Святые покровители! Этого не может быть! Не допусти сего зла, Отец наш небесный! — Выкрикивал священник, не обращая внимания на испуганную Анн — Мари, что стояла, открыв рот.

Гюстав подносил к глазам листочки старой бумаги и тотчас вновь вскрикивал, крестился и призывал на помощь всех святых. Бедная служанка также осеняла себя крестом, не в силах понять, что произошло — уж не повредился ли умом несчастный кюре?

Внезапно священник подбежал к женщине и, глядя на нее горящими, словно пламя, глазами, осипшим от волнения голосом произнес:

— Прикажите немедля оседлать лошадь, я возьму маленькую повозку, что стоит на заднем дворе.

— Господин Гюстав! День клонится к закату, куда вы собрались под вечер?

— Мне срочно надо передать эти бумаги настоятелю монастыря францисканцев, Анн — Мари! Надеюсь, он сможет предотвратить страшную беду!

— Святой отец, а не может ли дело подождать до утра? Ночи еще прохладные, да и день вот — вот сменится ночью. Мало ли какая беда может приключиться с одиноким путником в темноте.

— Беда?! — Воскликнул священник, бросив на испуганную женщину взгляд безумного. — Если я не успею предупредить настоятеля, то на наши головы обрушится такое горе, что…

— О чем вы говорите, господин кюре? — Побледнев и вновь осенив себя крестом, спросила женщина.

— Нет! Не спрашивайте, я все равно не скажу! — Упрямо сжав губы, пробормотал кюре. —

Но поверьте на слово, нас постигнет такая беда, что не попытаться избежать ее станет преступлением!

Анн — Мари опрометью бросилась исполнять приказание и долго еще глядела вслед удаляющейся повозке, молясь о благополучном пути Святого отца. О чем же так не хотел поведать господин Гюстав? Что так напугало несчастного? Пожалуй, она и сама не сомкнет глаз в эту ночь, дожидаясь его возвращения.

Священник нахлестывал лошадь, дробный стук копыт гулко разносился по давно опустевшей дороге. Беднягу кюре била дрожь, пот струился по его круглому лицу, пересохшие губы шептали молитву. Он непременно должен передать записи в монастырь, и чем скорее, тем лучше. В голове, словно колокол, гудела фраза: «…на раздвоенной луне… на раздвоенной луне…».

Экое горе, что он не прочел этих бумаг сразу, а разбирал приходские книги больше полугода! Нет ли козней дьявола в том, что, заступив на место, он совсем обошел вниманием записи? Сколько раз он заходил в пристройку, а важная рукопись попалась на глаза только сейчас, когда время уже на исходе! Быстрее, быстрее, до Ньора всего часа три пути, может, он успеет до ночи.

Внезапно вокруг потемнело, и резкий раскат грома прокатился по округе; сверкнувшая молния испугала лошадь, и прежде послушное животное ринулось с дороги прямо к лесу. Ни крики, ни натянутые поводья не могли остановить несчастную кобылу, она, словно безумная, заметалась среди деревьев. Повозка подпрыгивала на каждой кочке, того и гляди, колеса слетят со своих осей. Бедный кюре что есть силы вцепился в края экипажа в надежде, что лошадь устанет от бешеной гонки и успокоится. Но новый раскат грома словно прибавил ей сил, на беду, перед ней оказался ствол поваленного дерева, кобыла рванулась вперед и, словно на крыльях, перемахнула преграду, а повозка со страшным треском разлетелась на куски. Отец Гюстав кубарем покатился по земле, вскрикивая от боли.

Очнувшись, несчастный священник попытался подняться на ноги, но сил у него нашлось только на то, чтобы встать на колени, опершись руками о землю. Он машинально нащупал за пазухой свернутые листы рукописи и напряженно вгляделся во тьму. Мрак почти рассеялся, перелесок, где оказался несчастный путник, озарился скудным лунным светом. Вдали смутно проступали очертания давно заброшенного особняка. Гроза стихала, покидая лес и неся глухие раскаты в сторону города. Ни капли дождя не проронили черные тяжелые тучи. Отец Гюстав поднял голову к небу и сложил руки для молитвы. Но нужные слова так и застыли на губах бедняги — мертвенно — бледный диск луны словно сошел со своего места и рядом возник еще один.

