электронная
18
печатная A5
385
18+
DUализмус. Трава тысячелистника

Бесплатный фрагмент - DUализмус. Трава тысячелистника

Объем:
276 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4352-8
электронная
от 18
печатная A5
от 385

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Паучок

Две тысячи примерно ХYZ-й год. Как формула на школьной доске.

02-ой месяц. Ой, ой, ой!

18—00!!! Оё-ёй!

Подсказывают тихохонько: «Цифрами в литературе не пишут! Не принято так в литературе, странно звучит и вообще!»

Отвечают непослушные: «Знаем, знаем. Пишут, пишут! У нас и на заборах пишут. Это провЫнция. Угадайка-тож».

— Да нет такого городишки на карте!

Наши супротивные земляки тем более уверены: «Теперь, значит, вставят! И будет теперь тут столица; не скажем чего».

Вот что-то живое. Шевелится.

Возможно, это улица. Ибо ведёт, раздваивается и вновь соединяется.

Обретает и теряет аллеи. Расширяется, асфальтируется и обстраивается.

Вскрывают её порой летом, как молнию на спине, встраивают что-то типа теплотрассы, загоняют туда бомжей (а! это гостиница! Кто бы подумал! Какие добрые!) и к зиме снова застёгивают.

Вильнула. Растворилась на площади. Тут и конец ей.

Разумеется, с начала и до конца она и на карте, и в жизни звучит одинаково: это улица имени Давно Почившего Писателя, причём в данном конкретном случае — слепого. Скульптуры ему нет. Венчает улицу вовсе другой, причём, поэт. Причём, бронзовый, причём вынутый из интерьера.

На повестке вопрос: как можно было писать без глаз?

Можно было. Раньше иногда писали без глаз и без ног…, может, и без рук. Тогда на такие детали читатели с критиками не обращали внимания. Как закалялась сталь? А вот так и закалялась. Судили по итогу. А наш безглазый — герой. Носился с саблей. Зимой клал революционные рельсы. Герой! Кто же ещё!

Дом.

Номер.

Цифрами, говорите, не пишут! Так получайте, друзья-подсказчики! Вот вам цифры-подружки: Опять Двойка и Цветик-Семицветик.

Послевоенная постройка. Умудрились же! И поставили-то на маленькой, зато уж на какой симпотной улочке!

Дом просто элегантен, зараза.

Отчего же зараза?

А от того, что таких красивеньких домов, да ещё с квартирами, да чтобы три метра этаж, да чтобы на любой вкус, да чтобы дворники вместе с инженерами и директорами жили, да чтобы почти бесплатно! Сейчас таких не делают. Селекция времени! Политика добряка Сороса: разделяй русских по имущественному принципу, и властвуй. Втихаря, конечно. Зараза, зараза!

Сложена зараза из обыкновенного кирпича, причём проворными и аккуратными, скромными и послушными немцами. Потому что были не заезжими халтурщиками, такое бывало, а обычными пленными. Приходить их сюда никто не просил. Отдувались в качестве искупления военных грехов. Репатриированы их иностранные вши, и залечены окопные болячки. Выполнен дом один в один по проекту талантливого архитектора-еврея. Вот те и на! Будто умеренно иезуитская кара для считающейся кому-то непобедимой арийской расы.

У автора-еврея распространённая фамилия.

Настолько распространённая, что по силе намёка сравнима, пожалуй-что, с Самим Рабиновичем. А сам он ввиду своей распространённой фамилии почти-что не известен. Хоть и ходячий анекдот. Ведь наш-то не писал для мира учебников математики, и не давал денег под залог. Он умел проектировать и делать отмывку тушью. Ау! Компьютерщики! Вам обидно?

То-то. А побеждённой расе обидно было листать еврейские чертежи.

Железобетон немцы заменили деревянными балками, но вовсе не со зла. Послевоенная, разрушенная наша Родина ещё не обзавелась в достатке бетонными заводами. Бомбоубежище, тем не менее, предусмотрели. И перекрыли дефицитным бетоном: кто его знает этих будущих немцев. А тут ещё и долларщики обнаглели! А как поведёт себя атомная бомба в Угадае? Тут полно взрывчатой химии. Перестраховаться!

