электронная
100
печатная A5
526
18+
Дома мы не нужны

Бесплатный фрагмент - Дома мы не нужны

Книга вторая. Союз нерушимый

Объем:
328 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4245-3
электронная
от 100
печатная A5
от 526

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1. Профессор Романов. Первый государственный визит

В пятницу — пятого января по новому стилю — Алексей Александрович не проспал. Чуть слышно звякнул колокол и он открыл глаза, потягиваясь на жестком ложе. Впрочем совсем тонкая подстилка на досках — курпача, длинная настолько, что ее получилось сложить по длине вдвое, да еще подвернуть оставшийся край вместо подушки — так вот, этой ночью ни жалкое подобие матраса, ни храп соседей, ничто иное не помешало профессору выспаться, пожалуй впервые за последние дни.

А соседей, кстати в гараже уже не было. Более того — за неплотно прикрытыми воротами слышен был голос Валеры Ильина: комендант уже кого-то распекал.

Романов ловко спрыгнул со своего второго яруса на пушистый мех. Еще недавно эта шкура неизвестного ему животного, как и несколько точно таких же, устилали земляной пол в центральной хижине сомалийского анклава, а теперь приятно грели его голые ступни. Алексей Александрович улыбнулся, вспомнив, как полковник Кудрявцев упирался, не разрешая Ильину облагородить этими шкурами их скромное жилище, и как элегантно убедил его комендант, показав ему пальцем на обрезные доски метровой длины, устилавшие собой пол в гараже ровно посредине:

— Заодно и ящики с патронами прикроем, Александр Николаевич; подальше от лишних глаз.

Там, под этими досками — в смотровой яме — действительно хранились основные запасы и патронов, и гранат, и много чего еще, и командир нехотя согласился:

— Ладно, неси. Можно подумать, это секрет для остальных.

— Секрет, — подтвердил Валерий, — только мы вшестером, да Холодов с Левиным знают — они туда ящики и опускали.

— Еще Оксану с Бэйлой приплюсуй — вот почти половина лагеря и набирается, — пробурчал недовольно командир.

И вот теперь профессор Романов стоял босыми ногами на одной из шкур, а прямо под ним — в полуметре, не больше — затаились тысячи смертей, привнесенных из далекого будущего, и он этого совершенно не боялся. Более того, ему было хорошо и спокойно, что эти ящики защитного цвета лежат именно здесь, а не где-то в другом месте — в том же сирийском анклаве, или, к примеру, у итальянцев.

— Итальянцы! — как и вчера профессора обожгла мысль, что его оставили в лагере, ведь никого рядом — ни командира, ни остальных парней — в гараже не было, а в приотворенные ворота пробивались веселые солнечные лучи.

Он быстро, даже не отметив, как сегодня ловко получилось, оделся и обулся, туго затянув шнурки на берцах, и выскочил на улицу. Здесь его встретило солнце — пока еще ласковое, не такое обжигающее, как в полдень и чистый, помытый вчерашним ливнем лагерь, по которому уже сновали люди. Впрочем, большего всего их было в столовой, которая опять переместилась под открытое небо. Профессор поднял голову — сегодня наверху не было ни облачка; все что можно было, небеса извергли на землю вчера.

Совсем рядом — метрах в пяти-шести от ворот гаража — доцент Игнатов наскакивал на коменданта. Он и прежде отличался живым характером — теперь же, в новом для них мире — энергия била из него ключом. Вот и теперь, оглянувшись и заметив профессора, Роман Петрович мгновенно схватил его за рукав, попытавшись привлечь его на свою сторону в споре с Ильиным. Совсем скоро Алексей Александрович был препровожден вместе с Валерием и топтавшимися за ним Левиным и Дубовым в самый конец лагеря — туда, где на неогороженной пока территории свободно располагались фургон-лаборатория, оставшийся вчера без колес, и две модульных электростанции с запасом топлива, которое, по приказу командира, Ильин должен был как-то рассредоточить. «Во избежание…», — как выразился полковник.

