электронная
144
печатная A5
348
18+
Джаз сапожных гвоздей

Бесплатный фрагмент - Джаз сапожных гвоздей

Объем:
210 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-7442-3
электронная
от 144
печатная A5
от 348

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Красно-жёлтый ковёр опавшей листвы ровно стелился по мокрому асфальту. Полуголые деревья, предвещая скорый приход зимы, ссутулились под промозглым октябрьским ветром. Увядающая красота этой печальной поры могла придать величия чему угодно, но только не бесцветному, серому убожеству панельных многоэтажек, коих в округе высилось сотни и сотни. Одинаковый пейзаж типовых советских построек тянулся к самому горизонту, а эта прекрасная, ядовито-разноцветная листва смотрелась на фоне бетонной мощи городских скал абсолютно неуместно.

Быстрая фигура курьера, замотанного в длинный плащ, уносилась в плотный туман дворов. Человек был уверен в правильности направления своего пути. Здешние места он знал хорошо, ибо в этих бетонных джунглях курьер имел неудовольствие провести большую часть сознательной жизни. Будто бы осознав всю безысходность своего положения, человечек сердито топнул в мелкую лужицу, разбрызгав отражение ботинка в разные стороны.

Вот он — нужный дом, а в нём и нужный подъезд, осталось только попасть на нужный этаж в нужную квартиру. Курьер старался сделать всё как можно быстрее, резвость стала его инструментом: чем скорее удавалось доставить посылку, тем выше была вероятность получить щедрые чаевые, оставался и шанс порадоваться добрым словам получателя. Однако подобное в этом богом забытом месте случалось крайне редко. Этот город никогда не прощал доброты.

Курьер зашёл в лифт и нажал кнопку нужного этажа, кабина захрустела ржавым тросом, шахта тревожно завыла. Двери распахнулись, и лифт лениво выплюнул своего пассажира на лестничную площадку: здесь царила полутьма — одна из люминесцентных ламп перегорела, оставив половину пролёта без света. Спустя мгновение глаза привыкли к мраку, удалось найти нужную квартиру.

Перед глазами предстала дверь, обтянутая бордовой кожей. По-видимому, обивке было много лет: местами краситель выцвел и материал приобрёл нежный оттенок парного мяса, то тут, то там виднелись следы от порезов, кое-где отвалились заклёпки. Курьер надавил на кнопку звонка, за дверью раздался сдавленный звон, похожий на хрип умирающей свиньи. Нет ответа. Молодой человек с усердием повторил нажатие на кнопку, треск звонка даже сквозь закрытую дверь казался до омерзения ужасным.

Наконец в дверном глазке заиграл свет.


— Кто вы? — раздался раздражённый баритон с той стороны.

— Служба доставки «Быстропочты», вам посылка.

— Уходите, я ничего не заказывал. Это какая-то ошибка.

— Ошибки быть не может, отправитель сказал, что вы можете не пускать гостей. Вот, в накладной написано ваши имя и отчество — Пётр Петрович, или всё-таки данные указаны неверно?


Дверь со скрипом отворилась. В проёме появилось красивое узкое лицо с карими глазами, нежно подрагивающими в жёлтом свете лампочек накаливания.


— Ну что ж, если отправитель действительно знает меня, значит вы можете войти.


Курьер переступил через порог и украдкой посмотрел на получателя посылки: высокий, сухопарый человек с широкими плечами, чуть сутуловат, тёмно-русые волосы, длинные руки с тонкими пальцами и кожа аристократической белизны, лишённая всякого намёка на пигмент.


— Сначала разберёмся с бумажками. Распишитесь, вот, держите ручку.


Высокий человек участливо кивнул. Пошаркав чернилами по товарно-транспортной накладной, он протянул бумажку обратно курьеру, который тут же расстегнул большую спортивную сумку и достал из её недр средних размеров картонную коробку.


— Ну, я пойду!?

— Погодите, — долговязый мужчина ненадолго скрылся в комнате, после чего вновь появился в прихожей, держа в руках небольшой флакон. — Это туалетная вода для одного моего знакомого. Можно ваше запястье на секундочку?


Хозяин квартиры несколько раз уверенно надавил большим пальцем на распылитель, ароматная жидкость тут же пропитала край вельветового рукава.


— Вам нравится?