В подвале сделали кладовки для дров и хлама, а самые предприимчивые и наученные завели там картофелехранилища.

На улицу вывели воздуховоды, на крышу — трубы. Из вторых идёт печной дым. Из первых — смрад, вонь, гниль. Слышали секрет про двойное использование заглубленных помещений? Нет? Так это оно и есть.

Американцы в это время копали, не скрываясь, индивидуальные бункеры. Мы же — общественные и тайные. Чего стеснялись?

Кирьян Егорович в это время ещё не изучал ни немецкий, ни американский, что суть искорёженный английский. Он ещё не ходил в школу. И вообще никогда не ходил в детский сад. Он воспитывался у волшебной бабушки, которая знавала не только немцев, но и все их хитрости с подлостями. Причём, не понаслышке — а по захваченному ими Донбассу.


…Самый длинный и самый сложный по конфигурации дом в Угадае венчают две классические голубятни–башенки. Которые закрыты от голубей цветными стекляшками.

Ничего не забыл наш еврей для будущего житейского счастья.

Всё в точности построили немцы. Ещё и фальшиво улыбались, поди. И просили за это добавочную порцию каши.

Аж две арки пересекают эту конфигурацию, образуя в глубинах мощных пилястр срочные мужские нужники, необходимые и для… и просто для…

Забудем евреев и немцев.

Простимся вообще с делами минувшими и не относящимися к объявленному в заголовке паучку.

***

В гостиной квартиры № … (ещё бы чуть-чуть и катастрофа с №13…), на третьем этаже с высоким потолком, на котором, если внимательно приглядеться, внезапно остановился опрометчиво начатый якобы–евроремонт. Ремонт организован на последние семейные денежки, отложенные на самый чёрный случай.

Родились деньги за счёт продажи последнего обмылка акций от некоего довольно крупного предприятия, на котором до пенсии работала хозяйка квартиры.

Хозяйка для кого-то — мама, а для кого-то баба. Сокращённо и универсально: «Маба». Звать мабу — Верой.

В гостиной квартиры № «почти 13» собрались восемь–десять близких человек, связанных общим горем. Там родственники и друзья ушедшей в мир иной.

Поминки в самом разгаре.


Прихожая. Там копошение и характерный шумок заменяемой обуви. Кто-то, решивший, что он тут не самый важный, уже собирается домой. Этого Кого-то провожает Александра. Она здесь главная после Мабы.

Туго сочиняются прощальные фразы.


Столовая. Там одни, махнув для вида ручкой, продолжают сидеть за столом и ковырять в тарелках. Другие будто заняты горем. Притворяются, что вообще ничего не видят и не слышат.

Стол накрыт изящно продырявленной скатертью, не так давно связанной Мабой. Маба Вера увлекается художественным вязаньем. Ради похвалы (а не для Гиннеса) Маба готова связать покрывало для всей Набережной города Угадая.

Скатерть великолепна. Четвёрка с двумя плюсами. Она безумно уникальна по функциональной нецелесообразности. Отсюда и минус балл.

Беда в том, что на скатерть эту неудобно ставить не только рюмки с бутылками, но также и ту прочую сервировочную мелочь, которая имеет основание, соизмеримое с величиной вязаных фигур.

Кроме того, за нити, которые паутинами соединяют художественные отверстия, постоянно цепляется проволочная хлебница.

При отцеплении от скатерти это неразумно спроектированное вместилище хлеба кренится. Булочные изделия прыгают на стол, со стола на колени, с колен на шикарный и новый, почти барский, едва по хозяйскому карману линолеум.

Чтобы исправить недоразумение и отцепить, нужно забраться в прореху между приподнявшейся скатертью и донышком хлебницы.

Но: не заглядывается никак. Ничей, даже ловкий и пронырливый Ивашкин глаз не имеет никакой возможности даже на секундочку вышмыгнуть из головы, чтобы заглянуть в совсем уж малую щёлку.

Застыл с поднятой ложкой и перестал жевать Никитка.

— А в мультиках и не такое бывает, — отмечает он.

