электронная
120
печатная A5
387
16+
Дорогами Победы. 1945—2020

Бесплатный фрагмент - Дорогами Победы. 1945—2020

Международный Союз Писателей

Сергей Ворончихин
Светлана Колина
Татьяна Рудная
Татьяна Юдина
Сергей Грошев
Владимир Непогодьев
Анатолий Федотов
Юлия Аскарова
Александр Головко
Марина Каксимкова
Юлия Талалаева
Иосиф Гальперин
Игорь Назаров
Тимур Хилязов
Людмила Гришина
Наталья Захарова
Галина Серкова-Гапиенко
Галина Шубникова
Наталья Бутакова
Ольга Которова
Александр Соколов
Ирина Бжиская
Маркус Дольчин
Алёна Родионова-Крымская
Алиса Варельджян
Виктория Левина
Татьяна Уразова
Сергей Даштамиров
Владимир Проскурнин
Елена Асатурова
Евгений Деденко
Елена Пронь
Мария Целуйко
Светлана Гордеева
Владислав Левитин
Виктор Улин
Сергей Гор
Надежда Кубенская
Мария Скарюкина
Михаил Александров
Онега Ершова
Светлана Рожкова
Наталья Ефремова
Лиана Романова
Ольга Якубовская

Объем:
173 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4498-5434-6
электронная
от 120
печатная A5
от 387

В феврале 2020 года автор Литературного клуба «Писатели за Добро» Игорь Назаров (Игорь Сибиряк) из города Орша выступил с инициативой накануне 75-ой годовщины Великой Победы подготовить и издать сборник, посвященный этой знаменательной дате. И. Назаров написал:

«В истории каждого государства есть события, которые определяют его облик на все последующие века. Таким событием мировой трагической судьбы для СССР стала Великая Отечественная Война 1941—1945 года. Волею сложившихся субъективных и объективных обстоятельств избежать её тогда не удалось. Сейчас открылись архивы всех стран, участников той жестокой Мировой Войны. Признанные историки мира доводят до нас всё новые и новые страницы боевых сражений, полные ужаса и жестокости со стороны врага и его союзников по ненависти к первому социалистическому государству СССР. Ценой неимоверных усилий и многочисленных жертв нашего многострадального народа, удалось остановить одичалого врага. Наша героическая освободительная Армия заставила его бежать вспять, в своё логово, откуда он начал свой путь в бездну проклятия и ненависти выживших народов Европы. Послевоенная история нашего государства и стран, освобождённых от фашистского ада, полна созидательного труда на возрождение из пепла и добрых, доверительных отношений на многие годы. Моё поколение выросло в благоприятной среде внутри страны и братского союза стран антигитлеровской коалиции Европы. Мир развивался гармонично, мы шли к братскому союзу на века! День окончания войны, 9-го Мая 1945 года, стал апофеозом установившегося мира на многие годы в нашем совместном выживании в отгремевшей Войне. Она поглотила только с нашей стороны 27 миллионов человеческих жизней. То поколение людей, вынесшее на себе главные тяготы Войны, осталось навек девятнадцатилетними! Наш народ этого никогда не забывает и не забудет, пока есть наша Государственность нового времени — Россия! Я намеренно не касаюсь современного состояния международных отношений в Европе. Пройдут годы, время всё расставит по своим местам. Над нами есть разум объективных законов развития Человечества, грех этого не знать и не понимать. Мы верны памяти старших поколений, отстоявших свободу и независимость нашего Отечества, давших нам жизнь и многим послевоенным поколениям благодарных соотечественников!»

Правление Международного Союза Писателей им. св. св. Кирилла и Мефодия поддержало это предложение и объявило приём произведений под девизом «Мы нашей памяти верны». Всего за месяц в наш адрес поступило более полусотни стихов, рассказов, очерков от авторов из разных уголков России и зарубежья. Так появился сборник «Дорогами Победы», который станет замечательным подарком всем читателям к юбилею Великой Победы.

Правление МСП (КМ).

Иосиф Гальперин

Стихи, написанные перед сорокалетием Победы

Герой

Ног у него не было.

Зато у звезды его — пять лучей.

И воля

             Прокофия Нектова

боли его мощней.

Мальчишке понять это трудно, да?

Как то, что степь — целина…

У золота, даже нагрудного,

меньше хлеба цена?


И вдруг по Телеграфному переулку,

                          пропахшему селёдкой и керосином,

мимо барака соседского к нам в полуподвал

вразвалку шагает дядька,

                          звезда на груди его сильной.