Курьер втянул ноздрями пары парфюма и учуял нечто странное: на фоне свежего аромата, похожего на утренний лосьон после бритья, явно диссонировали едва уловимые нотки запаха крови. Впрочем, не придав данному факту никакого значения, курьер ответил:


— Вроде бы приятный запах, но совершенно не в моём вкусе.

— Хорошо, вы могли бы мне помочь с этой посылкой?

— Извините, нет… много работы. Город немаленький, заказов много, людей как всегда не хватает…


Пока курьер быстро и рассеяно тараторил, хозяин квартиры выпрямился. Неестественно заломив руки за спиной, он вперился тяжёлым стеклянным взглядом куда-то сквозь испуганного работника «Быстропочты», в пространство где-то позади маленького человечка.


— Я заплачу, — выдержав гнетущую паузу, костистый великан достал из кармана трико пятитысячную купюру и когда маленький человечек неуверенно потянулся за ней пальцами, тут же одёрнул. — Это всё ваше, и после того как доставите — мой друг заплатит вам ещё половину сверх этой суммы. Ну что, берётесь?


Курьер замялся. Он чувствовал, что происходит нечто потустороннее, трансцендентальное, что правильнее будет уйти — и катись они в бездну эти пять тысяч рублей. Но жадность взяла верх над инстинктом самосохранения.


— Хорошо, куда везти?

— Улица «Полигон» строение четыре.


Адрес оказался смутно знакомым, курьер достал из кармана плаща дешёвый смартфон и вбил координаты в GPS-систему.


— Да это же городская свалка! Самый её центр, а здесь (ткнул пальцем в небольшой прямоугольник на интерактивной карте) старый пункт сортировки утиля! В интернете написано, что новый — в километре на север.

— Всё верно, конкретно в этом месте сейчас находится пункт приёма цветного лома. Видите ли, мой друг там работает. От него постоянно разит мусором, всё-таки свалка есть свалка. Жена друга, видите ли, сильно возмущается по поводу «профессиональных ароматов». Уж сколько парфюма он перепробовал! Ничто не способно одолеть стойкий смрад разложения. Он слёзно просил меня купить эту туалетную воду, говорит, что лишь она способна перебить любой запах.


Курьер понюхал рукав плаща повторно:


— Да, действительно, запах достаточно стойкий. Что ж, вашего друга можно понять. А почему он сам не может к вам зайти за туалетной водой?

— Знаете молодой человек, — тон Петра Петровича из дружески-тёплого превратился в обжигающе-холодный, мужчина говорил медленно и вкрадчиво. — Это личное. Такими вопросами вы меня оскорбляете. Я предлагаю вам деньги, и я прекрасно знаю, что вам сейчас неудобно и везти нужно далеко, поэтому предлагаю столь щедрое вознаграждение за возникший форс-мажор. После проявлений столь дружеской щедрости вам хватает дерзости тратить моё драгоценное время бессмысленными расспросами?!


Почувствовав в голосе брюнета силу и власть, курьер в оцепенении и покорности снял вязаную шапку, подставив под жёлтый свет лапочек накаливания свою светловолосую голову. Будто провинившийся школьник он скрестил руки перед собой, и, подняв своё почти детское, припухшее от холода лицо вверх, извиняющимся тоном произнёс:


— Простите меня, да, пожалуй, вы правы.

— Вот и отлично! — мгновенно подобрел великан. — Я на секундочку! Положу в коробку ещё кое-какой сюрприз для друга, и можно в дорогу.


Курьеру вдруг стало жарко, жирные капли пота проступили на его лице.


— Хорошо… — только и хватило сил ответить.


Долговязая фигура вновь скрылась в полутьме комнаты, странный человек несколько минут чем-то шуршал и гремел картоном, после чего появился в прихожей с лицом довольным настолько, насколько это вообще возможно для столь мрачной личности. Подмышкой он держал небольшой картонный параллелепипед, перевязанный засаленным шпагатом.


— Вот, — великан протянул коробку, и в его левой руке снова появилась оранжевая купюра. — А здесь награда за ваши труды.


Курьер плавным движением выхватил протянутую купюру и тут же спрятал её в кармане плаща. Молодой человек произнёс что-то невнятное на прощание и поспешил удалиться, неуклюже спотыкаясь об обувь в прихожей. Оказавшись за дверью, курьер вздохнул с облечением, и, насвистывая себе под нос весёлую мелодию, двинулся вниз по лестнице. Благодаря столь щедрым «чаевым», дорога до городской свалки уже не казалась такой уж долгой и мучительной.