Маба Вера, будто причина этого постоянного недоразумения кроется вовсе не в её вязаном изделии, а в чьём-то дурном сгляде, сердится.

— Иваша, осторожней! Саша, ну что это такое, снизу какие-то проволочки торчат, вот откуда они взялись? Надо их чем-то заклеить.

Мама — инженер с высшим образованием и с большим опытом решения бытовых проблем. Даже стиральную машинку вместо полагающегося мужа — пока он был жив — чинила она.

Вовремя прибежала Саша. С кухни и с подносом в руках, который некуда пристроить. Потому угрюмо:

— Мама, бумагой что ли клеить? И зачем? Там четыре крючка, их надо просто загнуть.

Иваша принимается «просто загибать», но без инструмента не выходит. А плоскогубцы с прочими щипчиками и клещами после ремонта потерялись в ворохе инструментов.

Здесь живут и правят балом женщины. Что с них взять.

Операцию исправления приходится отставить до следующей встречи: за тем же общим столом и с той же прекрасной скатертью, игривой и хитрющей, как та «и не голая, и не одетая» красная девица из русской порнографической сказки.

Кисти и бархотки щекотят голени и щиколотки сидящих.

Мама делает вывод: «Неправильно расстелили!»

Виноваты, конечно же, Александра с её непутёвым братом.

Сын виновен больше, так как он давным-давно живёт отдельно, и, ко всем своим жизненным и бытовым ошибкам, ещё и архитектор. Следовательно, может дизайнером. И мог бы подсказать — что и как.

Под роскошной скатертью будто специально приоткрытая бедность: потёртая временем вишнёвая полировка, отбитые углы, заусенцы, и настоящие, а не фальшивые дизайнерские кракелюры.

На пересечённой местности застыла кривая пантомима сервировки.

Удобно только пирожкам в важных и раскидистых тарелках, презирающих художественные рытвины. Не жалуются салаты. Их традиционно два. И они в глубоких, устойчивых чашах. Вольготно серебряным вилкам, которым нет надобности стоять на попа.

— Мама, на поминках не принято кушать вилками. Нужны ложки. И коньяк на поминках не пьют. Ну не праздник же!

Мама в растерянности. Она пытается было скомандовать смену караула: с вилочного на ложечный. Приходится удалить коньяк, затерявшийся на пространстве стола. Он стоит зажатый в фарфорах, как затрапезный, третьестепенный небоскрёб на Манхэттене с обветшалой вывеской старьёвщика и пятью армянскими звёздами на ней.

Кирьяну Егоровичу операция удаления коньяка не нравится.

Саша бросается-было исполнить приказ.

Но не успевает.

От кого-то из гостей поступает неотразимая по своей скупости и антилогике отмазка. В ней тонко замаскированная лень и нежелание кушать ложками пюре. Полагающихся в таких случаях рисовых блюд на столе нет. С правилами поминок здесь особенно не знакомы.

— Да в принципе, мы тут неверующие все… Давайте, господа-товарищи, вилками. Традиция не такая уж обязательная.

— И водку мы не пьём, — добавляет Саша.

— Да-да, конечно, давайте вилками. Вилками удобней. Кирюша, налей в рюмочки гостям-то… Стаканчик-то с хлебушком…

— Поставили, мама!

— Портретик…

— Всё есть, мама! На пианино, мама.

***

Баба-мама, в виду проживания в ядовитые времена бурного советского атеизма, в настоящего Бога никогда не верила. Она только констатировала существование литературного бога, описанного в Библиях.

Но, возраст и обстоятельства берут своё.

«…Наступает момент, когда каждый из нас у последней черты вспоминает о…»

С пользой и впрок, по приближающейся необходимости мама-баба Вера ныне с Богом стала считаться.

***

Дядя Кирьян, он сын, а ему под шестьдесят (а всё равно сын), свою грядущую веру в Бога, не в пример матери, отложил на ещё более неопределённое время.

Это время наступления неминуемых возрастных болезней.

Время пришло, а болезней всё не было.

Как бы не сглазить!

Мечтая о болезнях, дядя Кирьян перебирал свою жизнь, пытаясь поэтически встроиться в её течение; и небольно в самый конец.