Отец о нём пишет очерк и в гости его зазвал,

Нектов кулак поставил — солнце рыжЕе пышет,

он говорит о хлебе, комбайне — не о ногах.

Отец вспоминает пехоту, в блокнот ничего не пишет.

А я, глядя под ноги, думаю

                          о протезах, каталках, культях…


Видел: руками — в булыжник

                         ехал дядька другой,

из половины нижней

                        только крестец живой.

Подшипников крик смертельный

я буду потом вспоминать,

когда самокат самодельный

захочу на щенка сменять,

Я думал…


Что ж нынче выдумывать?

Был день, золотой, как зерно,

и разговоры дымные,

и белое в рюмках вино…


Не первая в памяти водка,

а первый живой герой —

зарубка на жизни короткой.

Отец, пощажённый войной.

* * *

Отцу, Давиду Гальперину

Как душа проступает на коже

обречённым рисунком морщин,

так, старея, вы стали моложе,

поколенье военных мужчин.


Старит мудрость итогом печалей…

Есть печаль умаления сил…

Ваши старшие беды — в начале,

их полуторки не укачали,

проверяя болотный настил.


Колыбели — купели — воронки —

шаг ускоренных курсов бойца.

Вы мудрели, послав похоронку,

жгла махорочная хрипотца.


Как сквозь марлю — кровавые пятна,

смерть сквозь веки ложилась на сны,

но погибшего звали обратно,

из окопа — за парту бы с ним.


А когда наяву вы вернулись,

зря казалось, что юность пришла:

на болоте вы с ней разминулись,

через сорок лет догнала…


«В многой мудрости много печали…»

Есть печаль умаления сил.

Ну а ваши печали — в начале,

их трёхтонки бортами качали,

увозя в наступающий тыл.


По-мальчишески веруя в братство,

в младших братьев с тревогой смотря,

к пенсионным годам — не богатство,

вы скопили листву сентября…

Обломок

Он был полковник кавалерии,

осёдланный большой женой.

Глаза голубеньким горели,

как недопитое вино.


Усы, ковры и разговоры,

дом и снаружи, и внутри

напоминали цветом порох,

но тот, который не горит.


Подмоченный вином отставки,

скрывая это предо мной,

он показал штыки и шашки,

объединённые стеной.


Но на ковре, как на картине,

я видел лишь одну деталь:

сиянье ножен чёрно-синих,

скрывающих густую сталь.


И я рванул эфес рукою —

мальчишка, слабенький щенок,

я жаждал тяжести и крови!..

Но был обломанным клинок.


Почти у самого эфеса

кончалась стали полоса,

и не было у сабли веса,

и крови не просил тесак.


Потом знакомство продолжалось

ещё, казалось, целый день.

Но я свою не прятал жалость —

я был безжалостен совсем.


А он станочки и тисочки,

пивные кружки и фарфор —

трофейный гонор худосочный —

мне демонстрировал в упор.


В дождливом дворике пустынном,

десятилетья сбросив кладь,

он выстрелил из карабина

и дал к плечу его прижать.


Мелкокалиберка, подделка,

небоевой, невзрослый пыл…

За это пожалел отдельно

и больше в гости не ходил.

1974 г.

Сорок жизней

Ветеран — м. лат., престарелый

служака, сановник, чиновник…

В.И.Даль

Ветеранам своих походов цезари

раздавали завоеванные земли.

Выжив, больше не помнят войны белорусские битые ели

и Днепром отмытый от крови санитарно-белый песок.

Это сами создали мы:

                            хрестоматийные складки

                                                   до сих пор долгополой шинели

и гранит повторяемых памятью

никогда не рыдающих строк.


Но скажи, ветеран, что тебе это чуждое имя?

Чтоб навеки созвучием раны к себе притянуть?

Сорок жизней пройдёт, на посмертной твоей годовщине

этим цезарским словом тебя не дадут помянуть.


Пусть умелец меча называет себя ветераном,

уставной отставник вспоминает прославленный путь,

ты — забыл уже, как неумелым, решительным, рваным

швом сапёрной лопатки зашивал европейскую грудь.


Ты участник, но не ветеран. Пенсионы тебя не кормили.

Молодою ладонью гимнастёрку обжав под ремень,

отскоблив сапоги от германской прилипчивой пыли,

ты вернулся туда, где лежала Россия во мгле.


