электронная
18
печатная A5
348
16+
Дырка

Бесплатный фрагмент - Дырка

Фантасмагория

Объем:
116 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-2096-9
электронная
от 18
печатная A5
от 348

— На кого похож Леонардо да Винчи? —

спросила учительница, желая услышать «на Бога».

— На кота! — крикнула девочка.

— На собаку! — поправила её другая. — На ризеншнауцера!

(Из школьных будней)

Глава 1. Здесь

Впервые о Дырке он услышал в детстве, когда остался ночевать у дяди Лекса.

Лёник тогда мелкий был, восемь лет, и не очень понимал, почему у дяди Лекса, а не дома, с мамой-папой, как всегда.

— Так безопасней, — говорил папа.

— Почему?

— Почему-почему…

На него смотрели, как на дурачка, и объясняли, как дурачку — медленно и детскими словами: «злые дяди… сделать плохо…» Лёник дурачком не был и поэтому, наверно, ничего не понимал.

— А вы со мной тоже там будете?

— У дяди Лекса кроватей не хватит, — отвечала мама.

— У дяди Лекса полно кроватей, — возражал Лёник, хоть и знал, что зря. Они с родителями говорили на разных языках, в которых были почему-то одинаковые слова.

Вообще-то он был не против ночевать у дяди Лекса — там красиво, как в аэропорту, и мечи висят, самурайские и всякие, и тигр ещё есть. Чучело, в смысле. Лёник его Жориком прозвал, а почему — и сам не знал. Наверно, потому, что тигры рычат, а «Жорик» — очень рыкучее имя.

Вот под этим Жориком он и услышал о Дырке. Ему постелили на диване, и Жорик скалился на него сверху, и мог запросто перегрызть Лёнику горло, хоть он и чучело, и Лёник сто раз повторил себе «Жорик — чучело, Жорик — чучело…» И вообще — это же не Шер-Хан какой-нибудь. Это добрый тигр. Добрый Тигр…

И Лёник прыгал с ним по джунглям, тыкался в тигрячью шерсть дыбом и спрашивал то ли мысленно, то ли вслух — «ты же Добрый Тигр?» — и всё никак не мог этого понять, хоть Жорик-Хан вроде бы и не делал Лёнику плохо…

Потом он выпрыгнул из джунглей обратно. В этом «обратно» не было ничего, кроме темноты и голосов за стеной.

— …Никто с ним церемониться не будет. О Дырке забыл?

— Тихо! Охренел — вслух о таком?

— А кто слышит?

— Аввы Дворского сын дрыхнет в соседней комнате…

— Та ну…

Голоса стихали, а потом снова возобновлялись, как радио с помехами. Они были и знакомыми, и незнакомыми — каждый был похож на дяди-Лексин, и Лёнику казалось, что много дядь Лексов говорят сами с собой. Поэтому он и думал потом, что ему всё приснилось.

— …Коту под хвост! Что останется, а? Вот скажи мне — что останется? А? Одна Дырка?

— Ну что ты за человек-то? Пасть свою перекрести…

Вначале Лёник решил, что он успел набедокурить и где-то в чужом доме сделал дырку. Или что они нашли эту дырку и подумали на него.

Но потом понял, что он тут вообще ни при чем. Сон куда-то делся, и Лёник слушал, ничего не понимая и не желая понимать:

— …Не докопаются. Эт тебе не Дырка.

— Тихо ты!.. А если они сами?..

— Та ладно!

Потом всё исчезло, и дальше уже было утро — в большой и чужой, как аэропорт, дяди-Лексиной комнате. И Жорик скалился на месте.

И мечи висели, где им надо.

И мамы с папой не было.

Папы не было и после. Его забрали в какое-то предварительное, пока Лёник скакал на Жорик-Хане и слушал про Дырку.

А мама была, заплаканная, как рёва-корова. Она нервно гладила Лёника, и это было неприятно — будто её руки били током. Лёник дергался и хотел удрать, а она всё равно держала его и гладила.

Точно так же она гладила его и потом, когда папа умер в этом предварительном.

И Лёник точно так же дергался, но уже не пытался удрать.


***


С тех пор утекло много воды. Так много, что Леонард иногда задумывался, можно ли того мелкого Лёника считать собой. Ему казалось, что в память каким-то макаром проникли воспоминания совсем другого существа с другими мозгами, чувствами и другим всем.