— Силы небесные! Нет! Только не это! Неужели я опоздал, Пресвятая Дева?

Кюре, с трудом поднявшись, вновь рухнул на колени, и слезы градом покатились из его глаз, обжигая веки невыносимой горечью. Внезапно возле священника послышалось злобное рычание. Отец Гюстав замер, он не смог даже вскрикнуть — страшное видение совсем лишило его дара речи. В двух шагах перед ним стоял огромный волк угольно — черного цвета. В желтых глазах хищника плескалась жажда крови, шерсть на хребте поднялась дыбом.

— Прими душу мою, Господи! — Онемевшими губами прошептал кюре, но осенить себя крестом он уже не успел.

Поутру двое дровосеков наткнулись на разбитую повозку, а пройдя чуть поодаль, с ужасом увидели растерзанное тело.

— Господь милосердный! Деллон, взгляни — ка, обрывки ткани похожи на облачение Святого отца!

— Ах, Святая Урсула! Ты прав, видно, погибший служил Богу. Как его занесло в эту глушь?

— Как бы там ни было, негоже оставить несчастного без положенного погребения, пусть Святые отцы позаботятся сделать все как положено.

Дровосеки, сокрушаясь и шепча молитву, кое — как погрузили в телегу останки несчастного и направились в ближайший монастырь.

Джулиан

Городок Куа Тронкиль расположился в двух лье от Ньора, в провинции Пуату. Со всеми своими предместьями и малочисленными деревушками он вполне оправдывал свое название. Более мирного места и отыскать трудно. Дворянские семьи, которые можно было пересчитать по пальцам, очень гордились, что им посчастливилось не принимать чью — то сторону во время фронды и стало быть, это никак не затронуло их размеренной жизни и хороших отношений друг с другом. Провинциальная тишина дарила чудесную возможность вести весьма приятную жизнь, наслаждаясь своим знатным титулом и богатством, без всякой опаски лишиться всего из — за глупых убеждений. Малочисленные отпрыски важных сеньоров, напротив, вечно кривились от невыносимой скуки. Что за тоска, жить в городишке, где ровным счетом ничего не происходит? Приходится самим искать развлечения, раз уж их удел — по воле родителей торчать в эдаком унылом месте.

Видно, цену размеренной жизни узнают лишь с годами, да и то лишь те, на чью долю выпало хотя бы одно стоящее событие. Даже в этом мирном уголке такое событие произошло, но оно случилось больше двадцати лет назад и усилиями служителей церкви не получило широкой огласки. Конечно, в каждом особняке и нищей лачуге нашлись бы очевидцы событий, но одно дело слушать рассказы, которые обрастали вымыслом, как снежный ком, а другое — стать свидетелем происходящего. Так что, единственное достойное внимания событие, что случилось еще до их рождения, знатная молодежь городка воспринимала, как истории кормилиц и нянь, что нашептывают малышам перед сном. А стало быть, избалованным и одуревшим от скуки молодым господам приходилось самим придумывать занятия, бодрящие кровь, право же, иначе она и вовсе превратится в болотную жижу.

Шевалье Эрик вот уже битый час стоял возле окна скромной унылой комнаты и тоскливо глядел на моросящий мелкий дождь. Экое несчастье — родиться в семье, которая обрекает своих сыновей на жалкое существование. Что за проклятье свалилось на него с самого рождения? Их род когда — то был знатным и уважаемым, но видно, династия Лоранов долгие годы планомерно шла к упадку и разорению. Каждое новое поколение становилось беднее предыдущего, теряя деньги, почет и уважение. Странно, в их роду не было гуляк, любителей азартной игры и взбалмошных женщин, спускающих деньги на наряды и прихоти. Но все члены семьи были никудышными хозяевами. Постепенно лишались они лесных угодий, крестьян — арендаторов, плодородных земель и состояния. Просто чудо, что, вступая в брак, Лораны находили спутников себе под стать. Таких же вялых и равнодушных, ничего не смыслящих в делах. Эрик и его брат Огюст были последними представителями семьи. Когда старшему сыну сравнялось десять лет, а младшему едва минуло шесть, они в одночасье остались круглыми сиротами. Их приютил единственный родственник, что доводился троюродным братом отца мальчиков. Господин Буве был из той же породы неудачников, что и весь род Лоранов, он вполне довольствовался жалкой участью помощника нотариуса и скромной рентой после выхода в отставку. И владел убогим домишком на самом краю города. Из слуг в доме Буве держали лишь кухарку, старую злобную старуху, которой побаивались сами хозяева.