Например, так (он же — начинающий писатель):

«– Кто тут крайний? — спрашивали бы дети, приходя с бидонами к бочке с молоком.

— Не крайний, а последний, — отвечали бы опытные старушки, зная, что у очереди всегда два края».

А дальше бы вот так:

«Кирьян Егорович приближался уже к тому дальнему краю молочной очереди, к той самой бочке, у которой нашариваются последние пенсионерские копейки.

Мысленно он уже готов приоткрыть тот самый показательный бидончик. Он готов залить его до самых краёв, потом отпить, не отрываясь, по максимуму и эффектно попросить добавить. Так оттягивают момент отхода, не зная — пошлют ли его ещё когда–нибудь за молоком. Доведётся ли продлить удовольствие осуждённого на старость? Удастся ли постоять в очереди хоть ещё один разок?»

Тьфу! Что за неумные сентиментальности!


По коммунистической идеологии верить в Бога по-настоящему не следовало.

Кирьян Егорович Полутуземский, не имея высокого чина, не подвергся модному, но легкомысленному и клоунскому подкрашиванию «богом» своей внутренней сущности. Он отчаянно пытался отстаивать призрачную доброту человечества, настоенную на материализме. Но, по сути не веря ни в то, ни в другое, — и раз уж процесс старения неотвратим, а лекарства для продления жизни ещё не сочинили, — мечтал о быстрой и безболезненной, по возможности романтической и весёленькой смерти.

С похоронами в виде танцулек. С рассказами о смешно прожитой жизни известного в Угадае мозгокрута и сердцееда. Можно поехать в Чечню, и пусть бы его там небольно, но героически с приклеиванием посмертно полковничьих погон застрелили.

Хорохорящийся немолодой петушок Кирьян, частенько говаривал друзьям и подружкам: «Я в ящик не собираюсь, не торопите. Самое интересное только начинается».

И это было приятно утешающей правдой.


Отвлечёмся от происходящего за столом.

Немолодое тело Кирьяна Егоровича — сразу после развода, на зависть врагов и друзей, — вдруг стало пользоваться небывалым спросом.

Иными словами, он преуспел в любви. Одинаково равно с молоденькими девушками и с женщинами–бальзаковками. С женщинами неопределённого возраста, или пограничного с уголовной наказуемостью. С женщинами-нимфетками. С женщинами со странного рода занятиями и вообще без занятий — с лежальщицами на диванах. С прожигальщицами диванов сигаретами и трубочным пеплом. С даровыми и с платными. С любящими и не очень. С жаждущими и по инерции. С просто отмечающимися в разнообразных Кирьяновых постелях — а он тут выдумщик. На полу, в туалетах и на песчаных пляжах, в самолётах и отстойниках, то снизу, то сверху, то без свидетелей, то с оными.

Он, как бы нечаянно и бессознательно мстил за свои поруганные женатые годы, когда сознательно и верно блюл чистоту собственного нрава, а также честь семьи и детей.

Количество заработанных порицаний в эти самые годы — от своих в разной степени изменяющих жёнам товарищей с собутыльниками — не поддаётся подсчёту.

Только поэтому после развода Кирьян сразу же ринулся жить на полную и освобождённую сексуальную мощь.

Как-то дядьке Кирьяну пришла потрясающая мысль. Оказывается, он попользовал на своём веку аж четыре поколения женского полу.

Он был готов пойти на пятое.

Эта здравая приключенческая мысль не мешала ему, однако, между делом подумывать: как бы и где накопить столько денежек, чтобы быть ко всему готовым, и чтобы не напрягать детей и близких в свой час икс.

Не выходило никак такого запаса. Все запасы растворялись в кутежах и организации совращений.

При нехватке денег у Кирьяна Егоровича девушки почему-то упорно не соблазнялись.

А с деньгами: «Пожалуйста, Кирьян Егорович! Во сколько встречаемся, Кирьян Егорович? Сегодня в Золотое Корыто или в Молвушку?

Что за термин такой «альтруизм»?


Оставили на столе коньяк и вынесли из подоконного холодильника вместо кончившейся свежей прошлогоднюю водку. Так медленно тут пьют.