Настоящий Леонард начался, когда Лёнику было лет пятнадцать-шестнадцать. Так чувствовал настоящий Леонард — или Лео, как его чаще звали. Он тогда стал слушать ту музыку, интересоваться теми вещами и вообще вариться во всем том, что ощущал как свое «я». «Я — это…» — и дальше можно было подставить любую часть нового мира Лео — группы Kawai Hunts, SuperБожичи, Радосмак, сагу о Бобромире и волнующую высоту Боброго Дела, совершенно новую, взрослую и серьезную, не похожую ни на что прежнее.

Лео не фанател, как некоторые, — не носил бобриный хвост, не забивался родовыми татухами, не пел, выпучив глаза, «Мы вам ещё покажем». Такие вещи не стоит петь где попало, считал он. И вообще — быть бобронавтом несерьезно. Это как к новому и взрослому подходить по-старому, по-малышовому. Будущее Боброго Рода — не показуха и не шутки; и уж тем более не шутки — мировая опасность. У Лео даже холодело где-то внутри, когда он думал обо всем об этом.

К Великому Бобру он старался относиться без бабского обожания и даже иногда поругивал его за вялость. (Все-таки Лео был уже пацан будь здоров, и у него были свои мозги, а не только повторялка, как у многих.) Но то, что шевелилось и щемило в нем, когда он соприкасался с родным, бобриным, было ново и пронзительно высоко — иногда даже слезы подпирали.

Лео знал, что это лучшая его часть, самая взрослая и благородная; она же оживала в фильмах, когда кто-то умирал или целовался, или встречался после разлуки, или прощался навсегда. Это была очень внутренняя, интимная часть, и о ней, наверно, не знал никто, кроме хозяина. И жаль, потому что другие части нравились ему гораздо меньше.

Ему было кисло от показухи бобронавтов, но и очень хотелось как-то рассказать другим людям о внутреннем, лучшем Лео, — только не так, как бобронавты, а как-нибудь иначе, чтобы взрослое не стало детским и глупым. Но у него не получалось. Внутренний Лео уходил на дно, как только к нему приближались слова. Или вытекал из них, как вода из сита.

Лео подозревал, что у него просто нет человека, подходящего для таких разговоров. В школе было несколько чудил, которые говорили и вели себя так, будто они мудрые старички, живущие в шкуре подростков, но Лео не любил выпендрёж и не общался с ними. От их понтов у него кружилась голова. Друзей у него было много, но в разговорах с ними внешний Лео всегда лез вперед, выдавая себя за внутреннего, и внутренний не успевал опомниться. Лео даже думал: может, в каждом из них тоже сидит кто-то внутренний, и тоже не может пробиться, и поэтому все они кажутся такими дураками?

Но думать так было обидно, потому что тогда получалось, что все люди друг друга вообще не знают и думают обо всех неправильно. Вот если бы «внутренним людям» можно было бы общаться напрямую, выключая наглых внешних, чтобы не лезли, когда не надо…


***


В одну из первых своих попыток напиться (не до отключки, но все-таки) Лео кое-что узнал.

Как раз перед тем он видел во дворе кошачий хвост и попу, выглядывающие из-за дерева. Пушистые такие, няшные, в зеленой травке. И впервые в жизни решил сфоткать и запостить котика.

Котище эффектно так разлеглось, вальяжно, как они умеют, и Лео тихонько подбирался к нему, чтобы не спугнуть. И когда увидел его целиком — громко матюкнулся.

Котик был безглазый и весь в муравьях.

Матюк услышала Стелла Запашная:

— Ты чё?

— Кот сдох, — объяснил Лео и снова матюкнулся зачем-то, хоть уже и не хотелось.

— Какой кот?

— Не знаю. Вот валяется…

— Ну и чё прикольного? Я, когда живые, больше люблю.

Они тогда отрывались всей компанией у одного парня. Почему-то Лео было тоскливо, хоть на луну вой. Девчонки ставили одну за другой песни, которые, может, в другое время и сошли бы, а тогда прямо нервы кипели от них и от ржача, и от фальшивых улыбок, и от всего, что там было. И вот этот кот, няшный с попы и дохлый с головы, засел у Лео где-то в нервах и вонял там — с каждой песней всё сильней.