И — в атаки, осады, обходы, котлы, окруженья,

продолжая движенье, ты сорок веков штурмовал

чаще — план, реже — быт, потому что, при всём уваженьи,

ты колбасную очередь с пулемётную не уравнял!


Вы — солдаты войны, керосинок, учебников, жизни,

добровольцы труда, рычагов, авторучек, лопат.

Сорок жизней пройдёт, и на вашей заслуженной тризне

Этим словом наёмным никогда вас не оскорбят!

Кукушка в Хатыни

Что кричала кукушка из яркой твердыни,

                                           из отточенных листиков,

                                                           крепости

                                                                           оперённых ветвей?

Что собой защищается жизнь

                                 даже в этой бесхатной Хатыни,

что гранитное эхо

                         от птичьего крика

                                             живей.

Что кричала кукушка в пустынной гордыне,

                                    своим слабеньким горлышком,

                                                                птичьей кровью своей?

Что живёт её сын,

                          потому что надёжно покинут,

что не бросили люди

                       и мёртвых своих сыновей.

 Что кричала кукушка

                       белорусской холмистой долины,

поминальному звону

                      подражая в своей чистоте?

Что напомнить хотела:

                      былую свистульку из глины

или прятки —

                      на сегодня забытые игры

                      приехавших с нами детей?

Что считала кукушка —

                      обратное время от ныне?

 Но обратный отсчёт

                     ракетному пуску нужней,

что нас ждёт впереди?

                    Неужели не хватит Хатыни

или тысячелетий,

                    в которые мы не забудем о ней!

Ольга Которова

Если начнётся война

Узнаю, что война, и в ужасе замру.

Но ум не сможет с этим фактом сжиться,

И на пол упадёт из ослабевших рук

Какая-то случайная вещица.

Ворвётся вой сирен в открытое окно,

А небо сразу грозно почернеет,

Как будто это кадр из старого кино…

Но в жизни будет тише и страшнее.

Сначала разозлюсь: чей это дикий бред?

Каким уродам захотелось бойню?

Схвачусь за телефон: мой сын! Не надо! Нет!

Я не хочу! Мне даже думать больно!

И дочери звонок. И долгие гудки.

И каждая секунда будет драмой.

Пружина в голове. Сжимаются витки,

И будет взрыв, когда услышу: «Мама!»

И осознаю вдруг, что все мои слова

Становятся зловещим ритуалом.

И буду звать к себе, и буду сердце рвать,

Что позвонить — невыносимо мало.


Потом в немой тиши придёт бессильный гнев:

Кто смел разрушить жизнь мою и планы?

Будь проклят Богом он!

…А солнышко в окне

Зияет свежей воспалённой раной…

У Вечного огня

О чём ты плачешь, ветеран?

Быть может, вспомнил бой кровавый,

Где погибал не ради славы.

На тех полях степные травы

Колышут новые ветра.


А может, сердце рвёт печаль

О павших в беспощадной битве.

Их имена в свинце отлиты.

И может быть, о них молитву

Беззвучно шепчешь ты сейчас.


Сжимаешь старенькую трость,

Прижав к глазам платок измятый.

О чём мечталось в сорок пятом,

Когда ты снял шинель солдата?

И всё ли, как хотел, сбылось?


За мир сражался на войне,

Не зная, что потом в Афгане

Сынок твой младший будет ранен.

И будет выживать на грани.

А правнука убьют в Чечне.


Я не найду достойных фраз.

Слова сейчас так мало значат!

Я и сама с тобою плачу.

Ты так мечтал прожить иначе!

Седой солдат, прости ты нас!

Марина Каксимкова

Ветераны

Ветеранов войны

До обидного мало осталось.

Кто-то полностью лыс,

кто-то с шапкой густой седины…

Вам от громкой победы

нужна была самая малость:

Чтобы вашим потомкам

вовек не увидеть войны.

Но проходят года,

и развеяны ваши мечтанья.

Мирной жизни уже

не достанется вашим сынам.

Снова Марса звезда

отправляет их на поруганье —

Как проклятье звучит

это горькое слово «Афган».


Вы за мирную жизнь

в прошлый раз слишком много отдали.

За свободу заплачена

слишком большая цена.

Не колеблясь ничуть

вы к душманам сынов отправляли

И уверены были:

так хочет родная страна!

А когда оказалось,

что всё это было ошибкой,

Сколько горьких минут

довелось вам опять пережить!

«Ваша жертва напрасна» —

с экрана сказали с улыбкой.

Этой боли двойной

вам теперь никогда не забыть!