Как только незваный гость удалился, рослый брюнет повертел в руках посылку, она оказалась достаточно тяжёлой, внутри что-то глухо билось об стенки. Мужчина аккуратно положил коробку на кровать и достал из ящика с инструментами, стоявшего тут же, острый канцелярский нож. Одно движение и клейкая упаковочная лента разделилась пополам. Из открытой коробки доносился запах клея и мокрого железа. Мужчина раскрыл картонные створки шире и достал наружу пару чудесных высоких ботинок. Дивная обувь! Такой он ещё не видел никогда. Умеренный бежевый оттенок придавал коже благородный облик, высокий язычок уходил немного вверх за линию шнуровки и был удивительно тонок, такая работа явно требовала большого мастерства. Покрой ботинок позволял носить их под любой вид одежды: зашнуруй и спрячь под штаниной — вполне сойдут за классическую обувь, заправь штанину внутрь и перехвати шнуровкой — вуаля, отличнейшие походно-туристические ботинки, с единственной особенностью — такая обувь выглядела куда изящнее, чем обычные берцы. Подобные ботинки выдали бы в своём хозяине большого эстета! Мужчина сел на кровать и попробовал обуться. Великолепно! Сорок шестой размер, будто бы кто снял мерку с огромной ступни, сделал выкройки и сшил воистину идеальные ботинки.

На дне коробки лежал старый кассетный плеер с наушниками и кассета с полустёртой надписью «Луи Армстронг — избранное». Чуть поодаль — в правом углу, нашёлся сложенный вчетверо лист, запачканный чем-то бурым. По-видимому, это была кровь. Развернув бумагу, Пётр Петрович обнаружил текст, это была записка: «вставьте кассету в плеер, прослушайте запись и вам всё станет ясно» — говорил пляшущий, неровный рукописный шрифт.

Изнемогая от нетерпения, костистый гигант поспешил исполнить требования, изложенные в записке. Вставив кассету в плеер и нажав кнопку «play», он внимательно вслушался в статичный треск, наложенный поверх едва различимой джазовой композиции. Однако спустя всего секунду сквозь шипящую какофонию проступил ровный и спокойный голос.

Часть первая
Шоршеткалок

Здравствуй, мой дорогой кумир! Заранее приношу свои глубочайшие извинения. Мне совершенно не хотелось пугать тебя внезапностью посылки, но иначе никак нельзя. Я точно знаю, что ты открыл дверь, услышав имя «Пётр Петрович», но тебя привыкли называть совершенно по-другому. Твоя вторая шкура — Аркадий Валентинович, одна из сотен масок, что тебе, величайшему художнику и артисту, часто приходится надевать по зову образа жизни! Однако среди десятков других эта — любимая, потому что самая первая… Поверь, я желаю тебе только добра и процветания!

Теперь, когда страх перед внезапностью понемногу отступает, позволь мне поведать свою историю!

Как и любая страна третьего мира, мой родной город подвержен делению на касты: здесь есть свои князья, свои сюзерены, их вассалы и вассалы вассалов вперемежку с безродной чернью. Несмотря на то, что наступил двадцать первый век, здесь до сих пор царит социальное средневековье.

Широкие улицы залиты огнями неона, кругом пестреют яркие рекламные вывески, люди броско и безвкусно одеты и все до того разные, что по-птичьи одинаковые… будто стая разноцветных тропических попугаев. Каждый считает своим долгом иметь модный телефон последней модели, взять дорогую машину в кредит или всю жизнь горбатиться на кубик из бетона с дыркой для света — это они называют жильём. Весь этот круговорот тошнотворной фальши суть есть одна лишь оболочка, практически у каждого из моих земляков в голове до сих пор царит двенадцатый век. Мне печально и одиноко от того, что я так и не смог найти себе места среди них. Я люблю их и ненавижу, я также хотел бы стать счастливым, но отчего-то не могу. Мне хотелось бы стать одним из них, но какая-то чёрная желчь внутри моей души не даёт просто жить и радоваться, не думать ни о чём… Всё моё тревожное существование является одним лишь мерзким противоречием.