— Ты чёооо? — взвыло несколько глоток, когда Лео выключил «Ты меня бум-бум, я тебя цём-цём» и включил «Родину-Бобродину». — Это не прикольно!

Пара голов закачалась в такт «Родине», но Мотька Тыдыщ подсел к ноуту, и из колонок снова полез «Бум-бум».

— Ээээй! — в голове у Лео вдруг потемнело. — А ну включил обратно!

— Ты в неадеквате? Кому тут надо твое это?..

Внешний Лео рванул на помощь внутреннему и заматерился так, что внутренний обалдел. Кто-то говорил про него — «колбасит», «развезло», — а вокруг стоял ржач, всеобщий горластый ржач, и внутренний Лео хватался за свою внутреннюю голову и задыхался от стыда, но ничего не мог сделать с внешним, и уже в лицо и в грудь ему лупилось что-то, похожее на кулаки, а за руки держали чьи-то другие руки и тащили куда-то, куда Лео не хотел тащиться…

— Пойдем, а? — гудел знакомый голос. — Не поймут они, а? Пойдем, брат, — и Лео брел куда-то, где не было кулаков и ржача.

Его вёл Дося Черныш, тихий бобронавт из тех, кто всегда носил хвост, даже в спортзале. Лео не любил Досю, считал его бобриность показухой, но сейчас было не до того.

— Вэаааа! — ревел он на кухне, размазывая кровь и слезы, и говорил что-то Досе… а может, и не Досе, а неизвестно кому, и Дося просто попался под руку.

— Ты это, — утешал он Лео, — ты не думай, а? Они мелкие еще, тупые. Разве они понимают «Бобродину»? Это всё вреднюки!

— Чьи? — недоверчиво спрашивал Лео. — Осландские?

— И осландские, и мировые тоже.

— Что… и Тыдыщ вреднюк?

— Да не Тыдыщ вреднюк, — терпеливо объяснял ему Дося, — а просто… вреднюки нам это внушают, чтобы всех растлевать, понял? Они растлевают нашу молодежь в полном отпаде от родовых корней! Чтобы мы забыли, кто мы, и не подняли бобриного взора. Понял? И получается, что нас растлевают этой попсой, а мы её хаваем и растлеваемся, потому как она нам чужая, и там одна бездуховность в ней, понял?

Лео не понимал, почему «Бум-бум» чужой, если это отечественный лаунж-панк, и почему Дося добровольно растлевается вместе со всеми. Но ему было всё равно. Он не знал, кто в нём говорит — внешний или внутренний Лео — и просто вываливал Досе всё подряд, и оно лезло из него легко, как из полного мешка.

— А знаешь что? — сказал тот, когда Лео выдохся. — Я понимаю тебя, брат. Реально понимаю, сто пудов.

Дося был непривычно серьезен, и Лео притих.

— Это внешнее, или как его там… Да, ты прав, оно всё загораживает. Я вот тоже реально не такой, какой с тобой тут треплюсь. И Тыдыщ не такой, и все. Ты прав. А не прав ты в том, что внутренние души не могут общаться, чтобы внешние не загораживали. Могут. Вот прям как ты говоришь — душа в душу, и чтобы всё понимать. Но это только в одном случае…

— В каком?

— Если их повяжет общая идея. Великая идея. Бобрая идея. Тогда они её все вместе переживают, и получается, что они как братья, или даже ещё ближе. Мы, когда поем ту же «Бобродину», или «Мы вам ещё покажем» — знаешь… — Дося сладко зажмурился. — И ты тогда как мысли читаешь, и чувства тоже, и мы все как одно целое. Я не могу это словами… Вступай в бобронавты — поймешь сам.


***


Так Лео стал бобронавтом.

Ему по-прежнему не нравилась показуха, и эти марши по бульвару Самопожертвования, и эти крики на весь Боброполь, которые назывались пением, и хвост он носил только в школе и на мероприятиях… но Лео честно старался быть, как все, и ждал этого волшебного единения, которое их бобровод Валидуб назвал «эгрегором» — «когда много „я“ становятся единым „мы“».