Хоть теперь отдохнуть бы,

прийти в состоянье покоя…

Нет в Афгане войны,

вот и внуки уже подросли.

И страна понемногу

выходит уже из застоя.

Только залпы орудий

опять загремели вдали!

И подросших внучат

со слезами в Чечню провожая,

Очень хочется верить,

что мира без жертв не добыть.

Мирной жизни хотим,

убивая и в тюрьмы сажая…

Не ошибка ли вновь?

И тогда нам её не простить!

Ветеранам войны

Ждать от жизни немного осталось.

Кто-то хочет покоя,

а кто-то — дожить до весны!

И по-прежнему ждут они

самую-самую малость:

Что наверно, когда-то,

на свете не будет войны…

Онега Ершова

Нас было семь

Нас было семь. Со мной и тетей Глашей,


Она дрожала в странном забытьи.


Меня прижав, скрипя зубами страшно,


Все бормотала: — Выживем. Свои…


И в тишине, как в пасти людоеда


Пищало что-то сдавленно, скреблось.


Я не спала и думала о хлебе, —


Уже не пахнет сладкой крошкой горсть.


Хотелось спать, но в горле горечь сохла,


Вчера допили талый бурый снег.


Во тьме ночной чуть слышно мыши дохли.


Их было пять. Нас — пара человек…

***

Куда лечу? Тягучее бездонье…


Вдруг от сирены мозг до боли взвыл.


Меня несут. Как ласковы ладони…


Сегодня Глаше вновь хватило сил…

Виктория Левина

И если ты владеешь нотным станом…

После прослушивания Квартета №3 для струнных Виктора Ульмана, задушенного газами в Освенциме в октябре 1944 года

И если ты владеешь нотным станом,

как станом девушки, прильнувшей в страсти нежной,

ты пишешь музыку и в «гетто образцовом»,

и место написанья — Терезин…

До «окончательных решений», город странный

раскинул улицы бараков тьмы кромешной.

Там, неопределённостью окован, писал квартет «мишигене"один.


Какая, к чёрту, неопределённость?

Задушен газами в Освенциме с семьёю.

Задушен вместе с песней и квартетом,

и оперой, написанной в стенах, —

не «плача на брегах рек вавилонских»,

писал, творил натруженной рукою…

Гуманным антропологом, эстетом, —

он музыкой судьбы ввергает в прах!


Мелодия его кричит и плачет,

потом тебя баюкает в бараках…

И теме ностальгической и нежной

противопоставляет гром сапог.

…Сегодня ночью, вновь огнём охвачен,

взывает Юг о помощи от мрака,

детей прижав к груди, бомбоубежищ

опять наполнив чрево… Вэйз мир бог!


Виктор Ульман (1898, Тешен — 1944, Освенцим) — австрийский и чешский композитор еврейского происхождения. Родился в еврейской семье кадрового военного. В 1909 году семья переехала в Вену. Изучал право в Венском университете, брал уроки музыки у Йозефа Польнауэра, сблизился с шёнберговским кругом. В 1919 году переехал в Прагу и по рекомендации Шёнберга поступил под начало композитора Александра Цемлинского в Новый немецкий театр, где прослужил в должности капельмейстера с 1922 до 1927 год, затем на непродолжительное время возглавил оперный театр в городе Усти-над-Лабем, но быстро вышел в отставку из-за чрезмерной для небольшого городка радикальности репертуара. В 1929—1931 годах был дирижёром в Цюрихе, увлекся антропософией, открыл антропософскую книжную лавку «Новалис» в Штутгарте, в 1931 году вступил в антропософское общество Чехословакии. В 1933 году магазин разорился, Ульман с семьёй вернулся в Прагу. 8 сентября 1942 года вместе с женой и сыном Ульман был депортирован в лагерь Терезин, где в течение двух лет сочинял и выступал с концертами в музыкальном театре. 16 октября 1944 года его вместе с женой перевезли в Освенцим, где через два дня умертвили в газовой камере.

У дома Анны Франк

Прочитан весь дневник Я — девочка. Я — Анна.

Я не люблю зануд. Талантлива. Легка.

Воспитывают все и пилят постоянно.

Пытливый, острый ум и — детская рука…


Отрезана от войн дубовым книжным шкафом,

отрезана от звёзд и ветра, и луны…

Еврейское лицо — наследие от папы,

от мамы — лишь глаза, страданием полны.


 Ещё не влюблена, но слышу голос плоти.

Познаю ли любовь? Скорее «нет», чем «да».