— Женя никогда не верила в Бога. — Это про усопшую.

— Как же! Она крещёная!

— Когда же это случилось? — Кирьян даже в этой ситуации злокозненно жаждал правды и только правды.

Правду тут же, на ходу, придумали в двух вариантах.

Вроде бы в детстве бабушка незаметно сводила малышку Женю в церковь. Другой вариант, что Женя, будучи уже взрослой женщиной, где-то вопреки всем покрестилась.

Как будто это кто-то и где-то мог видеть: Евгения после институтского замужества тут же ринулась вместе с мужем по местам его военной карьеры.

Как главное доказательство от кого-то прозвучало:

— Когда я узнала, что Женя «ушла», я тут же поставила в церкви свечку. А Бог подал знак: тут же прошелестел… ветерком… и покачнул пламя. Бог дал понять, что принял её душу!


И снова повесть о несчастной, щекотящей всех скатерти.

Каждая из вновь приходящих особей женского пола из уважения к хозяйке и искреннего желания помочь делала добросовестную попытку перевернуть скатерть на девяносто градусов.

Маба по-доброму соглашалась: давайте-давайте, а вдруг получится!

По осознании очевидной безуспешности скатерть вновь возвращалась в исходное положение.

Кирьян Егорович злорадствовал, но не вмешивался. Ну, нонсенс же! Ну что ж за бабы такие непоседливые да вредные! Всё им не так.

При этом, то, что было на столе, временно передислоцировалось на верхнюю панель и крышку клавиатуры замечательного и редкого концертного фортепианино фирмы «August Foster».

Инструмент куплен в шестидесятых годах по какой-то крутой очереди, в которую вставляли только самых лучших работников Угадая. Следовательно, семья в целом также была образцовой.

Сей музыкальный инструмент прошёлся всей тяжестью по всем отпрыскам рода Мабы Веры.

Тут варианты.

Инструмент либо действительно принёс пользу в виде музыкального образования для избранных; либо, дав некоторые навыки, навёл ужас и музыкальную порчу на остальных.

Причина: многолетнее использование в качестве музыкальной экзекуторши учительницы двухметрового роста, обладающей голосом, едва вписывающимся в четыре октавы.

Кирюша едва смог отбрехаться от музыки.

Освоив простецких Бетховенов, Бахов и Генделей, он понял, что не способен ни на что большее.

Хорошую службу тут сослужил Клод Дебюсси. Будто специально для Кирюши он сочинил испытательное и красивейшее, импрессионистическое, но явно не детское произведение.

«Облака»! Отца ж его в зад!

Дебюсси засунул в кучерявое своё детище сложнейшие пассажи. С роем шестнадцатых и тридцатидвушных трелей.

Выводить их своими маленькими и длинными пальчиками без остановки у Кирюши не хватало ни физических сил, ни размаха рук. Не было и терпения.

Тем не менее, рассыпчатые, серебристые, очаровательные трели до чрезвычайности поразили маленького Кирюшу. В самое сердце. И не могли не затронуть души.

С тех пор Кирюша заинтересовался словом «импрессионизм» вообще. Он открыл для себя его аналог в живописи. И остановился на этом. Живопись подобного рода стала более перевариваемым понятием и занятием, нежели неподдающиеся музыка и вокал.


Упомянутый немецкий музыкальный агрегат, проведя несколько лет в твёрдой и победной боксёрской отсидке в одном и том же углу, обрамлённом вековой пылью в слабодоступных для пылесоса местах, уставлен любопытными штучками.

Там нашли себе пристанище стопища нот. Там барочные подсвечники с ни разу не зажигавшимися коротышечно–жирными и жёлтопрозрачными свечами в традиционных узорах–червячках. Там председателем — бронзово–деревянный метроном, в течение десятилетий умело отстучавший розгами по ушам и мозгам всех, без исключения, многочисленных детей мамы Веры.

Там же стоят эпизодически неработающие часы. Эпизод — размером от года.

Последнее время заморожено на цифре «полпятого».