Каждый раз, возвращаясь по жалкой улочке, словно насквозь пропитанной запахом безысходной бедности, Эрик зеленел от злобы. Он проклинал дом, больше походивший на лачугу, а заодно и всю родню, что допустила полное разорение. Проклятье, ведь он молод, умен и полон сил, наверняка, получи он наследство, непременно удержал бы его в руках и даже смог приумножить. Но по несчастью, на его долю не осталось ничего. Какая несправедливость, богатство оказалось в руках разинь, у которых все текло меж пальцев! Да, шевалье Лоран искренне считал себя достойным совсем другой жизни. Но ему оставалось лишь терпеть унижения и пренебрежение тех, кто был богат, знатен и уважаем, эти люди считали юного подручного нотариуса столь ничтожным, что обращались с ним, как со слугой. И между собой называли его «смазливый голодранец». Молодой шевалье и впрямь был очень привлекателен, но чего стоит приятная внешность при пустых карманах?

Своего дядюшку Эрик ненавидел, считая его старым нудным скупердяем. Старик вообразил, что приютив двух сирот, может упиваться своей добродетелью до конца жизни. Стоит ли искать новое решение, если старое проверено годами? Ведь он отдал племянников на обучение в монастырь и вовремя вносил скромную плату за это. Но видно, пожертвования были не настолько щедрыми, чтобы монахи обожали своих подопечных. Через три года Эрик наотрез отказался продолжать учебу. Хватит с него высокомерных взглядов и насмешек ровесников из богатых семей. У них были карманные деньги, хорошая одежда, слуги, что поджидали юных хозяев возле нарядных экипажей, чтобы отвезти домой в праздники. А Эрик с братишкой тащились через весь город пешком, утопая в размокшей жиже грязного снега, чавкая по ней прохудившимися башмаками. Улочка встречала их потоками нечистот, что при каждом дожде переполняли сточную канаву, грубыми словечками ремесленников и визгливым хохотом прачек. Дядюшка выслушал отказ продолжать учебу с гневом и возмущением — вот маленький наглец, он что, решил до конца жизни висеть на шее, словно мельничный жернов? И тотчас силой притащил племянника в контору господина Вандевра, где исправно трудился всю свою жизнь.

Младший брат Эрика, Огюст, видно, унаследовал глупость всей родни разом. Его совсем не трогали насмешки над латаной одеждой и штопаными чулками, чужое богатство вовсе не вызывало зависти. Словом, по мнению старшего брата, Огюст был добродушным дурачком. Он учился прилежно и старательно, чем сумел снискать расположение самого настоятеля. Мечтал получить сан священника и посвятить себя служению Господу и Матери церкви. За глаза монахи прозвали его Маленький викарий и вовсе не попрекали бедностью.

Эрик лишь кривился, слушая восторженные рассказы братишки о монастыре. Что взять с наивного глупца? Его вполне устраивают нищета и жалкая участь. Он готов носить сабо, как простой крестьянин, и вовсе не испытывать при этом стыда, позабыв о своем титуле и происхождении.

— Подадут ли, в конце концов, ужин? — Раздраженно спросил Эрик, отойдя от окна и потирая замерзшие пальцы. Дядюшка не желал тратиться на лишнюю мерку угля, и в комнатенке царила промозглая сырость.

— Еще не время, — пробурчал Буве, хмурым взглядом окинув племянника. — Когда придет Огюст, тогда и усядемся за стол. Тебе бы следовало брать пример с младшего брата, Эрик, уж он — то выбрал достойное будущее.

— Уж куда лучше! Стать священником и получить захудалый приход в заброшенной деревушке. — Усмехнулся шевалье.

— Замолчи, негодник! Твой брат хотя и младше тебя, но гораздо умнее! Вечно ты таскаешь домой книги, а от чтения в голове всегда возникают недостойные мысли! Силы небесные, в кого ты уродился таким бестолковым? Господин нотариус беспрестанно жалуется на твою нерадивость!