Лео ощущал, и очень ясно ощущал такой эгрегор: когда все впускают в себя высоту Боброго Дела и чувствуют, что они на стороне света, а свет — на их стороне, и вместе они сила, и пусть враги лязгают зубами, потому что…

Он даже всхлипывал, представляя себе такое единение, против которого (он понимал это) — против которого бессилен любой враг и любое зло. И ещё он понимал, что всем героям всех историй не хватало именно такого единения, и поэтому они все гибли, и добро торжествовало только морально, а этого Лео всегда было мало, отчаянно мало. Добро должно торжествовать так, чтобы… чтобы и атома от врагов не осталось! А из наших чтобы никто не умер и все были счастливы. Все-все до единого, и на меньшее Лео был не согласен.

Он знал, что это детские мысли, но чувства в них вливались совсем не детские — острые и высокие, как флагштоки, даже голова кружилась от них. И это он тоже знал совершенно точно.

Но у бобронавтов не было ничего подобного. Лео боялся себе это проговорить, пока наконец не устал увиливать от внутреннего Лео и не признал: бобронавты отличаются от любой тупой тусовки только тем, что присобачили к себе Бобрую идею, которая шла им, как лифчик носорогу.

Все свои надежды Лео возлагал теперь на боевую бобродружину, куда мог вступить, когда ему стукнет восемнадцать. Но и в дружине было всё то же самое, и военная форма не приближала эгрегор, а только отдаляла его в какую-то совсем уж дальнюю даль. Лео вообще не представлял, как эгрегор сочетается с командами и «так точно».

А может, он просто устал от этого лета, самого дурацкого лета в его жизни, набитого экзаменами, ночным висением в гугле и непонятками с мамой.


***


Раньше она не мешала его бобриной жизни, но и не вникала в неё (а Лео иногда хотелось, чтобы эгрегор начинался с мамы). Она не поддерживала и отца — Лео смутно помнил, как они ругались, и мама кричала — «всю семью угробить хочешь?..»

Одной из причин, толкнувших Лео в бобронавты, был стыд за Авву Дворского, вреднюка и правокача. Лео знал, конечно, что тот искренне заблуждался, но не мог осмыслить: как отец, такой умный и образованный человек, не понимал, что восставать против Боброго Дела плохо? Ведь это так просто, даже маленькие дети понимают. И в школе учителя всегда косо поглядывали на Лео, и только в старших классах, когда тот пошел в бобронавты, стали улыбаться ему и здороваться за руку.

Он никогда не говорил об этом с мамой, но думал, что ей тоже стыдно за отца, и она стесняется говорить о нем. И ещё Лео думал, что мама будет рада сыну-дружиннику…

Но маму как подменили:

— Не лезь! Это тебе не игрушки, как в школе! — вычитывала она ему.

— Какие игрушки? — изумлялся Лео. — Это же Боброе Дело!

Мама кривилась и говорила дикие вещи:

— Будет война — первым попадешь под удар. Не лезь! Твой отец тоже всюду лез, и…

— Какое «тоже»? Как можно нас сравнивать, ма?

— Он — твой отец…

— И что ещё за война?.. Кто на нас нападет-то? Боброплемя самое сильное на планете!

— Почему обязательно «на нас»… — бормотала мама.

— А как тогда?.. Ну что ты несешь, мам, сама подумай! Бобры никогда не нападали и не нападут! Это наша родовая сущность! Сильные не нападают, а защищают слабых и невиновных! Ты же всё это в школе проходила, ма, ну как с иностранкой какой-то говорю, честное слово…

Лео чувствовал себя скверно, будто ему пришлось высаживать маму на горшок или кормить её с ложечки.


***


Первое задание студент и дружинник Леонард Дворский получил в ноябре. Задание было совсем простым: его отряд помогал охранять очередной митинг.

Лео волновался, но «боевое крещение» прошло мирно, как он это и внушал маме, и теперь ей было нечем крыть.

Он впервые видел столько людей, отринувших Боброе Дело. Лео не знал, что их так много. У митингующих были совершенно обыкновенные лица, торчавшие из обыкновенных капюшонов и воротников. Дружинник Дворский искал в них печать мировой опасности и не находил ее. Он знал, что потом, после митинга, кого-то из них брали настоящие боброкопы, и не понимал, что ему думать — то ли завидовать профи, умеющим распознать эту печать, то ли…

Сочувствовать вреднюкам и правокачам — это было бы совсем странно, но Лео почему-то относился к ним, как к больным, из которых надо повыгонять инфекцию, и они снова станут здоровыми и безопасными.