…Там прочие побрякушки, не объединённые никакой общей идеей. Они представляют либо подарочную, либо некую надуманную историческую — по случаю де — ценность.

Как временная подставка для перемещаемой со стола посуды задействован выступ серванта.

Сервант совсем уж затёрт. Он эксклюзивен донельзя. Он «тех ещё времён.» Он с железками, картонками и ненужными уже хрущёвскими монетками под ножками–стойками. Он со свёрнутыми защитными бумажками в щелях полозков.

Если вынуть, развернуть и прочесть бумажки, то окажется, что это обрывки социалистических газет, названия-то которых уже давно канули в лету.

Сервант хранится ради памяти к отцу и деду. А также из уважения к чудесным завитушкам на стёклах. И из почтения к дверцам, мудрёно порезанных шерхебелем.

Что-то ставилось на деревянные сиденья некогда специально ошкуренных и нагло качающихся, поскрипывающих, упрощённых русскими фабриками «венских стульев».

***

Неминуемо обнаруживалась нелепость очередной операции со скатертью.

Дядя Кирьян торжествовал.

Вся временно эвакуированная сервировка вновь возвращалась на непомеченные места стола.

Абсолютно логично поэтому, что, когда вновь кое-как рассаживались, — у кого-то не хватало вилки, а у кого-то их было три.

Так, у малолетнего Никитки под рукой оказалась рюмка, которой он, несмотря на манипуляции с соком и чаем, не смог правильно воспользоваться.

Никитка по младенческой привычке собрался чокнуться с присутствующими. А на поминках, как известно, не чокаются.

И рюмку у него отобрали.

***

Снова и снова заглядывали в сервант. Доставали то вилки, то ложки, то бокалы со стаканами, нет-нет, лучше хрустальные, нет-нет, не праздник, давайте обыкновенные… То древние и нескончаемые от какой-то свадьбы салфетки…

То пересчитывали людей, складывая их со стульями.

Ошибались. И примащивали лишние предметы в редкие пустоты.

— Авось кто ещё придёт.

Люди приходили и уходили, подолгу не засиживаясь.

***

Никитке временно запрещён компьютер.

По поводу скорбного события компьютер требовалось распаролить. Это для того, чтобы все могли посмотреть соответствующие фотографии.

Процесс распароливания произвёлся матерью Никитки после соответствующего окрика. Окрик имитировал команду «кругом» для злых американских пехотинцев, понимающих с полуслова.

Никитка натренированным образом превратился в краткосрочного истукана. И, слава богу, на спине истукана не предусмотрены глаза.

Все отражающие пароль поверхности были далеко от Никитки.

Щелчки по клавишам произведены матерью настолько мастерски, что даже количество их не было доступно счёту. И, тем более, никиткиной дешифровке.

Никитка в своей грустной молодости (пять лет) имел печальный опыт заделаться главным администратором компьютера. Разумеется, втихаря. И иметь скрытого от глаз матери личного пользователя. И тем самым ни от кого не зависеть.

Опыт закончился полным провалом.

История вкратце такова. Никитка успешно совершил тайное злодеяние. Но, недодумавши следующее своё поведение, уж эдак быстро выключил компьютер, и так радостно попрыгал от него, распевая песенку глупого Ниф-Нифа, что вызвал неминуемое подозрение с полным разоблачением. За разоблачением, естественно, последовали жёсткие санкции.

В другой раз Никитка из вредности запаролил телевизор, войдя в секретный сектор «защита от детей.» И тут же забыл три заветные цифры кода. После скоротечного суда была проведена экзекуция мягких частей Никиткиного тела.

На все пытки Никитка, цедя скупые слезы, твердил стоическую партизанскую заготовку: «Мама, цифры совсем простые».

— Да сынок, верю, все цифры вообще простые.

Бум, бум!!! Жизнеобучающая затрещина!

Телевизор молчаливо простоял с полгода, отражая в огромном плазменном оке потусторонний, лунный интерьер общей комнаты.

Обиженные судьбой лунатики периодически подходили к «оку» и вертели ему крутки.


Время брало своё.

Жизнь отдельно от новостей не представлялось современной.

Взрослые подружки мамы Саши посмеивались над ней.