— Что? Нерадивость? Этот бурдюк, набитый салом, обвиняет меня в нерадивости? Да меня тошнит от одного его вида! Самодовольный боров обращается со мной, словно с мальчишкой для жалких поручений, гоняет с утра до ночи по всему городу и окрестностям, и ему все равно, что на улице ливень или метель. Он посиживает в тепле и раздувается от собственной значимости, словно болотная жаба!

— Немедленно замолчи! Как ты смеешь говорить в подобном тоне о знатном человеке, своем хозяине?! Надо было сразу отдать тебя в сиротский приют и забыть, что у Огюста есть старший брат! Ты не стоишь и мизинца такого важного господина, как нотариус Вандевр!

— Разве? — Вскинув голову, дерзко спросил Эрик. — Я шевалье Лоран, а он всего лишь жалкий безродный выскочка, что сумел нажить деньги.

— Видно, придется потратить пять экю и отслужить мессу за твое исцеление. — Скрипуче рассмеялся старик. — Ты выжил из ума, несчастный.

— Должно быть, я получу огромное удовольствие, взглянув на ваше постное лицо, дядюшка, когда господин нотариус станет кланяться мне в ноги и просить о милости.

— Ох — ох, ну и речи, тебе впору смешить людей на ярмарках! Даже не знаю, кто из Святых откликнется на такую просьбу.

— Отстаньте от меня с вашими вечными поучениями, не откликнутся Святые, стало быть, попрошу сатану! — В сердцах воскликнул Эрик.

Старик задохнулся от возмущения, но не успел ничего ответить, как в комнату вошел Огюст в насквозь промокшей накидке.

— Слава Господу! Я уж думал, что придется нанимать лодку! Вообразите только, вода так и бежит по улицам, а дождь все никак не уймется. — Произнес юноша, откинув с лица намокшую прядь светлых волос.

Огюсту минуло семнадцать лет, стройный и светловолосый юноша уступал в красоте старшему брату; пепельно — русый цвет волос Лоранов у юного послушника превратился в соломенно — желтый, и черты лица были не такими точеными, как у Эрика, но нежная кожа и легкий румянец придавали его лицу очарование и невольно гасили в людях злобу, словно лучи солнца, что разгоняют тучи и делают небо голубым и безоблачным. И самым большим отличием братьев был взгляд светло — серых глаз. Взор Огюста был полон наивной чистоты, а в глазах шевалье всегда сквозило холодное презрение.

— Как хорошо, что ты вернулся, сынок, — ласково произнес старик, — Аделаида, подавайте ужин.

Эрик заметил, с какой заботой вечно насупленная кухарка ухаживает за младшим братом, с каким искренним интересом слушает его дядя.

К городу приближалась гроза, яркая вспышка молнии на мгновение осветила мрачную гостиную.

— Помилуй нас, Господи! — Прошептал господин Буве, осеняя себя крестом. — Неровен час молния ударит прямо в крышу!

— Ваша правда, хозяин, — кивнула кухарка. — Уж по мне, так лучше бы попала в проклятый особняк на лугах и спалила его дотла.

— Верно, Аделаида, — поддакнул старик. — Жаль, что его до сих пор не сожгли.

— Чем вам так помешал пустой дом, дядюшка? — Хмыкнул Эрик. — Завидуете, что особняк принадлежит не вам?

— Глупец! — Прошипел Буве, еле сдерживаясь от гнева. — Я не принял бы проклятый дом, даже если бы мне приплатили.

— Дядя, — ласково положив свою ладонь на морщинистую руку старика, произнес Огюст. — Не сердитесь на Эрика, должно быть, он попросту не знает о слухах вокруг этого места. Это вовсе не его вина.

— А ты братец, стало быть, имеешь самые достоверные сведения? И что же нашептали монастырские святоши? — Насмешливо спросил старший брат, брезгливо ковыряя отвратительно приготовленное рагу.

— Насколько мне известно, — спокойно начал рассказ Огюст, сделав вид, что не заметил язвительного тона Эрика, — лет двадцать с небольшим назад в доме собирались отступники и служили черные мессы. — При этих словах он опустил глаза и торопливо осенил себя крестом.

— Если бы только мессы. — Проворчала кухарка, стоя рядом и сложив руки на животе. — Проклятые пытались вызвать нечисть из самой преисподней! И среди них было немало знатных сеньоров, поговаривают, что даже молодые девицы из тех, что обитают в веселых кварталах. Тьфу, мерзость какая! Видно, там царил настоящий разврат.