О кастах. Что касается меня, я — обувщик, представитель вымирающей профессии, сапожник — если говорить на старый манер. Мои родители делали обувь, родители моих родителей делали обувь, и я делаю обувь, ничего иного и не умею. Отец позаботился об ограничении всех возможных интересов. С шести лет и до позднего отрочества я вставал в пять утра и вместе с отцом шёл в мастерскую, где проводил за работой многие часы до самого захода солнца. Когда наступила школьная пора, однообразный быт немного трансформировался, но ровно на период обучения. Стоило сделать уроки, как над душой снова нависала рутина сапожных забот. Наука давалась мне легко, а те знания, что упорно отказывались подчиняться, удавалось добить многочасовой зубрёжкой.

Не припомню такого случая, когда хоть раз бы по-настоящему захотелось прибежать в мастерскую, с упоением помогать своему родителю шить сапоги, клеить подошвы ботинок и ладить набойки на каблуках женских туфель. Я мог бы возразить, сбежать, раствориться в ярком убожестве родного города, но увы, я трус, пожалуй, это единственное, в чём спустя столько лет хватает храбрости признаться самому себе.

Без преувеличения, главным спасением от надвигающегося безумия стал джаз. Отец не запрещал слушать музыку, и, скопив некоторую сумму карманных денег, я купил себе простенький кассетный плеер. Первенцем будущей коллекции джаза стал сборник лучших работ Луи Армстронга. О! Его я обожаю до сих пор и буду продолжать любить его даже в аду!

Мажорные гаммы, бас-профундо, а иной раз и бархатный бас-баритон, в сочетании с виртуозной игрой на трубе, поднимали мне настроение. Работа спорилась, любое дело выходило в сотню раз лучше, чем случись оно без музыки. Отец это видел и относился к моему увлечению с притворной снисходительностью: ему было плевать на моё душевное состояние, главное — это возможность выжать из сына по максимуму.

Я пытался освоить музыкальные инструменты, но для практики нужно было время, а его-то как раз и предательски не хватало. Мне хотелось пойти в музыкальную школу, научиться играть на трубе, также, как и чернокожий кумир (конечно, он не такой кумир как вы, Аркадий Валентинович). Когда папа узнал о моём намерении, у него случился настоящий припадок ярости. Любое проявление творчества он презирал, считал такую деятельность неполноценной, предназначенной для людей не могущих заработать на кусок хлеба честным трудом. Про трубу пришлось забыть навсегда. О моей неразделённой любви к музыке каждый день напоминала Элла Фицджеральд со своим меццо-сопрано на магнитной плёнке. Её скэт-вокал битым кирпичом, до крови, елозил по задворкам раненной души. Какая ирония: я купил новую кассету на деньги, подаренные отцом за помощь в шитье безвкусных ботинок с тупыми квадратными носами.

В институт так и не удалось поступить: по воле родителей я всего себя посвятил работе. Музыка стала анальгетиком для моей больной души, опиумом для разбитых надежд. Пребывая в полнейшей апатии, я мог стерпеть всё что угодно, но ровно до тех пор, пока джаз ласкал барабанные перепонки.

Когда мне исполнилось двадцать три, отец умер. Ему было сорок восемь лет: слишком рано для обычного человека, но удивительно много для хронического алкоголика. Его добил цирроз. Однако папе повезло: вместо того, чтобы месяцами мучиться в корчах, он ушёл из этого мира в одночасье. Просто взял, и отказался вставать в пять утра, чтобы по своему обыкновению пойти на работу. Только после вскрытия патологоанатом сообщил, что печень покойного папаши превратилась в распухшее гнойное месиво.

А потом умерла мать, робкая домохозяйка, которая только и умела, что ухаживать за своим любимым! В последние дни перед смертью её мучила сильная бессонница. Местный психиатр выписывал ей снотворное по рецепту. Я тешил себя мыслью о том, что мама попросту не рассчитала дозу проклятых таблеток… Она ушла из жизни тихо, навстречу своему дражайшему сапожнику-алкашу. Не прошло и двух недель после погребения отца, а я был вынужден похоронить и мать.

Немногочисленные родственники собрались вокруг двух чёрных курганов ещё рыхлой земли. Пришлось соврать, сказал всем, что у матери от горя отказало сердце. Дабы скрыть позор родного человека, не вижу ничего гнусного в такой маленькой лжи…

Мою родительницу лениво отпел необъятно-толстый, лысеющий священник в своей тёмной, ветхой часовенке. Родные окружили гроб и с высокопарным видом молились, растерянно бегая пустыми глазами по многочисленным православным иконам. Я тоже молился в такт фальшивому тенору иерея: «господи помилуй, господи помииииилуй!». Да простит меня Бог за столь жестокий обман. Я не хотел…

Я смотрел на долговязую, сухую фигуры матери, вытянувшуюся в узком деревянном гробу. Её лицо, в отличие от лика отца, не излучало спокойствия, напротив, сухие бескровные губы тревожно скривились, неподвижный лоб, казалось, нахмурился, тонкие пальцы длинных рук намертво сцепились, запястья крепко перетянули вериги. Весь облик её говорил о готовности в любой миг вскочить из гроба, сделать глубокий вздох и закричать: нет, я передумала, не хочу! Этот свет всё ещё не отпустил её душу, я это чувствовал.