Замедлен бег секунд. Полиция в пролёте

чердачных этажей. Нашитая звезда.


Написанный дневник хранит движенье мысли

и радость, и печаль, и горе сорванца!

Галактику вместил простой по виду листик.

Я — Анна, я — судьба, похожая с лица…

Александр Соколов

Бессмертный полк

Памяти деда посвящаю…

А враг куражился, сжигал

И наши села, и посёлки.

И за спиной солдат была

Москва и родина, и Волга.

Его призвали в пятьдесят,

Пахать имевшего сноровку,

И насмерть был приказ стоять:

И на троих одна винтовка.

По ним открыл враг шквал огня,

Земля смешалась с чёрным небом,

И даже плавилась броня.

Тот не поймёт, кто в пекле не был.

В бою добыл он автомат,

Со злостью действуя лопаткой.

Потом… со связкою гранат

Нырнул под гусеницы танка.

И всё: закончилась война…

Домой летела похоронка…

И вдовья плакала страна.

О, сколько их погибших, сколько?..

Враг задохнулся под Москвой.

Затем и в пух разбит под Курском.

Стал Сталинград, как в горле кость.

И вызрел, вызрел дух наш русский.

И вот пришёл Победный Май:

И слёзы, боль, шальная радость.

Дед о победе не узнал,

А я про подвиг его — знаю…

На фото он ну как живой,

В глазах улыбка, море чувств…

И он вступил в «Бессмертный полк»,

Со мной идёт плечо к плечу…

Юлия Талалаева

Горская быль

Братьям Газдановым из осетинского села Дзуарикау посвящаю…

Все семеро пали смертью храбрых.

Семь сыновей — родителям слава! —

Горских красавцев, на лицах — отвага.

Военной дорогой ехали — топали.

Двое погибли под Севастополем.


У Дзарахмата в Осетии дочка…

Взрывом отмечена горькая ночка.

Храбрым, надёжным был горский солдат,

В Новороссийске погиб Дзарахмат.


От горькой вести на сердце воронка:

На третьего сына пришла похоронка.

Нет сыновей — некого ждать.

От горя такого родимой не встать.


Горькое горе в военном котле…

Лежит Хасанбек в белорусской земле.

В родное село не придёт Созрико:

Погиб он под Киевом, дом — далеко.


Русский мороз пробирал до костей,

Мало в Осетии добрых вестей.

Отец постарел от печали такой:

Сын Махарбек убит под Москвой.


Проклятой войне наступает конец —

Дошёл до Берлина Шамиль — удалец.

Запомнят враги этот грозный урок.

В Берлине погиб последний сынок.


Старейшин увидев, всё понял отец:

— Шамиль! Нет, не правда! Войне ведь конец!

Из рук его внучка испуганно рвётся,

А сердце джигита порвалось — не бьётся.


В школьном музее черкески лежат,

Память хранят, забывать не велят.

Елена Асатурова

А вы целовались под ливнем

А вы целовались под ливнем колючей шрапнели,

что воздух вокруг рассекает с неистовым воем?

И кажется, если сейчас мы прожить не успеем,

то через мгновенье уже нас не будет с тобою?

Не будет весны с нашим первым бессонным рассветом,

кино на последнем ряду и весёлого «горько».

Не будут смеяться с утра наши общие дети,

с щенком лопоухим играя по прозвищу Борька.

А вы целовались у жизни своей на излёте,

которая может вот-вот оборваться? И завтра

уже не наступит. И рвётся, как птица, из лёгких

дыхание юности нашей, прошедшей внезапно…

И будут дожди слёзы лить над уставшей землёю.

И будут под ними гулять, целоваться и плакать,

забыв обо всем, как под ливнем шрапнели те двое

весной, под Берлином, в далёком таком сорок пятом…

Их расстрелять хотели на рассвете

Это реальная история, произошедшая с моим папой и его дедом в деревне Малые Угоны Курской области в 1942 году…

Их расстрелять хотели на рассвете,

Когда туман над полем полз змеей.

Там были бабы, старики и дети,

И мой отец со всей своей семьёй.

Деревней целой в ту шеренгу встали,

И каждый третий сделал шаг вперёд…

На их дворе, в углу, на сеновале

Два лётчика, два раненых… Орёт

Немецкий офицер про русиш швайне,

Блестит хрустящий хромовый сапог.

…Никто ему не выдаст этой тайны,

И шепчет мама: «Ты молчи, сынок,

Смотри в глаза фашистскому подонку

И про себя считай до десяти.