И вообще ему стало казаться, что люди ничем особенным не отличаются друг от друга. Как это и почему, он не мог объяснить даже самому себе. Ведь ясно, что кто-то умный, кто-то дурак, кто-то добрый, кто-то злой, — но дело было совсем не в этом. Умом Лео понимал, что враги отличаются чем-то, чего не видно глазами, но это-то его и смущало…

Как бы там ни было — разочарование усиливалось, и Лео оставался дружинником Дворским только для того, чтобы держать марку перед мамой.

Неизвестно, сколько бы он ещё кис на митингах, если бы на одном из них все-таки не возникла «непредвиденная ситуация», как это называлось в уставе дружины.

Лео не понял, как и почему она возникла. И потом, когда читал и смотрел новости, тоже ничего не понял — из них выходило, будто такие ситуации повторялись всё время, а Лео знал, что она была впервые.

Для него это выглядело так: вдруг на ровном месте кто-то начал кричать, и этот крик запустил какой-то механизм, от которого люди, стоявшие спокойно, забегали, завертелись, и за считанные минуты всё превратилось из «митинга» в «панику», которой ни в коем случае нельзя было допустить.

Дружинники изо всех сил пытались что-то делать, и Лео тоже хватался за чьи-то плечи и спины, но не сильно, чтобы никого не зашибить. Вскоре толпа поднапёрла, оттеснила его от ребят, и Лео уже думал только о том, как бы его не придавили.

В давке он услышал хлопки, которые вживую звучат совсем не так, как в фильмах, и их не сразу узнаешь. Он понял, что это, когда кто-то стал падать — то там, то здесь, — и первой мыслью было «надо им помочь», а уже второй — «ведь и меня тоже могут…» Мысль «кто стрелял?» возникла только потом.

Лео подбежал к одному из упавших, — и в этот момент рухнул грузный мужчина, бежавший наперерез. Он вряд ли хотел сделать что-то Лео, просто там все неслись куда попало, как атомы в броуновском движении, и все орали, — но этот не просто орал, а грохотал, как рупор. Осев на мостовую, он изрыгнул семиэтажное, перекрыв всех:

— …! В Дырке поговорим, в Дырке!

В памяти Лео хорошо отпечатался этот момент — и само слово «дырка», и то, как на него отреагировали какие-то люди в толпе.

Невозможно описать, что это была за реакция, но Лео каким-то стереоскопическим, как у мухи, зрением увидел, что вот этот, этот и этот — они понимают раненого толстяка и знают, что это за Дырка.

И, кажется, боятся ее.

Он не успел ни осмыслить это, ни оказать помощь: ногу вдруг разорвала боль, будто лопнула кость и разбрызнулась осколками в теле.

Эта боль и небо, вдруг опрокинутое набекрень — последнее, что помнил в тот день Лео.

Глава 2. Там

Все началось утром, когда Алька услышала за стеной мамин-папин разговор:

— …И чем они мотивируют свой отказ?

— Как всегда. В связи с сложной ситуацией в стране… тра-та-та… вы нам не нужны. Ну, так они не говорят, конечно… Говорят: советуем быть осторожней… Попса им нужна, как этот кот Давинчи. Прет из всех дырок…

Котов Алька любила. И знала, что не все взрослые разделяют её любовь. Например, вот как так можно говорить о коте — «прет из всех дырок»?

Во-первых, кот не пролезет во ВСЕ дырки, что за глупости такие?

Во-вторых, ну и что, что прет? Может, он голодный. Эти Давинчи ему, видно, и шкурок колбасных жалеют. А вискас он только во сне видел…

Алька тут же стала мечтать себе котячьи сны: голубое небо, солнышко с розовинкой, как в пять утра, и вокруг — накрытые столы с вискасом, только маленькие, специально для котов. Выбирай какой хочешь…

Но папа прервал её мечтания:

— Стэнд ап, Лиса Алиса! В школу пора.

— Па, а где этот кот? — спросила Алька.

— Какой кот?

— Ну, этих, как их… Давинчей.

Пару секунд папа смотрел на нее. Потом переглянулся с мамой.