Так случилось, что одни поминки сменились другими. Родственники ещё не успели разъехаться. Казалось бы, такой шок — пережить две смерти близких людей за столь короткий промежуток времени, ан нет, до чего же сволочная человеческая природа! Когда умер отец — мамины родственники выказывали сдержанное равнодушие, однако стоило умереть матери, казалось, моя тётка и её мерзкий муж тихо радовались внезапному реваншу. Фальшивые тосты за упокой, фальшивая скорбь, фальшивые слова сочувствия в мой адрес. Я чувствовал, как дух матери ходит меж нами, ища свободное место за накрытым столом. Хотя, возможно, у меня тогда просто съехала крыша, с кем не бывает, верно?

А потом я остался один… В огромной трёхкомнатной квартире-сталинке. У финнов есть поговорка: «Борьба за наследство превращает родных людей в кровных врагов». Что-то похожее пытались устроить мои тёти, дяди, двоюродные сестра и брат. Я был единственным сыном своих родителей, поэтому мне, как наследнику первой очереди, удалось отбить всю причитающуюся собственность без особых усилий. Так я стал владельцем трёхкомнатной квартиры в исторической части города, в наследство отошла и треклятая мастерская, которая теперь грозила стать единственным источником дохода.

***

Спустя какое-то время после похорон родителей, пришло небольшое облегчение. Однако я по-прежнему утопал в море апатии и дисфории. Только джаз и книги не давали окончательно свихнуться.

Мастерская приносила кое-какие деньги. Старые клиенты, которые годами работали с моим отцом, не давали умереть с голоду. Спустя многие десятилетия старики, скорее по инерции, нежели из-за прямой нужды, несли свою обувь на починку. Заработанной суммы едва хватало на оплату коммунальных счетов и на скромный набор продуктов первой необходимости. В какой-то момент в голову пришла мысль пустить квартирантов в две пустующие комнаты, однако я тут же выбросил эту идею из головы, ибо уж слишком сильно я привязался к привычной обстановке. Мне бы не составило труда перегрызть глотку кому угодно, вздумай он хоть как-нибудь изменить интерьер моей уютной квартиры-тюрьмы.

Жизнь шла своим чередом, превратившись в усреднённый симулякр нормального человеческого существования. Депрессия и ипохондрия два моих вечных ангела–хранителя. Джаз и книги, джаз и книги, джаз и книги, о да! Клянусь голосом Рея Чарльза, я с головой ушёл в чтение.

Со временем в районной библиотеке со мной перестали здороваться администраторы, ибо они и так знали, что я тихой мышкой проведу в читальном зале несколько часов, после чего возьму книги с собой. Я пристрастился к профессиональной литературе, которая, впрочем, мало чему могла научить человека, с шести лет занятого работой с обувью. В своих бессмысленных изысканиях я, совершенно неожиданно для себя нашёл новый термин — «чизмеградский шов» или «двойной крестовой». Ничего особенного в его техническом исполнении я для себя так и не открыл. Всего-навсего обычный крестовой шов, только не в два, а в четыре стежка. Но это название… Чизмеград… В нём таилась какая-то особая сила, запрятанная в седой глубине веков. Мне пришлось перерыть всю библиотеку в поисках хоть какой-нибудь, интересной информации. Кое-что о Чизмеграде удалось узнать из интернета. Слушайте, мой обожаемый кумир, постарайтесь не упустить ни единого словечка!

Чизмеград — это город-госудрство, который находился не небольшом участке земли площадью в двадцать квадратных километров. Эдакая «Терра–инкогнита», расположенная на пересечении границ Сербии и Хорватии. Местное население разговаривало на удивительной смеси сербского, хорватского и венгерского языков. В течение двух веков ни одна из стран не хотела признавать эти земли своими: город вырос в неприветливых местах, кругом одни болота и редколесье. Люди считали, что здесь обитает нечистая сила и не совали своего носа.