Но Игнатов стремился не к ним — его целью была тележка, груженая раньше мешками с кукурузой, естественно припрятанными уже куда-то хозяйственным комендантом. Всем была хороша телега — металлическая, на резиновом ходу; ее борта сверкали синей краской не хуже импортного автомобиля… Единственное, что оказывается не устраивало в ней Романа Петровича — отсутствие одного пустячка: того, что в русской телеге называлось оглоблями.

— Ну пожалуйста, — доцент отпустил рукав Романова и вцепился теперь уже в коменданта — как видно, не в первый раз за утро, потому что Ильин обреченно вздохнул, — тут же делов на полчаса, приварить такую же фиговину к телеге под моих верблюдов, и я на ней куда хочешь — да хоть к тем же итальянцам сегодня…

Он пнул ногой «водило» фургона и опять призвал — теперь уже взглядом — Алексея Александровича к поддержке. А последний вдруг весело рассмеялся — представил себе такой государственный визит — президент России едет к премьер-министру Италии («Как там его, нынешнего?» — профессор помнил только Берлускони) на верблюдах. Он тут же поделился своим хорошим настроением с товарищами; на громкий смех конечно появился Анатолий Никитин. Его хохот был еще оглушительней; оказалось, он тоже хотел предложить нечто подобное — отправиться делегацией к итальянцам… в мусорном контейнере, который уже был готов к путешествию в паре с «Беларусью».

— А что? — хитро подмигнул всем тракторист, — там внутри сухо, чисто, ветер не дует; домчу до итальяшек — глазом моргнуть не успеете. Экономия опять же — не надо автомобили гнать.

— Ага, — поддел его Виталик, — командира тоже в мусорный ящик посадишь?

— Ну.., — несколько смутился Никитин, — товарищ полковник может и со мной, в кабине — мы в ней зимой с бригадой спокойно умещались. А бригада лесорубов, чтобы вы знали — это четыре человека. Не самых маленьких человека (он критично оглядел тщедушного доцента), да еще в костюме вальщика леса…

— А где, кстати, Александр Николаевич? — профессор вспомнил первую мысль, пришедшую в голову утром.

— Опять в поиск ушел, еще затемно, — махнул рукой Ильин.

— И опять без «охраны»? — Романов огляделся, ожидая увидеть злющих израильтянок.

— Да где там, — рассмеялся Валерий, — они наверное по очереди не спали — караулили его; так вчетвером и ушли. С Левиным, конечно.

— Сильно Александр Николаевич удивился? — тоже рассмеялся профессор.

— Нет, — улыбка на губах коменданта внезапно пропала, — сказал только, чтобы девчата потом не пожалели, что напросились в этот самый поиск.

Романову тоже расхотелось смеяться. Он помнил, чем обычно заканчивались такие предчувствия полковника Кудрявцева. Алексей Александрович поспешил нарушить наступившую тишину — видно было, что всем, даже весельчаку Анатолию пришли в голову подобные мысли:

— Ну так в чем же дело, Валерий Николаевич? Роман Петрович ведь не для себя просит — на этой телеге не меньше тонны груза увезти можно, никакой внедорожник столько не утащит. И экономия налицо. Все логично.

— Логично, — кивнул Ильин, — да я и не отказываю. Просто подождать немного надо — Левин вернется, я его до самого вечера работами сварочными загружу. А для твоих верблюдов…

— Верблюдиц, — поправил хмурый доцент.

— Ну верблюдиц, — покладисто согласился комендант, — тоже есть работа, и тоже срочная.

Дослушать, чем именно решил загрузить сегодня гужевой транспорт Ильин, профессору не дали. Не дала никарагуанка, выскочившая из фургона на громкий смех парней. А может, это Игнатов так сильно пинал по водилу, пытаясь достучаться до совести Ильина.