— И куда же они подевались, улетели на метле? — Недоверчиво протянул Эрик.

— Как бы не так! — Победно вскинув голову, воскликнула Аделаида. — По приказу епископа гвардейцы разом захватили всех прямо во время поганой службы. Некоторых сожгли на площади за колдовство, я сама ходила поглазеть на их гибель. Кого — то повесили или замучили до смерти в тюрьме. Словом, проклятое гнездо славно разворошили. И поделом, отступникам нет места среди честных людей!

— Хм, отчего же не сожгли сам особняк? — Все так же недоверчиво произнес шевалье.

— Вечно тебе нужно всем перечить! — Раздраженно ответил Буве. — Хозяин дома — иностранец, он попросту сдавал его внаем. Насколько известно, он даже не соизволил приехать. После этого случая желающих поселиться там не нашлось, проклятый особняк пустует много лет, пожалуй, сам его владелец давно о нем позабыл. А может, и помер, не оставив наследников. Да это не нашего ума дело, но если бы приют нечисти сгорел дотла, все жители заказали бы праздничную службу. Ладно, пора спать, свечи у нас не дармовые и не следует жечь их попусту.

Эрик бросил беглый взгляд на дядю, право слово, он совсем не чувствует к нудному старику ни любви, ни благодарности. Какой же потрепанный и унылый у него вид! Жалкие седые пряди старик прикрывал поношенным париком, что от времени свалялся, как нечесаный войлок, ходил по дому в старой залоснившейся куртке, бережливо снимая потертый камзол, который надевал, отправляясь по делам. Круглое лицо господина Буве было оплывшим и безвольным, глаза казались и вовсе бесцветными. Неужели через много лет сам Эрик станет походить на него? Ну уж нет, пока засиженное мухами тусклое зеркало отражало молодого человека с привлекательной внешностью. Черты лица Эрика были тонкими и изящными, кожа — нежной, густые волосы доходили до плеч. На нем чудесно смотрелась бы шляпа, украшенная пером и брошью. К тому же он был довольно высок и отлично сложен, в отличие от коренастого старика дядюшки, что походил на бесформенный тюк соломы, перетянутый посередине бечевкой. Но что проку от миловидной внешности, когда над твоей одеждой глумливо посмеиваются знатные сеньоры? В его жалком положении лучше было иметь совсем заурядное лицо. Тогда, пожалуй, к нему не приклеилось бы обидное прозвище. Однажды, зазвав юного помощника нотариуса под предлогом поручения, одна из знатных дам, томившаяся со скуки вдова, попыталась пофлиртовать. Но холодный надменный взгляд молодого шевалье мигом остудил ее любовный пыл, а брошенная сквозь зубы фраза, что у мадам не выйдет сделать из него комнатную собачку для развлечений, заставила сеньору в сердцах бросить ему вслед: «Смазливый голодранец!».

— Эй, свеча сейчас погаснет, ложись скорее, в спальне совсем прохладно. — Послышался голос младшего брата.

— Еще бы, повезло же угодить к такому скупердяю, как наш драгоценный дядюшка! — Злобно прошипел Эрик. — Я чувствую себя словно в склепе, неудивительно, если мы наживем чахотку.

— Святой Иезекил, братик, негоже так говорить о добром человеке. Он приютил двух сирот и долгие годы заботится о нас.

— Да отстань ты со своими нудными поучениями! От его заботы я скоро тронусь умом или лопну от злости.

Огюст присел на узкую лежанку брата и ласково погладил его руку.

— Эрик, дорогой, что случилось? Расскажи мне, что заставляет тебя страдать из — за каждого пустяка?

— Решил проверить на мне свои умения заговаривать зубы и представил себя в роли епископа? — Насмешливо бросил старший брат.

— Не говори так, я искренне люблю тебя и уважаю, ведь ты — единственный, кто у меня остался в целом свете! — Громким шепотом произнес Огюст, сжимая руку брата.

— Да, я знаю что ты действительно любишь меня, маленький наивный святоша, — смягчился Эрик. — Но уважать меня ты не можешь, я сам не испытываю уважения к себе. Пока не знаю как, но я добьюсь того, чтобы все, кто смотрел на меня свысока, станут ползать у меня в ногах, те, кто не считал меня ровней, начнут пресмыкаться передо мной…

— Ты так жаждешь богатства, дорогой брат? — Удивленно воскликнул Огюст.