Если верить старым иллюстрациям, Чизмеград очаровывал чудесами деревянного зодчества: массивные терема с широкими крышами украшали резные фигуры волков, медведей, всевозможных птиц и сказочных существ. Город стоял за высоким частоколом, а весь периметр хорошо охранялся. Лично для меня удивительным явлением стала не сама противоречивая история этого южнославянского «полиса», а самобытность его жителей! Самыми почитаемыми ремеслами в Чизмеграде считались дела мастеров-сапожников и искусство палачей. Местные называли их «шоршеткалок», что с чизмеградского диалекта переводилось как «ткач судьбы». В теории шоршеткалок мог быть и палачом и сапожником одновременно, но этой привилегии за всю историю удостоился лишь основатель Чизмеграда — Енё Радищлош. К высшему сословию также принадлежали охотники и рыболовы, однако эта категория населения не имела права участвовать в делах государственной важности. Представителей всех остальных профессий именовали «скороэльё», что дословно переводится как «почти живые».

Чизмеградцы верили, что именно обувь определяет судьбу и путь человека. Лесорубы носили тяжёлые кожаные сапоги, кузнецы обувались в огромные ботинки с железной оковкой, крестьянам полагались лапти, связанные из узких полосок воловьей кожи, воины гордились своими ботфортами с кольчужной перетяжкой. Сами сапожники шили себе какие угодно ботинки, справедливо полагая, что их обувь — это отражение мастерства и индивидуальности отдельного умельца. Палачи же имели право выбирать мастеров на своё усмотрение, а нанятый сапожник обязан был в точности исполнить детали заказа.

Шоршеткалоки создали местные органы суда, они же защищали интересы граждан Чизмеграда от имени общины сапожников и палачей, которую называли «Старотонач та Шоршеткалэн». Члены общины выносили и обвинительные приговоры, а также определяли условия казни.

Кража чьей-либо обуви считалась тяжким преступлением, сравнимым с жестоким убийством или государственной изменой. В качестве наказания преступника могли «разуть»: с виновного палач публично снимал обувь и выжигал ступни калёным железом. Человеку запрещалось обуваться до тех пор, пока раны на подошвах не заживут. По местным меркам это могло приравниваться к голодной смерти, так как разутый человек не имел права заниматься делом, приносящим ему хлеб. Раны босого бродяги, скитавшегося по улицам Чизмеграда и просившего милостыню, гнили, гноились и заживали очень нескоро. Инфекция и извечная сырость, приходящая с болот, довольно-таки быстро сводили «разутого» беднягу в могилу.

Другой вид наказания — лишение права носить обувь. Оно было менее суровым, нежели выжигание ступней, ибо являлось обратимым — осуждённый всегда имел возможность выкупить обратно своё право носить обувь. Требовалось просто заплатить сумму, установленную общиной сапожников и палачей. Старотонач та Шоршеткалэн разрешали родственникам выкупать право носить ботинки за самих подсудимых, а также выносили решение по смене профессии, и если это решение было положительным, человеку в установленный срок выдавали новую обувь.

Так и жил Чизмеград своей тихой, никому не известной жизнью, пока в тысяча восемьсот пятнадцатом году не развернулась вторая волна сербского восстания. Местное население не признавало себя ни венграми, ни хорватами, ни сербами. Отказ старейшины Чизмеграда, старого сапожника Дьёрдя Молоша, признать власть Милоша Обреновича закончился для города неминуемой гибелью. Сербы посчитали чизмеградцев пособниками турок и сожгли город дотла, втоптав пепел в землю. Сегодня о судьбе Чизмеграда можно узнать лишь из редких исторических трудов, да из старинных венгерских сказок.


Я проникся идеей умения сшить человеку его собственный путь. Проникся до безумия! Но как, как сшить сапоги, чтобы они ожили и сами повели своего хозяина по дороге судьбы? Сколько бы я ни старался, сколько бы ни исхитрялся — ничего не выходило. Обувь получалась добротная: даже врождённая самокритика позволяла снисходительно относился к филигранности собственного труда. Но отнюдь: никакого волшебства, никакой предпосылки к выходу на большую дорогу жизни! Просто хорошая обувь и всё… Покупали её неохотно, приценивались, премерзко сощуривались, пытаясь найти хоть какой-нибудь изъян. Большинство покупателей недовольно воротили носами и уходили восвояси бросив напоследок «нет, дорого». Должно быть, потом уходили на рынок покупать дешёвый китайский ширпотреб. Я осуждаю подобный подход к приобретению вещей: эти люди, эти ужасные люди, вместо того, чтобы один раз потратиться на нормальные ботинки и носить их добрый десяток лет, будут каждый год, нет, каждый сезон покупать новую и новую дешёвую дрянь и в итоге никакой экономии. Какое безответственное расточительство! Но Бог им судья.