Уже плывёт по Сейму плоскодонка,

Чтоб к партизанам раненых свезти»…

Но вот подняли ружья полицаи,

И багровел, как свёкла, офицер,

Когда меж ними, бледный и усталый,

Встал староста:" Ты прыть свою умерь.

Откуда здеся взяться партизанам?

Все жители у нас наперечёт.

Вот посмотри, старуха Марьиванна,

Та целый день для вас хлеба печёт.

А дед Петро работает на кузне,

Клавдея с Зинкой в поле от зари

До самого заката. Карапузы-

Те целый день копаются в пыли…»

Он говорил, негромко, но солидно,

Да то и даром — бывший счетовод,

Не подавая перед фрицем вида,

Что сам душой болеет за народ.

Так каждому нашёл он оправданье,

И офицер, кривя в усмешке рот,

Сказал с акцентом — это, мол, собранье

Закончено, и список дал работ.

Все тихо разошлись, шепча молитвы,

Крестился дед, смахнув слезу у глаз.

То поле, где жнивье — как поле битвы,

Что выиграл их староста сейчас.

Кто слаб душой, поймёт его едва ли

И проклянет, и злобно плюнет вслед…

На опустевшем дальнем сеновале

Оставил лётчик с табаком кисет…

Слепило солнце, боком встав к зениту,

И отражалось в глянце сапога…

Не по делам судили, всё забыто,

И в лагеря сослали как врага…

А лётчик наш бомбил Берлин и Вену,

Спасая мир от нечисти людской…

И снилась та далёкая деревня,

И он шептал: «Спасибо, что живой»…

Земляника

Бой замолкал. Всё глуше были звуки

той канонады, что вспугнула птиц.

Деревья разметали ветви — руки,

чужой бронёй поверженные ниц.


Бой затихал. За дальним косогором

дымился танк, уже не видно чей.

И третий взвод с израненным майором

переходил вброд небольшой ручей.


Разрывами встревоженные птахи

вернулись в лес, ища остатки гнёзд…

А он лежал, в распахнутой рубахе,

как — будто бы к земле сырой прирос.


Как — будто утомился, на мгновенье

забыв про грохот, вой снарядов, крик.

И на губах искусанных свеченье —

Как алый сок поспевших земляник.


Он видел мать с лукошком, полным ягод,

он помнил запах и медвяный вкус,

и как крестил тайком на Пасху дьякон,

и как шептал уверенно: «Вернусь…».


Застыло небо и умолкли птицы,

так, словно смерть их прервала полёт…

А кровь бойца, что по траве струится,

здесь снова земляникой прорастёт…

Память

Что наша память — коротка, непрочна…

Давно земля травою заросла,

там где былых воронок многоточья

и на крови замешена зола.


Давно в свои вернулись гнезда птицы,

и только свист их режет тишину…

Но никогда домой не возвратиться

отцам и дедам, павшим в ту войну.


Их имена не занесут в скрижали

и потеряют в спешке ордена…

Вновь где-то бой… А вы нам завещали:

«Война не повторится никогда».


Но память коротка. На нитке тонкой

висит судьба планеты всей, пока

кладёт цветов букет рука ребёнка

к могиле прадеда — солдата РККА…

Елена Пронь

Тебе, солдат, земной поклон

Попалось фото на глаза

На нём солдат, нелёгок путь…

Но не блестит в глазах слеза,

Хоть друга рядом не вернуть..


В его глазах застыла боль…

Земля в любви здесь не поёт,

А, словно, жертвует собой

И вместе с ним сама умрёт…


Он друга на своих плечах

Несёт до мирной тишины…

Погасший свет в его очах

Зажжётся там, где нет войны,


Где радость и любовь живёт,

Куда стремится всей душой!

Святая вера мир спасёт…

Он расквитается с войной.


Тебе, солдат, земной поклон

За счастье мирной тишины!

За жизнь, за наш спокойный сон,

Где взрывов нет и нет войны…

Мик Александров

Орден

К очередной годовщине Курской битвы, участником которой был мой дед. Это его рассказ, который я слышал с детства, и попытался воспроизвести.

Моему деду, Абрамову Якову Ивановичу, посвящается…

Дни стояли жаркие и безветренные, да и то, июль на дворе. Если бы не война, самое время сенокоса, погода прямо балует, заготовить сена в такое лето труда не составляет.