Таня-Тамара тут же, как и обещала вчера, потащила Алексея Александровича сначала на утренний моцион (хорошо хоть сама не заскочила в туалет следом за Романовым), а потом в столовую. При этом она называла профессора Алешей (кто научил?!) и практически не умолкала. Очень скоро он узнал, что Орейра сегодня превосходно выспалась; что в фургоне с ней, кроме больной Сары ночевала ее израильская подруга Мария и русская медсестра Люда («Ага, — с облегчением внезапно отступившей ревности подумал профессор, — доктора куда-то отселили»). Таня-Тамара подкладывала ему новые бутерброды с холодным мясом, которые им в большой тарелке принесла почему-то сама Егорова, улыбнувшаяся никарагуанке очень хитро, с взаимным перемигиванием. Бутерброды со сладким горячим чаем шли на ура; профессор наслаждался и превосходно приготовленным мясом (не то что вчера — вкуса тех пельменей он просто не запомнил), и беседой, которая очень скоро переросла в урок русского языка — для никарагуанки, естественно.

И все таки где-то глубоко в душе Алексею Александровичу не давала полностью наслаждаться этим чудесным утром какая-то заноза — наверное та, которая поселилась в нем после слов коменданта. Эта заноза ворочалась внутри Романова и грозила вырваться наружу; и вырвалась — когда недалеко за пределами лагеря зашумели.

Профессор первым вскочил на ноги; недопитая кружка с чаем осталась на столе, а сам он, ухватив за руку Таню-Тамару, помчался к выходу из лагеря, чтобы, обогнув его вместе с девушкой, оказаться через минуту в березовом лесочке — там, где в первый день их злоключений были похоронены жертвы русской общины. Их было трое — Кристина Иванова, однофамилица беглеца, погибшая под лапами древнего саблезубого хищника, и парень с девушкой, так и оставшиеся безымянными. Те похороны были тихими, без длинных речей — лишь командир сказал несколько слов под сдавленные рыдания девушек, да Благолепов, бывший поп, остался после церемонии, не поднимая глаз на полковника, с упрямо сжатыми губами — все-таки решился проводить погибших в последний путь по христианскому обычаю.

Теперь рядом с этими могилами лежал еще один труп — завернутый в несколько слоев полиэтиленовой пленки, в которой Романов узнал вчерашние накидки от дождя.

— Витька Иванов, — Никитин первым нарушил молчание в толпе, окружившей вытянувшееся на траве тело и четверку поисковиков, которые и доставили его сюда, — кто его?

— Тот же, кто и кардинала, — угрюмо ответил командир.

— Ага, — вспомнил тракторист, — удар тупым твердым предметом по темечку.

Он сунулся вперед, чтобы развернуть полиэтилен.

— Не сметь! — воскликнул полковник.

— Не надо, — поддержали его почти одновременно израильтянки, и Анатолий отдернул руку, поднимая недоуменный взгляд на девушек.

Только теперь профессор заметил и их неестественную бледность, и то, с какой силой сжимают пальцы Оксаны с Бэйлой верное оружие. Он опять вспомнил предостережение Кудрявцева и содрогнулся — что же скрывала под собой эта пленка?!

А между тем комендант уже распорядился насчет лопат; полковнику на этот раз показать мастерство не позволили; крепкие парни, часто сменяясь (даже профессор с доцентом внесли посильную лепту), очень скоро заглубились в землю настолько, что их даже пришлось останавливать. И вот уже при помощи все тех же брезентовых ремней и двух сколоченных досок тело было внизу — так что Романову, да и большинству собравшихся здесь его уже не было видно. Впрочем, все смотрели не туда, а на командира, и видели, что он никак не может подобрать последние для Иванова слова.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — наконец начал он с общеизвестной фразы, — не буду выдумывать сейчас добрые слова о Викторе Федоровиче Иванове. Одно скажу — он попал сюда вместе с нами; вместе с нами встретил первые невзгоды — неважно, как встретил — он был одним из нас. И здесь, сейчас, никому; слышите — никому! — не позволено лишать жизни человека. А тот кто сделал это, — палец Кудрявцева показал вглубь могилы, — уже не человек. И скоро он узнает об этом. И очень пожалеет.