— Вот ушки на макушке, а? Не кот, а коД, Алиса. КоД. Это такая… такой шифр с секретом. Не всякий сможет прочесть. А Да Винчи — это был такой великий ученый и мудрец. С бородой, как у меня, и ещё длиннее.

Алька надулась. Чего смешного, спрашивается, если кот голодный? Ну и что, что этот бородатый научил его какому-то шифру? Тем более — ученый кот заслуживает хорошего обращения…

Через пять минут, когда сонные пары развеялись, она уже понимала, что никакого кота нет и было, и дулась ещё сильней. За завтраком Алька схопотала от папы обидный титул «царевны кислых щей» — за капризы.

Разобиженная на всех и вся, она топала в школу.

— Ну и что, что кота нет? — решила Алька по дороге. — У всех нет, а у меня будет. И кот Да Винчи будет, и пёс. Как же коту без пса?

А всем было известно: раз Алька что-нибудь решила — обязательно так и будет, хоть ты тресни.


***


Пёс Да Винчи оказался компанейским парнем с густой-прегустой шерстью. Лохмы закрывали ему глаза, и было непонятно, как он видит. Алька очень любила эту породу, хоть и не знала, как та называется.

А вот с Котом было сложнее.

— Он ученый, — говорил ей Пёс, виляя кренделем. — Таинственная личность. Ходит сам по себе.

— По цепи кругом? — спрашивала Алька.

— И по цепи тоже. Ходит и шифрует, шифрует шифры всякие. Его хозяин, Большая Борода, не разрешает ему с кем попало дружить.

— Разве я кто попало? — хныкала Алька.

— А вдруг бобры пронюхают? — строго отвечал Пёс.

Алька притихла. Бобров она боялась. Давно еще, когда она была маленькой (а сейчас-то она огого какая большая), Алька случайно услышала по телеку, что те кушают живых розовых деток, и страшно испугалась. Потом она с гордостью говорила девчонкам в садике, что с ней была Истерика. Так сказал папа. Алька помнила Истерику — добрую белую тетю с прохладными руками. «Какие уколы, вы что? Успокойте ребенка, и все», — говорила Истерика, обнимая Альку. Той хотелось, чтобы она побыла с ней еще, но Истерика ушла и больше не приходила. А Альке запретили смотреть телек, но всё равно оттуда каждую неделю слышалось про бобров — какие те злые, вредные и хотят всех убить.

— Ты защитишь меня? — спрашивала Алька у Пса, и тот с готовностью тявкал:

— Я их покусаю! Ррргав! У них будут попы с дырочками!..

Мама отнеслась к Псу неоднозначно.

— Прекрати разговаривать сама с собой! — говорила она Альке. — А то я тоже сойду с ума.

— Ма, так я же не с собой. Я же с Псом! — разъясняла Алька маме, но та морщилась и бормотала — «дефицит общения? надо поговорить с их учительницей…» (Сама с собой говорила, между прочим.)

В общем, они с Псом стали беседовать, когда рядом никто не крутился — ни мама с папой, ни всякие там. Так было даже лучше: понятнее, что Пёс говорит.

А говорил он разное. О куклах, о роликах, о детской помаде и тенях, которые совсем как настоящие взрослые; о маленьких щенятках, таких смешных и классных; о злых бобрах; о новом купальнике, который Алька втихаря натягивала на себя под майку, хоть лето давно прошло и обновка не была никому видна… И, конечно, о Коте.

— Он большой-пребольшой, — говорил Пёс. — Такой прям большущий!

— Как тигр?

— Ну нет. Он же не тигр, а все-таки Кот. Как… как вон тот, который в витрине «Детских грез» на Большой Патриотической, помнишь? Но чуть-чуть больше.

Алька была очень довольна, что её Кот больше полосатого котяры, на которого она всегда оглядывалась.

— Он пушистый?

— Ооочень! Такой мягкий-мягкий, и в него так приятно зарываться носом…

— А усы у него длинные?

— Длинные-предлинные! Длиннючие! И такие крепкие, тугие, как веточки. На них иногда птицы садятся — всякие там синицы или воробушки. Когда Кот спит, они думают, что это кустик такой, и садятся.

— А он их потом ест?

— Нет. Ему очень хочется, но он знает, что это нельзя, и не ест.

— А его можно увидеть?