Яков сидел на краю оврага, укрывшись от палящего, полуденного солнца под кустом орешника и ждал ездовых, которые не известно где болтались уже часа три, вместо того, что бы поторопиться привезти термоса с обедом. «Не найдут что-ли кухню», -размышлял он, «так ведь ездил сам с ними вчера, показывал, рядом со штабом, что там искать?»

Старшиной сто двадцати двух миллиметровой гаубичной батареи Яков стал недавно, весной, когда после второго ранения и удаления малой берцовой кости правой ноги его начисто списали из полковой разведки. Сначала было обидно, со своим взводом он просто сроднился, больше года вместе. Сколько вылазок за линию фронта, «языков» полтора десятка на счету. И вдруг старшиной, да ещё в гаубичную батарею. По фронтовым меркам гаубичники — глубокие тыловики, уж лучше бы полковая артиллерия, согласно военной специальности Яков как раз командир орудия, сорокапяток. Но приказ есть приказ, за шесть лет службы к дисциплине он привык.

И вот теперь они сидят в глубоком армейском тылу, третий эшелон. Сидят, конечно, весьма относительно, за последнюю неделю четыре раза меняли позиции, бойцы и командиры измотались по полной, перелопатили тонны земли. Если с первой позиции они нанесли удар по квадратам, ранним утром пятого июля, то потом просто переезжали с места на место, пока не оказались на склоне этого оврага, похоже на самом деле в глубоком тылу. В ближайшем к ним населённом пункте, под названием Молодечно, располагался штаб их тринадцатой армии. Там же находились и полевые кухни их полка, куда Яков и отправил за обедом двоих ездовых.

Звуки боя не стихали уже несколько дней. Через Молодечно двигались к передовой колонны танков, самоходок, тягачей с орудиями и орудиями на конской тяге. «Похоже бои идут очень серьёзные», - понимал Яков, «столько техники и народа не было даже под Сталинградом, а мы так в своём овраге и просидим.» Он поднялся взглянуть не видать ли ездовых, как вдруг с северной стороны позиций батареи увидел сначала столбы пыли, а потом танки. «Что это они к нам, через овраг?» — подумал Яков, и в это время передний танк резко остановился, покачивая стволом, пыль пролетела, и Яков явно рассмотрел:

— Ёлочки зелёные… немцы! — закричал он и рванул на позиции.

На бегу заметил, как четвёртое орудие осело на бок от взрыва, как огненные вспышки с комьями земли заметались по позиции батареи, как от третьего орудия несколько человек кинулись к НП.

— Куда, — заорал Яков, как будто его могли услышать, сам между тем тоже бежал к наблюдательному пункту.

Брёвна командирского блиндажа были разворочены и торчали в разные стороны. Сам комбат, капитан Дерягин сидел на дне хода сообщения, держась двумя руками за шею, сквозь пальцы сочилась алыми струйками кровь, и хрипел. Яков присел перед командиром:

— Танки, товарищ капитан, танки слева!

— К орудиям старшина, командуй, — прохрипел комбат, выплёвывая кровь. Затем окровавленной ладонью начал толкать Якова, показывая, куда тому надо бежать. Метнувшись по ходу сообщения в сторону позиций первого и второго орудия, старшина столкнулся с санитаром.

— Там комбат! — Махнул рукой в сторону НП.

— Знаю! — Проорал санитар, не останавливаясь.

Расчёт второго орудия, под командованием сержанта Димки Соколова уже разворачивал гаубицу.

— Батарея, орудия на прямую наводку! — скомандовал старшина.

— Знаю Яков, — Димка показал рукой, — давай к первому, там все необстрелянные.

Весь расчёт первого орудия сидел в окопе.

— Из мати вашу мать! — чего-чего, а виртуозно матерится старшина умел, — к орудию, в бога, душу, пере-мать.

Яков спрыгнул в окоп и начал выталкивать бойцов.

— Орудие на прямую наводку! — И, оттолкнув замешкавшегося наводчика, сам припал к панораме и начал бешено крутить ручку вертикальной наводки.

— Снаряд, снаряд, мать вашу, мухи сонные!

В это время грохнуло второе орудие, башня вырвавшегося вперёд лёгкого танка оторвалась и, сделав сальто в воздухе, улетела назад, сам танк, проехав по инерции еще немного, встал. Расчёт зашевелился, лязгнул затвор орудия, Яков поймал в перекрестье прицела гусеницу второго танка «Тигр».

— Выстрел! — «Тигр» крутанулся и тут же получил второй снаряд в борт от Соколова.