Никитку игнорировали в школе. С мальчиком, у которого дома нет телевизора, просто не о чем говорить. Никитка пропустил сотню модных мультиков и надолго выпал из классного, а особенно из дворового рейтинга.

Никитка перестал выходить гулять. А это вредно для здоровья.

Пришлось искать способ реанимации телевизора.

Нашли.

Для этого нужно было нажать в определённом порядке четыре функции. Потом сесть на стул перед экраном. Затем нажать и не отпускать кнопку громкости на протяжении всего просмотра.

Процедура не из простых. Подставленная швабра помогала, но не долго: она скользила, и для наблюдения за ней требовался дополнительный глаз. А они все уже заняты делом.

У Мабы онемел сначала указательный, потом средний, потом большой и безымянный пальцы.

Когда остался только мизинец и совсем уж попортилось зрение, откуда-то пришёл известный всему городу мастер.

Мастер, ковыряясь внутри и снаружи, не меньше часа постигал Никиткин шифр и загадку производителя. Потом выпрямился и почесал голову. Потом позвонил куда-то.

В итоге потряс ширинку и посоветовал обменять телевизор на новый.

***

Из вежливой неотвратимости фотографии удосужились посмотреть только те лица, которые их уже неоднократно видели.

Тому, кто не видел, больше понравилось сидеть за столом.

Малой человек Никитка клевал толчёную картошку, поглядывая за компьютерной толпой.

Как только люди отошли, он, не доев и половины полагающегося, сорвался с места.

Пользуясь удачным стечением обстоятельств, он ринулся убивать недоуничтоженных месяц назад компьютерных врагов.

— Тётушку, какой бы хорошей она не была, всё равно не вернуть, — думал он.

И за столом, кажется, больше не появился.

***

Никитке не так давно стукнуло что-то вроде девяти лет.

Дядя Кирьян по поводу дня рождения подарил племяннику дорогие китайские шахматы в красной коробке.

Слоны в виде мужиков — в соломенных шапках — там практически не отличались от пешек. Те и другие с одинаковыми конусовидно пришлёпнутыми завершиями голов. Отличие, по тонко извращённым китайским понятиям, конечно же было. Но, для неопытного русского шахматиста оно выражалось разве-что в неочевидно разной длине нефритовых хвостиков, поникло свисших с таких же убитых резчиком головных уборов.

Дядя Кирьян довольно неосмотрительно выделил на покупку этого иностранного войска остатки из своего уникального кошелька. Уникальность — от прикрученного к нему герба китайского офицера. Покупатели и продавцы с нескрываевым подозрением смотрели на Кирьяна Егоровича — русского человека на вид.

Кошелёк тоже куплен в государстве Чина. Впридачу и почти даром — защитного цвета штаны на штрипках.

Иностранные штаны выиграть Кирьяну Егоровичу не помогли. Партию он всё равно продул. Причём с треском.

По принципу «беда не приходит одна» он просрочил шахматное время и глупо сдал партию Любаше. Любаша — это чуть более старшая Никиткина сестра. Её просто требовалось победить.

По окончанию серии ужасных матчей дядя Кирьян матюгнулся себе в воротник, плюнулЪ на щЪпаные клетки и зарёкся больше не играть никогда.

Из-за похожести слонов и пешек в тот же злополучный для дяди Кирьяна и победный день рожденья племянника, лоханулась Любаша. Она проиграла Никитке фигуру. И также, как и Кирьян Егорович, сдала партию, при этом облив иностранную доску горючими сибирскими слезами.

Любаша мазохистически смаковала фрагменты натурально жёсткого и беспощадного эндшпиля Никитки всем своим втоптанным в ужас невинным девичьим сердцем. Как самая распоследняя невеста, брошенная упырём–женихом в разгар свадьбы.

Победа не разумеет жалости. Для её достижения годится всё.

Никитка для разгрома врагов использовал практически все самые изощрённейшие и известные ему виды военных и партизанских действий.

А также применил собственные (незапатентованные пока) ухищрения.