— Можно. Но только в темноте, — говорил Пёс, переходя на шепот. — Когда ещё немножечко видно, но уже ничего не видать. Как вечером, когда ты ложишься в постель. Вот как раз в это время он ходит по комнатам, проверяет, нет ли там бобров.

— А что он с ними делает? — шептала Алька, зажмурив глаза.

— Не знаю. Может, ест, а может, превращает в хороших. В наших.

— А как он проходит в комнаты? Ведь всё закрыто?

— Так он же не простой Кот, а ученый. Все коды знает, все шифры. Подойдет к двери, промурлыкает шифр секретный — и оп-ля! Готово…

Алька жмурилась и видела, покрываясь мурашками, как по комнате плывет сгусток сумрака, большой и пушистый.

— Вот он! Видишь? — еле слышно шептала она.

— Виижжжу… — доносилось сквозь темноту.

Алька ныряла туда, как в бассейн, и растворялась в лиловом тумане, где всё было так, будто ничего не было…


***


Микрофоны гнусно фонили. Сквозь уши будто тащили колючую проволоку, и та ещё зудела там, как комар.

Долговязая девчонка из параллельного стояла на сцене и растерянно смотрела на звукорежа дядю Фэрика, колдующего над пультом. Время от времени она пыталась декламировать «Трепещите, враги! В этот день…», но тут же умолкала. Штефа, их классная, кусала губы. В этой битве человека с машиной человек явно проигрывал.

Алиса уже отрепетировала и подбегала к маме.

— Ну как? Нормально? — кричала она сквозь рев.

— Что?

— Я спрашиваю — нормально?

— Что аморально, доченька?

— Но! Рма! Льно?

Мама махнула рукой — пойдем, мол, отсюда.

Алиса кивнула и вприпрыжку помчалась к выходу.

У неё было изумительное настроение. Ни дождь, ни фонящие микрофоны не портили его. Она предвкушала утренник и все-все-все, что в нем будет — взгляды, прикованные к ней, тишину, свой звенящий голос, холодок под ложечкой… Когда она декламировала — «И победою славной навеки…» — она чувствовала, как делается взрослей и красивей прямо на глазах, и чувствовала, что все другие тоже это чувствуют…

Капли дождя обжигали ей горящие уши. Это было странно, и Алиса засмеялась, раскинув руки.

— Телячий восторг, — сказала мама, открывая машину. — Ну что, поехали?

— Минутку! — раздалось сзади.

Алиса оглянулась, и мама тоже. К ним бежали какие-то люди — парень и девушка.

— Минутку! Ты… Алиса Норская?

— Да, — скривилась Алиса. Она не любила свою фамилию.

— Что вы хотели? — спросила мама.

— Мы только что беседовали с ваш… с вашим директ… — говорила девушка. Она запыхалась и глотала слова. — Меня зовут Божен… а… а это Радик. Мы с теле… видения…

— Нашего, городского?

— Нет, центрального. Канал Родина-Плюс. Мы… видели твой ролик в сети и… в общем, мы очень-очень хотим пригласить тебя, чтобы ты прочитала у нас свое замечательное стихотворение, и оно тогда прогремит на всю страну, представляешь?..

— Постой, — мама повернулась к Алисе. — Ты что, всё-таки выложила видео в сеть?

Алиса почувствовала, что её уши сейчас зашипят — так они раскалились.

— Ну… эээ… в общем, да.

— Как же так, Алиса? О чем мы договаривались?

— Ну… ну мам! Там уже знаешь сколько просмотров? Почти миллион за неделю! Оно имеет такой успех… и я же не могу так… ну мам!

— И очень правильно, что выложила! — вмешался парень. — Страна должна знать своих героев! Такие стихи вообще должны звучать отовсюду, я считаю! Сейчас они играют огромную роль в сплочении…

— Алиса! Что ты наделала… — мамин голос вдруг зазвучал серо, будто его присыпали пылью.

И дождь тоже сразу стал серым, и уже не обжигал, а неприятно холодил уши. — Я же говорила тебе… Ну написала, ну ладно. Ну прочитаешь на утреннике…

— Утренника не будет, — сказала девушка. — То есть он будет, но без Алисы. Мы уже обо всем договорились с директором. Она прочитает свои стихи у нас, и трансляцию покажут здесь…

— Нет. — Мама села в машину. — Она не поедет.