Ещё три танка и одна «Пантера», успевшие вползти в овраг, на секунду остановились и начали пятиться, продолжая посылать снаряд за снарядом по позиции батареи. Яков махнул наводчику:

— К орудию! — сам встав между первым и вторым расчётами командовал, — второе орудие по «Пантере», первое по замыкающему «Тигру», огонь!

Выстрелы почти слились, «Пантера» закрутилась, расстилая гусеницу, «Тигр» уходил за склон.

— Огонь!

«Пантера» густо задымила, экипаж выскочив укрылся за бронёй ближайшего танка. «Тигры» уходили. Когда ствол последнего танка скрылся за склоном, старшина скомандовал:

— Прекратить огонь!

В овраге смачно дымили «Тигр» с «Пантерой», да, нелепо уткнувшись в кусты, стоял лёгкий танк без башни.

— Вот это мы им дали, — молоденький сержант, командир второго орудия, растерянно улыбался, обводя глазами расчёт.

— Ага, особенно ты, — Яков беззлобно ругнулся.

Подбежал Соколов:

— Яков Иваныч, товарищ старшина… дым от «Пантеры», ничего не видно.

— Нормально, Дима, нормально. Случайно они на нас нарвались, к штабу шли, наверное. Потери есть?

— Я послал к первому и второму. Блиндаж командирский… первым выстрелом.

— Видел, Дерягин ранен, в шею.

Прибежал посланный Соколовым боец:

— Товарищ сержант, у первого расчёта шестеро погибших, двое ранены, легко, сами перевязались. У второго повреждено орудие, тоже двое раненых, остальные целы. Комбат ранен, осколок в горло, санитар сказал — легко, говорить только не может, замполит с командиром взвода управления и связист убиты.

— А где взводный огневого? — спросил Яков.

Младший лейтенант Зыков прибыл на батарею с последним пополнением, дней десять назад. Маленький, краснощёкий мальчишка, восемнадцати лет, прямо с курсов.

— Да вон, сидит в окопчике, плачет, маму зовёт.

Старшина с сержантом пошли к окопчику. Лейтенант сжавшись в комок сидел на дне и вращая глазами причитал:

— Я не хочу, мамочка, мамочка, я не хочу.

— Товарищ старшина, начальство! — Крикнули от первого орудия.

Яков развернулся и быстро направился к позиции первого. На батарею на скорости влетели три «Виллиса», из первого на ходу соскочил генерал, несколько старших офицеров выпрыгивали из машин. Старшина подобрался, поправил пилотку.

— Где комбат? — не дал доложить генерал.

— Ранен, товарищ член военного совета, — Яков генерала знал, весной в госпитале он вручал награды, в том числе и старшине Абрамову, медаль «За отвагу».

— Остальные?

— Убиты, товарищ генерал.

— Все?

— Командир огневого взвода, младший лейтенант жив, в окопчике сидит, испугался немного, пацан совсем, товарищ член военного совета.

— Кто командовал батареей?

— Старшина Абрамов! — вскинул руку к пилотке Яков.

— Орден! — генерал обернулся к офицерам и протянул руку, — орден!

Один из полковников открыл портфель и протянул члену военного совета красную коробочку.

— Спасибо, старшина, — генерал открыл коробочку и протянул Якову орден Красной звезды. — Спасибо, — и уже всем, — спасибо, товарищи артиллеристы, Всех к наградам, всех.

Двое бойцов подвели раненого комбата и усадили в одну из машин.

— Младшего лейтенанта сюда, — высокий полковник махнул, подзывая автоматчиков, приехавших с командирами.

Привели взводного и усадили рядом с комбатом. Машины развернулись и быстро поехали в сторону Молодечно.

На следующий день назначили нового комбата и офицеров, батарею пополнили личным составом. Всех участвующих в бою наградили медалями, член военного совета слово сдержал. Через месяц вернулся капитан Дерягин, только не на батарею, а в штаб полка. О судьбе краснощёкого младшего лейтенанта никто ничего не знал.

Ольга Якубовская

Эхо войны

Эхо все той же прошедшей войны

Звучно в груди отдается.

Ветры над полем все также вольны,

И память еще не сдается.


Окопы забыты в далеких местах.

Не хожены тропы к ним стали.

Цветы полевые на русских полях

Все раны давно зализали.


Воины, павшие, где-то лежат…


Это им песня поется!

Не повернется время назад.

Вечная Слава несется!


В сквере, под тенью плакучих ив,

Памятник ВОВ, погибшим…

Советский солдат вечно жив!

В горячем бою победивший…


Герои той самой страшной войны

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 387