Все. Земля тебе пухом, Виктор Федорович.

Полковник нагнулся, бросил вниз три горсти земли и, не оглядываясь, направился в лагерь…

Когда профессор с никарагуанкой остановился у трактора, готового в путь, полковник уже был спокоен и деловит; он даже посмеялся над предложением Никитина касательно визита к соседям в мусорной будке. А когда тракторист рассказал о верблюдах и Берлускони, рассмеялись и Тагер с Гольдштейн. Никитин с Игнатовым переглянулись — они явно хотели добавить об экономии солярки и бензина, но командир остановил их решительным жестом — казалось он читал их мысли:

— Есть вещи, на которых нельзя экономить. И престиж государства (он так и сказал — государства) — одна из них. К тому же, может придется еще кое-куда съездить… Нет, едем на двух внедорожниках: на джипе — спецгруппа и… Орейра (профессору показалось, что Кудрявцев чуть заметно ухмыльнулся); на «Эксплорере» — Левин с…

— Левина прошу оставить, Александр Николаевич, — выступил вперед Ильин, — уж больно много работы у нас для сварщика, а Борис у нас один. И Дубов тоже мне нужен.

— Вообще-то я тоже могу со сваркой, — удивил его командир, — но… ладно, уговорил.

Тогда второй экипаж — Холодов, Володин, Ирина Ильина; естественно, «наш» итальянец Василий Луччи и…

Вперед выступил доктор Браун; удивительно — его всегда чуть высокомерное лицо сейчас было просящим, даже — показалось Романову — умоляющим.

— Эге, — подумал Алексей Александрович, — а не решил ли доктор сменить место жительства — переехать, так сказать, в свободную Европу. Я бы тебя так просто не отпустил…

Но решал тут не профессор; командир после недолгой паузы кивнул:

— Доктор Браун. Ну и естественно, Никитин на тракторе. Предупреждаю — все, кроме спецгруппы идут в рейс грузчиками (он тут же перевел это на английский — для доктора, ну и для Тани-Тамары, конечно. На итальянский, для Луччи, никто переводить не стал — он и так за два дня вполне квалифицированно освоил эту профессию). Так что, Валерий Николаевич, распорядись — в прицеп пару лопат и… отыщите чемодан Иванова. Собрать в него все вещи… я повторяю — найти и собрать все. Чемодан к нам в машину. Все, готовьтесь — через десять минут выступаем.

Сам он кивнул Оксане с Бэйлой и профессору: мыть руки и пить чай — рейд может оказаться очень долгим. Командир с девушками отправился в сторону санузла («Отмывать руки!» — догадался Романов), а его самого опять препроводили в столовую — конечно же Таня-Тамара. Чай — ни остывший, ни горячий, принесенный Зинаидой в другой кружке, в горло не лез. Зато его с удовольствием пила никарагуанка, успевая допрашивать Алексея Александровича о событиях последнего часа.

Впрочем она прервалась сразу же, как по другую сторону от профессора на лавку опустился Кудрявцев. Рядом сели две девушки — спецгруппа была в полном составе. А Егорова уже несла чай — на этот раз в чайнике — сахар и все те же бутерброды. Командир в столовую пришел тоже не с пустыми руками — он поставил на стол бутылку из-под коньяка — того самого, которым они отпраздновали победу над седым исчадьем ада (что бы там не говорила Оксана Гольдберг).

— Ого! — первым подскочил тракторист, — помянем Витьку?

— Поставь! — такой голос командира заставил бы даже статую исполнить приказание.

Никитин мгновенно исчез. А к столу подошла Рая Орлова. Профессор помнил, как эта помолодевшая продавщица городского рынка злорадствовала в первый день — азербайджанец, хозяин деликатесного товара, которым она торговала, никогда больше не увидит ни своего прилавка, ни его содержимого, ни ее саму. А вчера оказалось, что это совсем не так. Но к столу она подошла не с упреками в адрес Романова.