— Маааа!.. — вырвалось из Алисы.

— Садись в машину, быстро!.. Простудиться хочешь? Извините, — сказала мама журналистам. — Я знаю, что вы не виноваты, но…

— Я с тобой не поеду! — крикнула Алиса. — Я с ними!

— Поедешь. Пока что я твоя мать, а ты несовершеннолетняя. Везде эти летучие отряды, в Ослобурге черт-те что творится…

— Ничего, мы найдем выход из этой ситуации! — сказал парень. — Не переживай, Алиса! Не прощаюсь с тобой!

— В машину! — сказала мама так, что Алисины мокрые ноги сами втащили туда хозяйку, сжатую в пристыженный ком.

Хлопнула дверца, и Алису вдавило в сиденье, будто она взлетала на орбиту.


***


Конечно, она была виновата, потому что обманывать — это не айс. Но…

За этим «но» стояло очень много всего — Алиса даже не могла разобраться, где там что. Или не хотела.

Вот чего она точно очень хотела — так это попасть на телевидение. Почему? Да нипочему! Просто хотела, и всё. Найдите такую, которая не хотела бы. Ну, кроме мамы, да. Хотя сама, небось, не отказалась бы, если б ей предложили… Просто завидует, и всё, потому что никаких стихов никогда не писала, и…

Алиса знала, что несправедлива к ней. Но и та была несправедлива к Алисе! Раз уже такой успех — смирись и съезди с ней в Ослобург! Так нет — начинает вот это вот, да ещё и на глазах у Божены и Радика. Между прочим, Алисины стихи выражают самую сущность происходящего! И ещё они исключительно важны для духовного подъема нации. Так сказал директор, и учителя тоже что-то такое говорили. Некоторые даже плакали. И чего мама боится?..

Честно говоря, Алиса совсем не была фанаткой духовного подъема нации. И сущность происходящего у неё выразилась почти случайно. До того она пописывала стишки и публиковала их в сети — в основном про любовь и про тающие искры звездной страсти. Их автор прозывался Барбариской, и эта Барбариска сдохла бы со стыда, если бы кто-то сличил её с Алисой.

Шедевр, сделавший её знаменитой, был первым Алисиным опытом в гражданской лирике. Просто тогда училка по национальной идее была в ударе и рассказала им всю правду про бобров, которую они слышали миллион раз, в каком-то новом, шокирующем ключе. Она говорила с ними, как со взрослыми, и завалила их фактами, от которых даже приколисты Бурдак и Каракис притихли, и весь класс вдруг отключился от непрерывного ржача, которым давился на уроках, и училку буравили десятки застывших, потемневших глаз, а она хлестала их словами, красная, как кровь героев…

Тогда-то и совпали сразу несколько обстоятельств:

1) Алиса вышла с урока притихшая, как и почти весь класс, и не улыбалась до самого вечера.

2) У неё было не всё в порядке по нацидее, и она попробовала реабилитироваться.

3) Училка зачитала стихотворение Льва Ослянина, написанное им в бобриных застенках, и Алиса подумала, что она может лучше. (Впрочем, эту мысль у неё вызывали почти все стихи, которые они проходили в школе.)

Так или иначе, но на следующий день она декламировала свое творение на нацидее, которая была у них ежедневно. И потом ещё раз — для училки по родслову, которую рыдающая нацидейка позвала в класс, и потом ещё — для завуча, и ещё — для директора, и потом ещё много-много раз…

Алиса предвкушала успех, но не думала, что он будет таким оглушительным. Она стала звездой на школьном небосклоне, потом на городском, потом на сетевом, — и вот уже пришла очередь и всей страны.

Единственный, кто не разделял всеобщих восторгов — её родители. Мама скривилась, когда выслушала Алисин шедевр, и указала ей на неуклюжести, о которых Алиса и сама знала, но кроме мамы их всё равно никто не замечал. После дифирамбов нацидейки мама долго и тревожно говорила с папой, и потом строго-настрого наказала Алисе не выкладывать её шедевр под настоящим именем. Алиса угукнула, но было поздно — она, пьяная всеобщим восторгом, записала его на видео, и… не пропадать же такой записи? Она для неё красилась полдня… а когда Алиса накрасится — она тянет лет на семнадцать. А то и на все двадцать.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 348