Вот их перечень:

— этот умный не по годам полководец ставил свои фигуры к себе лицом, а к врагу неопознаваемым задом;

— попевая боевые песенки от Бумбокса, лукавый мальчик ставил фигурки ровно на границе клеток; тем самым заставляя направлять мозги и силы соперника не на боевые действия, а совсем на другие задачи. Эти задачи похожи на разгадывание карты, нарисованной раненой рукой русского контрразведчика, засланного в Китай, и левой задней дезинформатора-провокатора из Пятой колонны государства Москау;

— как заправский иллюзионист Никитка выделывал отвлекающие финты: на манер фокусника он делал пассы над доской, как бы выманивая оттуда попеременке то кролика, то дикую кобру;

— он озадачивал соперника, то забираясь на стул с ногами, то фальшиво садясь по–человечьи; то он качался факиром, то обходил стул с тыла. И передвигал фигурки через дырки между прутьев;

— то добросердечно и великодушно — как двойной агент — подсказывал сопернику действительно лучшие ходы, ведущие того к явному выигрышу; он заранее знал, что заподозрив в его доброте явный подвох, этого хода точно не сделают;

— вместо «Г» — образных прыжков по воздуху он пропихивал коня по плоскости театра военных действий, тараня свои и чужие фигуры, образуя между ними непропорциональные воздушные зазоры, в которые непременно должна ринуться вся злобная и ополоумевшая, ждущая скорого отмщения вражья рать.

Не совладав со всеми Никиткиными шалостями, сдал свои позиции и его близкий друг Костик. Он — владелец очков с толстейшими стёклами и обладатель не менее толстого чемпионского титула по шахматам среди школьников города Угадая. Не помогло!

Да уж! Тот день для Никитки выдался весьма и весьма приятным! Китайские воины были явно на Никиткиной стороне.

А дядя Кирьян — а ещё известный человек! — был до основания разорён, унижен и оскорблён. Достоевский Фёдор отдыхает.

***

Никитку очень удивила котлета.

Аналогичных продуктов он давненько не едал, перебиваясь преподавательско–пенсионерским, макаронно-гороховым рационом матери и бабушки. Потому, название сего изделия он напрочь забыл.

Происходящее в мониторе для Никитки было гораздо важнее нового продукта под названием «котлеты», количество которых в общем сосуде он мгновенно оценил.

По его расчёту котлет должно было хватить на всех, и ещё остаться ему на завтра.

На этот котлетно–компьютерный казус собравшиеся отреагировали, в общем, положительно: грустные поминки как бы полурастворились в весёлых котлетных берегах. А в русло разговорчиков потекли хоть и не сладкие, но зато уж и не солёные Ессентуки.

Соответствующие слова, относительная тишина, ровный обмен воспоминаниями, повседневными проблемами и редкими радостями.

Паузы. Кому-то капли коньяка, выцеживаемые на донышки рюмок, чисто для церемонии. А для дяди Кирьяна — нелюбимая им водка.

Любка, в пику брату, на неожиданное появление в рационе котлет прореагировала вполне адекватно и тактично (конечно, Любочка, конечно можно, кушай, пожалуйста).

Она только что скушала добавку и смотрела по сторонам, не зная, чем бы этаким заняться.

Пауза. Распрощался очередной соболезнующий. Оголилось несколько стульев.

Иваша отошёл для военной помощи Никитке.

***

Александра:

— Кирюша, а Женя, когда мы с ней прощались, сказала, что ты должен носить маме каждую неделю морковку и капусту. Очень полезный свежий сок из них.

Про сок из морковки Кирюша знал, а вот про сок из капусты ничего не слышал. Вообще! Если капуста состоит из клетчатки и воды, то ещё вкуснее сок можно делать из водопровода! Но может быть Кирьян Егорович не силён в биологии и в ноу–хау быстро прогрессирующего Пищепрома? Может в капусте открыли полезную целлюлозу и пресный витамин? Ни Кирюша, ни даже Кирьян Егорович не были в этом сильны.

Поэтому он промолчал.

А также, хоть это и кощунственно, честно не запомнил тот момент, когда Женя упомянула капусту с морковкой в пользу мамы.

Но, спорить и искать правду не стал. Раз сказала — значит это правильно, значит так и надо.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 385