— Разрешите? — она коснулась треугольной пластиковой бутылки; командир кивнул, и девушка взяла ее в руки, — Точно. Такие у нас в соседнем городе, в Камешково, подпольно разливали — весь Ковров завалили своей «продукцией». Триста рублей бутылка. Я и сама сколько таких из под полы продала.

Раиса немного смутилась, а потом с вызовом посмотрела — почему-то на профессора. А тот взгляда не отвел, даже кивнул ей:

— Хорошая цена. Раз в двадцать дешевое настоящего. И главное — не отравились ведь.

Он с довольным видов осмотрел рядом сидящих — все, кроме никарагуанки, попробовали этот «нектар». Алексей Александрович не был ценителем благородных напитков, но на званых обедах и раутах приходилось всякое пробовать, в том числе и очень редкое и дорогое. Так вот, в этой пластиковой бутылке, на его взгляд, коньяк был ничем не хуже.

— Что-то много у нас из Коврова сюда попало, — проворчал подошедший комендант, — и Нина с Раисой, и Холодов вон там службу проходил…

— Ага, — подхватил командир, — и пулеметы наши, «Корд» — так и расшифровываются вроде — «Ковровские оружейники делают»; да и первый свой автомат Калашников сделал на заводе Дегтярева.

— А матрас, — ну тот, что на части разобрали и дети на них теперь спят, — пояснила Раиса, — на «Асконе» сделали — тоже ковровская фирма.

— Да и я, — помялся Ильин, — как-то блоки газобетонные на стройку покупал — тоже на ковровском заводе силикатного кирпича.

— Хватит про Ковров, — оборвал воспоминания Кудрявцев, — если уж говорить о каком городе — так о том, который ты, Валерий Николаевич, — обещал нам построить (комендант поперхнулся, так что подскочившему трактористу пришлось стукнуть его по спине) — вот про этот город и беседуйте — название ему, что ли, придумайте.

А тракторист подскочил не случайно — полковник как раз открыл бутылку. Вдохнув глубоко носом воздух вместе с резким ароматом из полной треугольной емкости, Анатолий скорчил сначала недоуменную, а потом обиженную физиономию — обманули! — и снова скрылся из глаз.

Аромат химической лаборатории тем временем перебил даже запахи готовящегося обеда и командир поспешил закрутить пробку обратно.

— Знающие люди, — теперь едва не поперхнулась Оксана, которая, к удивлению Романова, как ни в чем не бывало завтракала, как и Тагер, — знающие люди, — повторил Кудрявцев, — утверждают, что это какая-то пластмасса. Проверь, Валерий Николаевич, может пригодится.

— Хорошо, — комендант сунул бутылку в карман, — он явно думал сейчас о другом — может о Левине со сваркой, или о верблюдицах доцента Игнатова; а может, уже и о будущем городе. Впрочем, он тут же встрепенулся, вспомнив о задании, — все готово, Александр Николаевич, чемодан собрали — можно ехать.

Все дружно рассмеялись — Ильин словно в круиз их отправлял.

— Ну, значит, поехали, — командир упруго вскочил на ноги, а вслед за ним и все остальные.

Джип уже стоял на открытом пространстве; дверца его багажника была открыта — там стоял чемодан Иванова, так же набитый вещами, как в первый день.

— Первого января, — вспомнил вдруг профессор, — в Новый год нового мира. А сейчас уже пятое.

Рядом с чемоданом сидел с независимым видом Малыш и Алексей Александрович понял — никакая сила, кроме может быть прямого приказа командира, не сгонит пса с этого места. Кудрявцев лишь кивнул, улыбнувшись, и закрыл дверцу багажника. Он сам сел за руль «Вранглера»; рядом как всегда держала наготове свой «Бенелли» Оксана, а сзади… сзади между снайпером и Алексеем Александровичем — Алешей — сидела Таня-Тамара: тоже с оружием, пистолетом Макарова в кобуре. Кобуру она повесила на выданном ремне на правой стороне, а ее левая нога «грела» Романова. Особенно горячим было ее бедро; Алексей Александрович ощущал это через два камуфляжа — свой и никарагуанки — но ничто не смогло бы сейчас заставить его отодвинуться в сторону.