— Богатства? Пожалуй, дело не в нем, хотя деньги занимают большое место в жизни. Я жажду власти, поклонения, признания и уважения, поверь, я вполне достоин этого!

— Эрик! Господь милосерден, я стану каждый день молить его о том, чтобы он избавил твою душу от эдаких грехов.

— Ну и заморочили же твою глупую головенку в монастыре, что греховного в моих желаниях?

— К прискорбию, но это действительно грехи: гордыня, тщеславие и властолюбие. От всего сердца я хотел бы, чтобы они не омрачили твою юную душу.

— Ах, маленький кюре, сделай милость, избавь меня от проповеди, ты еще не получил сан. Я вовсе не хочу с тобой спорить, расскажи лучше, как идет твоя учеба?

Огюст порозовел от радости и восторженно произнес:

— Вообрази брат, сегодня я получил очень интересное и сложное задание от самого настоятеля! Он сказал, что доверяет именно мне проделать работу.

— И что же это за дело?

— Ох, оно вызвано весьма трагичными событиями, утром в обитель приехали крестьяне и доставили останки погибшего священника, что нашли в лесу. Несчастный стал жертвой диких зверей, одному Господу ведомо, как он оказался один в лесу в такую пору. Мы честь по чести проводили беднягу в последний путь, но, разбирая обрывки облачения, монахи наткнулись на рукопись, которую погибший прятал со всей заботой и трепетом. К несчастью, листы намокли и кое — где совсем залиты кровью. Настоятель поручил мне разобрать написанное как можно подробнее, возможно там что — то важное, раз священник берег листочки у самого сердца.

— И ты так радуешься поручению? И впрямь, Огюст, твоя наивность сродни младенческой глупости. Теперь ты станешь портить глаза и сидеть, согнувшись, разбирая чужие письмена, эдак ослепнешь и наживешь себе горб. Нашел, чем гордиться. Скорее всего, там молитвы, а то и счета за уголь или провизию. Настоятель выбрал самого растяпу из всех и навязал тебе лишнюю работу.

— Неправда, — обиженно пробормотал Огюст. — Я горжусь, что господин настоятель дал поручение именно мне.

— Стало быть, ты тоже подвержен греху тщеславия. — Усмехнулся Эрик.

Лицо молодого послушника залилось краской до самой шеи, он смущенно замолчал и старательно осенил себя крестом.

— Должно быть, ты прав, дорогой брат. От всего сердца благодарю, что ты указал мне на мои ошибки и греховные мысли. — Пылко воскликнул он, и глаза его наполнились слезами.

— О, Господи, Огюст, какой же ты простофиля! Да я и не думал тебя упрекать, бедный мой брат, поверь, что ты единственный на свете, к кому я чувствую расположение. Ладно, давай спать, завтра мне вновь надо тащиться в проклятую контору. Хоть бы молния ударила в это паршивое место и мне не пришлось бы терпеть надутого индюка — хозяина.

Младший брат молча улегся в ледяную постель, натянув тощее одеяло до самого носа. Конечно, Эрик неправ — так говорить о хозяине, дающем хлеб, но теперь он счел себя не вправе осуждать старшего брата, лучше бы разобраться со своими прегрешениями.

Серый день в конторе господина нотариуса тянулся нескончаемо долго. Посетителей было мало, и служка за столом успел задремать. Эрик делал вид, что приводит в порядок бумаги, а сам упивался своими мрачными мыслями о несправедливости. В грязное окно виднелась улица, по которой то и дело проезжали нарядные экипажи. Он без ошибок мог сказать, чьи они и куда направляются. Вот карета графа Молиньяка, его сын со своим кузеном — ровесники Эрика, — наверняка отправились кутить в самом богатом трактире города. Вот экипаж Клермонов, молодой барон с сестрицей собрались в гости. Да в конце концов, нет проку перечислять знатных господ города и их отпрысков. И все эти молодые люди позволяли себе свысока поглядывать на него, отдавать приказания и помыкать, словно лакеем. А ведь они ничуть не умнее и не лучше, чем он.