Путём мучительных измышлений я выудил правду из задворков своего подсознания: если я не мог вдохнуть в обувь жизнь, значит, требовалось её у кого-нибудь отнять, вот только как осуществить сам процесс «перехода»? Озарение снизошло лишь после одного неприятного инцидента.

***

В один из промозглых вечеров позднего лета пришлось задержаться в мастерской допоздна. Требовалось привести в порядок кое-какие инструменты, заточить ножи и шила, подготовить ремонтный материал к выходным, ибо перед праздником «дня города» клиентура моего отца привыкла дефилировать по центральной площади в отреставрированной обувке. Интересное дело — работать с сапогами и ботинками, которые старше тебя самого. Прохладный вечер так и грозил закончиться рутиной, пока в мастерскую нагло и бесцеремонно не ввалился этот тип… До сих пор помню запах перегара (так смердят только люди, часто пьющие дорогой алкоголь) и его лицо, наглое, самоуверенное лицо избалованного негодяя.


— Привет, господин Башмак. — сквозь пелену пьяного угара его слова пробивались с трудом, язык заплетался, а тон был взвинченным, такой бывает у человека готового к драке. Я ничего ему не ответил.

— Ты что осёл, оглох? Я, кажется, с тобой разговариваю.

— Что вам нужно? Уходите, у меня много работы. — я старался быть вежливым, разговаривал с ним будто нянечка, успокаивающая буйного шизофреника.

— Воооооот, — протянул незваный гость. — Теперь мы выяснили, что ты умеешь разговаривать.


Я никогда не ношу очки на людях, чтение медленно добивало моё зрение и обычно я обхожусь контактными линзами. В этот раз пришлось перебороть свои минус пять диоптрий при помощи старых окуляров в роговой оправе. Я взглянул на буйного нарушителя спокойствия. Несомненно, я знал его, нет такого человека в нашем захолустье, которому этот тип был бы неизвестен. Столь неприятным образом в гости завалился Максим, сын состоятельного предпринимателя. В народе молодого мужчину называли «Мажор», стандартное прозвище для представителей «золотой молодёжи» в маленьких провинциальных городках. Однако этот тип был мажором уже слишком долго! На момент нашей с ним стычки ему перевалило за тридцать, он и сам был успешным бизнесменом — имел сеть дешёвых автомастерских и моек. Если верить слухам, Максим со всеми делами справлялся на «отлично» и уже мог дать фору своему престарелому папаше.


— Уходите, иначе я буду вынужден вызвать полицию. — использовал я последний «мирный» козырь.

— Полицию? Ха, щенок, ты реально думаешь, что она здесь что-то решает? Я здесь всё решаю! Я и мой отец. Интересно, почему я не знаю о тебе? Мы весь мелкий бизнес контролируем в городе, а тебя вижу в первый раз. Ааааа, погоди, можешь не отвечать. Ты сынуля того сапожника, что преставился не так давно. Вы вроде бы одни такие на всё это захолустье. Неудачники… Всю жизнь вдыхаете вонь чужих ног, ты наверное извращенец!?

— Оставьте меня в покое.

— Молчать! — лицо Максима побагровело. — Заткнись! В общем, слушай меня внимательно, говнюк. Или ты будешь ходить подо мной, или я уничтожу твою сраную мастерскую, сотру тебя в порошок, говно! Убью на хуй!


Я думаю, дорогой Аркадий Валентинович, вы уже поняли, что этот «Мажор» представлял собой хрестоматийный пример конченого ублюдка.

Он двинулся в мою сторону и занёс было руку для удара, но я удачно контратаковал, огрев его по голове деревянной обувной колодкой сорок четвёртого размера. Мажор крякнул что-то невнятное и громко рухнул на пол мастерской, зацепив рукавом пальто всякую мелочь на рабочем столе. Разнокалиберный хлам с задорным звоном посыпался на пол.


О да, это был настоящий подарок судьбы!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 348