Впрочем, это не помешало профессору внимательно выслушать вопрос полковника.

«Вранглер» вырулил на прямую, отъехав от лагеря в сторону реки метров на триста, и поехал по пойме вниз по течению реки; медленно — так чтобы не отставал трактор.

— Так что там насчет четырехсот метров в год, — удивил Романова командир первым вопросом, — это действительно так происходило?

— Да, — справился наконец с изумлением Алексей Александрович, — не то чтобы они прямо так — по полшага в час передвигались. Нет — найдет племя долину какую удобную для жизни — корешки там, стада животных; льва пещерного из логова выгонят, а сами поселятся. И живут там год, два, десять… А потом или еда кончится, или племя расколется и новый вожак двинется искать новую долину…

— И нового пещерного льва, — хмыкнул полковник, — а они сейчас еще живут?

— Живут, — кивнул головой профессор; он видел, как командир посмотрел на него в салонное зеркало и тут же вернул взгляд вперед, а затем на приборную доску. Романов понял, что командир отмеряет расстояние — все те же пять километров — по спидометру, чтобы не промахнуться.

— Ага, — понял Алексей Александрович, — значит эта дорога ему незнакома; значит в поиск они ходили не здесь, скорее всего… лесом, где и нашли Холодова. Что же все таки с ним произошло?

Вслух же он продолжил вчерашнюю лекцию — ту ее часть, что так удачно вчера пропустил:

— Значит никто не может сказать, когда наши пралюди доберутся досюда — ведь реальность-то здешнюю мы уже изменили.

— Это как? — задала вопрос Оксана; она сидела, полуобернувшись к заднему ряду сидений и переводила. Профессор предпочел бы, что бы ни Тагер, ни тем балее Таня-Тамара не слышали продолжения лекции, но что поделать!

— Ну вот мастодонта убили, оленя; а может он должен был на ужин тем самым людям попасться. Ну и многое другое. Во всяком случае сейчас никто, даже тот, кто нас сюда послал, не скажет, когда они тронутся в путь — завтра, через год, или, может быть, через двести лет.

— И поэтому…

— И поэтому тот самый компьютер, скорее всего получивший команду обеспечить нашу встречу, не мудрствуя лукаво, сделал нас долгожителями — теми самыми Горцами. Чтобы дождались. И сколько нам теперь отмерено, вряд ли кто сможет сказать…

— Но это же.., — вскричала Гольдберг, — замечательно!?

Это было скорее вопросом, чем утверждением, и Романов поспешил успокоить девушку:

— Конечно, замечательно! Но не для всех — только для тех, кому, в общем-то, и поручили выполнить это задание — то есть тому, кто произнес сакраментальную фразу о собственной ненужности — для двенадцати девушек и двенадцати парней из каждого анклава. Тех, естественно, кто остался жив.

— А остальные? — не унималась девушка.

— А остальные — прицепы; только ты это слово не переводи, — поспешил он остановить Гольдберг, — еще обидятся. Это я так назвал всех, кто попал сюда случайно, потому что оказался рядом с кем-то из двадцати четырех. Вот как Бэйла с Таней-Тамарой.

Он впервые подумал о том, какая пропасть теперь разделяет его с никарагуанкой; тревожно посмотрел на нее. Но девушка, выслушав перевод, посмотрела на него со спокойной улыбкой; Алексей Александрович сказал бы даже, что в ее взгляде было что-то большее, чем обычное любопытство, но… Автомобиль вдруг мягко затормозил и командир буднично сказал: «Приехали».

Романов отвел взгляд от Тани-Тамары и перевел его вперед — там, за лобовым стеклом, метрах в тридцати-сорока на них с таким же любопытством смотрело целое стадо оленей, впереди которого нетерпеливо бил копытом большерогий красавец, точно такой же, какой уже попадался им в лесу. Гигантскому грациозному животному скорее всего небольшой внедорожник не показался грозным соперником, но вот рядом остановился второй внедорожник, потом «Беларусь» с большим прицепом; трактор тут же заглох, выпустив кверху черный выхлоп дыма из глушителя.