— Эй, парень, оставь бумаги в покое, — резким визгливым голосом произнес нотариус, выходя из своего теплого уютного кабинета. — Ты вовсе не смыслишь в деловых письмах, хотя торчишь тут не один год. За это время и уличный бродяга сообразит, что к чему, а в твоей голове ума наберется только на разносчика.

Служка и второй помощник угодливо захихикали. Эрик сжал губы и с ненавистью бросил взгляд на хозяина. Но господин Вандевр вновь отправился к себе, не глядя на юношу, и уже возле двери крикнул:

— Пошевели своими ленивыми ногами, отнесешь письма по адресам. Хотя бы отработаешь деньги, что я тебе плачу.

Служка с готовностью подхватил бумаги и, сунув их Эрику, что задыхался от гнева и злости, глумливо произнес:

— Отлично, парень, все адресаты в разных концах, скучать не придется, да и погодка не располагает к промедлению. Вот пять экю, один из получателей живет в предместье, сможешь прокатиться в повозке, словно господин. Потом деньги вычтут из твоего жалования.

Юноша молча накинул свой потрепанный плащ и, выходя, так хлопнул дверью, что бумаги со стола служки разлетелись по всей комнате.

Весна в этом году не торопилась вступать в свои права и кое — где до сих пор лежали комья грязного колючего снега. Город весь окутался водяной пылью, и казалось, стены домов никогда не просохнут. Эрик успел порядком промочить ноги и дрожал в своем тонком плаще. Когда осталось отнести бумаги последнему адресату, у бедняги уже зуб на зуб не попадал от холода. Желание согреться и перекусить преследовало шевалье больше двух часов. На беду, он оказался в самой богатой части города и рассчитывать на скромный трактир не приходилось. Лоран тоскливо пересчитал монеты — видно, придется выбирать между повозкой и едой. Он подошел к нарядному заведению господина Танердье. Едва ли можно получить щедрый стол с такими деньгами в этом месте, но, право же, он упадет без сил посреди дороги, если не выпьет горячего и не согреется.

Эрик вздохнул и вошел внутрь. Ах, какое чудесное тепло царило в огромном зале! Запах блюд щекотал ноздри и кружил голову. Шевалье торопливо присел в углу и снял шляпу, что насквозь пропиталась водой.

Служанка нехотя подошла к новому гостю и грубо пробормотала:

— Хозяин не разрешает сидеть в трактире всем подряд и не подает милостыню.

Лоран стиснул зубы, желваки так и заходили на его лице.

— Принеси подогретого вина и кусок сыру, да шевелись, у меня много дел. — Прошипел он, давясь от злости и кинув монеты на стол.

Служанка пожала плечами, брезгливо поглядывая на старую шляпу, с которой успела накапать целая лужица, и неторопливо скрылась за дверью кухни. Шевалье огляделся — чуть поодаль, за самым большим столом расположилась компания молодых господ. Двое слуг беспрестанно подносили новые блюда и кувшины с вином, угодливо исполняя каждое приказание. Сеньоры вальяжно развалились на стульях и говорили громко, вовсе не заботясь, что их речь слышна всем.

— Вообразите, господа, — пискляво произнес молодой барон Обен Моруа. — Отец приказал доставить повара из Парижа! Мы прогнали взашей уже троих, вы же знаете, что я обладаю тонким вкусом и не собираюсь терпеть бездарного дурака, что готовит месиво словно для скота. В нашей семье понимаю толк в изысканной кухне лишь я, да мой зять Коломбан. Остальные не могут отличить капустный суп от крема из спаржи! Стал бы я тащиться в такую мерзкую погоду по размокшей дороге, но в этом городишке папаша Танердье, пожалуй, единственный, кто может более — менее сносно приготовить, особенно артишоки в масле и баранью ногу.

— Ох, наш забавный толстячок, — хихикнул развязный юноша с глуповатым лицом, что сидел по правую руку от барона. — Как ты можешь весь день думать только о еде? Должно быть, тебя совсем не волнуют хорошенькие девицы.

— Оставь, Кристоф! Ты не лучше меня! — Обиженно пробурчал Обен. — Где бы мы ни появились, ты тотчас шныряешь глазами и выискиваешь продажных девок! В конце концов, это глупо, объятия этих несчастных не идут ни в какое сравнение с нежным паштетом из голубиной печенки.

Компания захохотала, переглядываясь и отпуская циничные шуточки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 373