Последнее скорее всего и спугнуло зверя — он повернул налево, видимо собираясь обогнуть неведомое рычащее животное по широкой дуге вдоль леса и зашагал, а потом помчался, высоко вскидывая длинные ноги. Следом побежали более мелкие, но не менее грациозные оленихи — во всяком случае раскидистых рогов у них не было; у них вообще не было никаких рогов — машинально размышлял профессор, и вдруг встрепенулся: за подпрыгивающими серыми боками животных, за редкими стволами деревьев проглядывались какие-то развалины И это именно к ним относилось последнее слово полковника Кудрявцева.

За деревьями что-то замельтешило; вроде кто-то забегал. Автомобили отделяло от леса все те же триста метров, и их явно пока не замечали. А вот убегающую добычу заметили — раздался чуть слышный крик-команда, и вслед убегающему стаду раздались выстрелы:

— Раз, два, три, четыре, — считал командир, — что же они так мажут-то?

Видно было, что ему безумно жаль впустую потраченных боеприпасов — ведь еще вчера это были их патроны, и их автомат.

— Последнего ранили, — это по-английски отметила Бэйла и полковник скомандовал:

— Добей!

Снайперская винтовка, оказывается, уже следила за животными (а может, за людьми?) в открытое окно «Вранглера» и в замкнутом пространстве громко хлестнул выстрел. Последняя самка подогнула на бегу передние ноги и так — безрогой головой вперед — врезалась в траву.

В итальянском лагере кто-то счастливо заорал, но тут же умолк, видимо поняв, что трофей этот чужой. Кудрявцев тоже решил так, и улыбнувшись, прокомментировал:

— Ну вот, не с пустыми руками в гости приехали… Но четыре патрона мимо!

Машины и трактор остались на месте, только развернулись капотами к лесу, готовые в любой момент рвануть на помощь парламентерам. А их было трое. Это решение командир озвучил, собрав всех за прицепом. Трактор, а за ним несколько слоев металла бывшего мусорного прицепа давали надежную защиту, и только тут профессор подумал, что эти четыре патрона незадачливого стрелка могли попасть и в них — в самого Алексея Александровича, в командира, или, к примеру.., в Таню-Тамару.

Поэтому, шагая в составе трех представителей русской общины к лагерю, он был настроен более чем негативно к итальянцам. Командир видимо почувствовал его состояние, потому что не доходя метров сорока до кромки леса, остановился, и еще раз повторил инструкции, данные ранее профессору и Оксане.

— Еще раз повторяю, Алексей Александрович, — с нажимом в голосе повернулся к Романову полковник, — твое дело — перевод слово в слово и никакой отсебятины. Мы не находили Холодова и кардинала, мы ничего не знаем об окружающем мире. Я думаю, что кто-то там, — он показал рукой на итальянский лагерь, — знает русский… Мы думаем…

Командир повернул голову к израильтянке и та, блеснув глазами от ярости так, что Романов поспешно отвернулся от девушки, согласилась:

— Определенно знает.

— Поэтому если я иногда буду вроде как проговариваться — на русском, естественно — попрошу не удивляться, хотя бы внешне, — он взял за локоть Гольдберг, успокаивая девушку, чем-то явно расстроенную, а так.., — мы пришли познакомиться и… торговать.

— Торговать? — изумился профессор, — ни о чем подобном за тракторном прицепом Кудрявцев не говорил. Только тут Романов вспомнил о каких-то мешках в багажнике, за чемоданом, — думаешь им нужны твои… наши доллары и евро?

— Нужные вещи, конечно не продадут, — усмехнулся командир, — только откуда они знают, что нужно в этом мире, а что не очень?

— А тот гад, с тяжелым тупым предметом?

— Это не твоя проблема, — посуровел полковник, — ты, главное, от нас с Оксаной не отставай, и почаще оглядывайся.

Между тем от леса отделилась группа людей — тоже из трех человек; они не спеша направились к русским (Оксана ведь тоже считала себя русской). Так что подходивших итальянцев профессор успел рассмотреть очень внимательно.

Впереди шел плотный низкорослый парень с густой гривой черных волос. Взгляд его был тяжелым, неприемлящим перемен, которые могли принести с собой пришельцы.

Справа от него с трудом вышагивала по траве высокая сухощавая девушка. Эта была блондинкой; ровные жидкие пряди волос свободно спадали на плечи и лоб. Она даже споткнулась, подходя к группе гостей, потому что передвигалась в туфлях на высоченной платформе. Да и костюм ее не располагал к таким прогулкам. Эта брючная пара была не чета той, в какой прибежала к ним Оксана. Явно очень дорогая — из тех, которые, как предполагал Алексей Александрович, и называют эксклюзивными. Здесь, в пойме, рядом с туловищем убитого животного, он смотрелся скорее нелепо. Романов сказал бы, что незнакомка такую дорогую вещь одела впервые. И девушке она не очень подходила, что явно отметила израильтянка, усмехнувшись почти незаметно. Но женщины такое наверное чувствуют на подсознательном уровне, и Романов понял, что Оксана, не произнеся еще ни одного слова, приобрела здесь смертельного врага. Впрочем ей было на это наплевать, и профессор понимал ее — ведь рядом стоял полковник Кудрявцев, непревзойденный боец, которому даже такой противник, как.., м-да…

Профессор внимательно осмотрел третьего итальянца; он бы скорее назвал его греком — одним из тех древнегреческих олимпиоников, что когда-то соревновались с самим Гераклом и, возможно, побеждали его. Во всяком случае, в таком поединке сам Романов поставил бы именно на итальянца.

На этого двухметрового красавца с внешностью и фигурой древнегреческого бога, босого, одетого лишь в короткие шорты, смотрели все; лишь Оксана нервно переводила взгляд с него на полковника и обратно; потом облегченно вздохнула, видимо подумала, что лучше ее Александра нет никого, и уже смотрела на гиганта с некоторым пренебрежением.

А больше всех итальянцев — даже больше самого красавца — лучился довольством коренастый крепыш.

— Это мой Марио, Марио Грассо… Хорош? — заявил он, нарушая весь план переговоров, который вчерне набросали русские.

Столько властной уверенности, хозяйского уничижения собралось в этом слове, что Алексей Александрович невольно вспомнил предков этого итальянца — древнеримских патрициев… и их рабов. Вот таким же рабом, наверное считал этого гиганта предводитель итальянцев. А тот смотрел на патрона с обожанием. Так пятилетний ребенок смотрит на отца — большого, сильного, умного. И этот его взгляд, и поистине собачью преданность, выказываемую при чужих людях, профессор попытался объяснить отсутствием большого ума: «Сила есть — ума не надо!», — но что-то здесь было иное, непонятное…

— Хорош, — согласился полковник. В его возгласе было искреннее восхищение красотой сильного мужского тела и, пожалуй, какое-то предвкушение — а каков ты на самом деле, парень?

Он шагнул вперед, к Марио и тот улыбнулся Кудрявцеву доверчиво и с любопытством, так что профессор опять невольно подумал о пятилетнем ребенке.

А командир ткнул пальцем в бицепс (или как там называется эта мышца — Алексей Александрович в анатомии не был силен); потом его рука переместилась на широченную грудь Грассо, которая располагалась как раз напротив глаз полковника. Под твердым пальцем, который определенно нажимал в нужные точки, разбухали тугие валики мускулов и Александр Николаевич довольно кивал головой.

— Слишком довольно, — подумал Романов, не успевая заметить, куда же ткнул Кудрявцев в очередной раз пальцами, сложенными теперь вместе наподобие птичьего клюва.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 100
печатная A5
от 526